Нас рать!

(Вспоминания о слове, которое меня когда-то страшно напугало.)

Мир изменился. Когда лет двадцать назад я прочитал в одном из постов, как какой-то человек оценил мнение другого человека как «высер» - я был шокирован. Мне казалось, что этого человека, допустившего такое выражение в соцсети, как минимум, оштрафуют, а то и могут арестовать...

Прошло каких-то двадцать лет, и я уже спокойно называю одного известного автократа йоб#утым людоедом, а известного нарцисса - педофильской сRанью. И ни одна струнка не шелохнется в моей душе.

И вот что по-настоящему удивительно. Не смелость формулировок – к ним я как журналист привык. Не огрубение лексики – она, как и асфальт, просто отражает плотность движения. А именно это отсутствие вибрации. Раньше внутри была целая арфа: каждое громкое слово задевало струну, каждая чужая грубость отзывалась фальшивой нотой. Я был как музыкальный инструмент с повышенной чувствительностью – тронешь, и звенит.

Теперь – тишина. Не потому что я оглох. А потому что оркестр играет без остановки. Если двадцать лет подряд в ухо дует информационный вентилятор, организм мудро перестаёт реагировать на каждую пылинку. Это не бесчувственность – это режим энергосбережения души.

Когда-то мне казалось, что язык обязан быть чистым, как лабораторная посуда. Сейчас понимаю: язык – это скорее коммунальная кухня. Кто-то жарит котлеты, кто-то спорит о геополитике, кто-то матерится, кто-то читает мораль. Запахи смешиваются. И если реагировать на каждый аромат как на вторжение в личное пространство, можно никогда не поесть.

Я изменился не в сторону грубости – в сторону понимания. Раньше каждое слово казалось событием. Теперь – всего лишь проявлением. Люди произносят грубые слова не потому, что мир рухнул, а потому что у них болит, бесит, пугает или просто хочется быть услышанными громче остальных. Это не апокалипсис речи, это её рыночная площадь.

И всё же тишина внутри – это странная вещь. Она может быть признаком зрелости, а может – усталости. В свою "юношеские" 70 с гаком я ещё не решил, что из этого моё. Возможно, это просто прозрение: государства не падают от комментариев, репутации не рушатся от эпитетов, а история не меняет курс от одного поста.

Моя «ни одна струнка» – это, может быть, отказ драматизировать собственную реакцию. Я больше не главный герой собственного морального триллера. Мир не обязан соответствовать моему «чувству прекрасного». И, что важнее, я не обязан каждый раз внутренне вскакивать и требовать немедленного вмешательства высших сил.

Помню, в журналистской молодости я верил в слово как в некую инстанцию – строгую, но справедливую. Сейчас понимаю, что инстанция – это алгоритм, а справедливость – вопрос модерации. И от этого даже легче. Потому что если раньше я ждал, что кто-то наведёт порядок, то теперь понимаю: порядок – это просто договорённость, которую никто не подписывал.

Мир меняется. Я – тоже. И, возможно, самое взрослое в этом всём – не свобода говорить резче, а свобода не вздрагивать.

Иногда зрелость – это не громкое «как вы смеете», а тихое «ну да, понятно».

И в этом «понятно» больше философии, чем в тысяче возмущённых струн.