Малина для Марьи

В то лето затяжные дожди сменялись удушливой жарой, а к августу на деревню и вовсе налетела буря с градом. Окна и теплицы не пострадали, а вот про урожай можно было забыть напрочь.

Но Назара беспокоило другое: соседка Марья уже вторую неделю не выходила из дому.

Старик постучал в низкую дверь и вошёл без приглашения. Марья сидела за столом у окна, безучастно глядя на палисадник, заваленный упавшими ветками старой яблони.

В доме пахло сыростью и застарелым горем.

— Привет, соседка, — тихо сказал Назар, присаживаясь на край скамьи. — Захворала, что ли?

— Хуже, — еле слышно произнесла Марья. – Нет у меня больше сил, Назар. Сижу вот и думаю: вся моя жизнь как этот побитый градом огород. Что ни вспомню, всё не так: не туда поехала, не того послушала, не то сделала. Вся жизнь наперекосяк, и исправить уже ничего нельзя. А тут ещё град этот… Даже природа, как наказание… Я ж хотела солений накатать, да детям в город отвезти…

Назар молчал, сочувственно кивая. А потом аккуратно достал из холщовой сумки и поставил на стол стеклянную банку. Она была доверху наполнена крупной, ароматной, лоснящейся от сока малиной. В полумраке избы ягоды показались маленькими рубинами.

— Ты как, с молоком или со сметаной любишь?
— Со сметаной, — пробормотала Марья.
— Ну, тогда неси, — произнёс старик с лёгкой улыбкой. – Отведаем последний привет лета.

Вернувшись из сеней с крынкой сметаны, Марья не переставала удивляться:
— Это откуда же? У всех в деревне малинники после бури подчистую срезало, одни голые стебли торчат.

— А это особенная история, — улыбнулся Назар. —Я ещё весной под баней заприметил росток. Тогда вырвать рука не дотягивалась. А потом подумал, что сам загнётся – туда же солнце не попадает.

Потом, гляжу, он в пол снизу упёрся и пополз, значит, к краю, к свету. А у меня ж там с тыльной стороны крапива. В рост. Всё забивает. И что ты думаешь? Он в неё воткнулся, но не стал буровить, а пошёл вверх! Ровнёхонько вдоль стены. Мне прям любопытно стало – растения неразумная, а, видишь ты, упирается в преграду и поворачивает…

Назар взглянул на Марью, а та, казалось, забыла на стол накрывать – сидела и слушала, как заворожённая.

— Так я это к чему, — продолжал Назар, — получается, вырос он аккурат под самым скатом крыши. С одной стороны его стена бани подпирала, с другой — крапива. Кривой куст получился, причудливый, не по правилам растущий. Но когда град случился, крыша бани его прикрыла.

Я утром выхожу – мать честная! Крапивные бодыли лежат, как скошенные, а куст стоит, ягодами семафорит.
Вот тебе принёс… Я ж думал, может, простуда какая приключилась…
 
Назар пододвинул банку ближе к женщине. Марья осторожно коснулась тёплого стекла, и на глаза навернулись слёзы — на этот раз другие, светлые.

— Мы часто судим себя за то, что выросли «не там» и свернули «не туда», — мягко произнёс Назар, глядя на Марью. — Смотрим назад и оплакиваем свои изломы, называя их ошибками.

Но кто знает, Марья... Может, то, что мы ломались да гнулись, как раз и спасло нас в ту бурю, где правильные да прямые деревья с корнем вывернуло? Просто изнутри своей беды мы не всегда можем это разглядеть…

— Спасибо тебе, Назар, – наконец, словно очнувшись, произнесла Марья. — Ты чай-то будешь?
— Не откажусь. А потом пойдем ко мне… У меня с прошлого года в погребе есть пара банок с огурцами да помидорами. Будет, что детям передать…