ОНИ. продолжение5

    Глава 6. Пётр Филиппович.
    
     В комнате с задёрнутыми занавесками на диване, раскинув руки в разные стороны, лежал полураздетый человек. Тельняшка, явно давно не стиранная, была вздёрнута и обнажала небольшой живот. Старые матросские рабочие штаны охватывал кожаный ремень с бляхой, на которой красовался якорь с большой советской звездой посередине. Ступня правой ноги была без носка — он, паршивец, можно сказать, стоял рядом с диваном и издавал гремучий запах мужской силы, от которого некоторые слабые духом падают в обморок. Второй носок находился на штатном месте и закрывал не только ступню левой ноги, но и нижнюю часть голени. Только большой палец всё пытался выскочить из носка и белым флажком выглядывал на свет.
Руки человека, большие, сильные, были, как картины, украшены синими татуировками, причём в них не читалась какая-то одна тематика, в рисунках был живой бунтарский отклик эпох. Так, на левой руке ближе к плечу было изображение Жанны д’Арк с мечом наперевес, рубившей врагов короля, ниже была наколота большая лилия и подпись: «Я тебя никогда не забуду». На правой руке, свисавшей с дивана, на кисти, была надпись, очевидно сделанная очень давно, — «Петя», выше была нарисована башня Крепости и год 1917 с надписью: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!».
Лицо лежащего было круглое, охваченное трёх-четырёхдневной щетиной, брови чёрные, густые, волосы на голове, давно немытые, были сбиты в комья с проступающей сединой. Рот спящего на вдохе и на выдохе производил такие звуки, что не каждый симфонический оркестр мог бы это повторить, от раскатов некоторых из них вибрировали стёкла.
Комната, в которой отдыхал этот уставший человек, в сумерках походила на кубрик шхуны XIX века. Кроме дивана, в комнате присутствовал шифоньер с полуоткрытыми дверцами, из зева которого выглядывали мужские вещи: некоторые висели на вешалках, но многие просто величественной грудой лежали на полках правого отделения шкафа. У дальней от входа стены стоял письменный стол с придвинутым впритык кожаным креслом. На столе был относительный порядок: ровной стопкой лежала чистая писчая бумага, книги были сложены в правом дальнем углу, а посередине, ближе к стене, стоял письменный прибор — в нём ровненько, как по ранжиру, лежали ручки и карандаши с остро заточенными концами грифеля. В центре стола был развернут чертёж с какими-то схемами, пестревшими карандашными пометками и записями. В правом нижнем углу чертежа была небольшая рамка, в которой жирным шрифтом было отпечатано: MARK-17.
В углу комнаты, возле входной двери, стояли два чемодана одинакового размера. Впрочем, стоял только один - второй лежал полуоткрытым, и из него хвостиком торчал кусок синей ткани, похожий на край толстого свитера.
Из окон через шторы пробивался дневной солнечный свет. За дверью послышалось шуршание и чьи-то медленные шаркающие шаги, дверь со скрипом и каким-то подвыванием открылась. В комнату вошла маленькая сухонькая старушка в белой ситцевой рубашке в горошек с короткими рукавами и длинной по щиколотку светло-серой флисовой юбке. Волосы её были аккуратно собраны в хвост.
Так повелось, что о возрасте женщины вслух не говорят. Но, глядя на эту старушку, на её натруженные руки, понимаешь: она видела многое — и ту страшную войну, что последней прошла по этой земле. И, похоже, видела не как ребёнок, а как взрослый человек.
Слава богу, война давно закончилась, но она принесла горе многим народам, и отголоски этого несчастья ощущаются по сей день.
Старушка подошла к спящему, села рядом на табуретку и начала гладить его по голове, приговаривая:
— Петюня, сынок, вставай! Вставай, там за тобой ребята пришли, вставай! — уже громче проговорила она.
Мужик закряхтел и медленно начал подниматься с дивана. Он сел и обхватил голову двумя руками.
— Ужас, как болит голова! — произнёс он.
Потом правой рукой пытался нащупать что-то под диваном, и не найдя ничего, произнёс:
— Мама, дай попить!
Старушка тем временем раздвигала шторы, впуская в комнату солнечные лучи:
— Сейчас, Петенька, сейчас я принесу тебе воды.
Выйдя на крыльцо с пустым ведром, она засеменила в сторону колодца.
— Матрёна, ты куда? — спросил старик, сидевший у крыльца и мастеривший что-то на дубовой чурке топором и рубанком.
— Да вот, Петюня водички попросил с колодца холодненькой, я ему принесу, пусть попьёт, пока мужики его ждут.
— Ась? — скривив рот, произнёс старик. — Ты, дура старая, его не водой надо поить, а оглоблей через плечо надо гонять, чтобы дурь уходила, и жрать не давать, пока уму-разуму не наберётся! — старик намекал на возраст сына.
В это время из дома, слыша бухтение старика, вышел, пошатываясь, Пётр.
— Мам, я сам принесу воды из колодца! — крикнул он ей вслед и начал спускаться с крыльца. — Батя, ты прав, бить меня больше надо было в молодости, а ты, видно, жалел, поэтому таким я и вырос!
Пётр увидел мужиков, которые сидели в саду за столом. Они явно были чем-то встревожены. Кивнув им, произнёс:
— Сейчас, мужики, умоюсь и поговорим.
Быстрым шагом подошёл к колодцу, забрал ведро у матери и сказал:
— Я сам, спасибо. Прошу, приготовь с собой что-нибудь поесть, похоже, дома позавтракать я не смогу.
Вытащив из колодца несколько вёдер воды, Пётр вылил их все на себя, предварительно раздевшись до трусов. Приняв утренние водные процедуры, Пётр быстро оделся в то, что ему принесла мать, и подошёл к мужикам, которые его ждали. На нём была чистая белая рубаха и выстиранные до блеска парусиновые штаны.
— Ну, что случилось? Что примчались втроём, тем более в воскресенье, в мой законный выходной?
— Филиппович, понимаешь, тут такое дело, — заговорил бородатый парень, сидевший в торце стола. — Беда в порту: капитан порта остановил всё движение, суда не могут ни заходить, ни выходить из порта. На канале немецкий самоотвозной трюмный земснаряд SEGERT поднял при дноуглублении фарватера в районе входных молов, ближе к южной части, глубинную мину. Она зажата у него в трубе грунтоприёмника.
— Ну и что, а мы здесь при чём? — перебил рассказчика Пётр. — Это дело военных сапёров, а мы — отдел по разминированию гражданской организации. Входные ворота относятся к военному флоту, пусть они и упражняются.
Пока мужики вели разговор за столом в саду, дед начал подкашивать мелкие клочки травы старой косой, всё ближе подбираясь к сидевшим и прислушиваясь к их разговору.
— Понимаешь, Пётр Филиппович, — явно с большим уважением продолжал бородатый, — были вояки - и морские сапёры, и сухопутные, все сказали, что мину трогать нельзя: она глубинная, сброшена, похоже, с самолёта и предназначалась для подводной лодки. Взрыватель взвёден, в любую секунду может быть взрыв.
 Капитан немецкого судна, ссылаясь на международные морские законы, бросил якорь там, где поднял мину, и не хочет даже слышать о том, чтобы куда-либо двигаться. Пётр Филиппович, ты у нас лучший спец по разминированию, все на тебя ссылаются и все требуют твоего заключения и участия.
     Тут со стороны дороги послышался шум моторов - к усадьбе подъехали две чёрные машины. Из первой вышел в морской форме, вышитой золотом, адмирал. Впереди него, открывая дверь, шёл адъютант. Из второй вышли еще несколько человек, тоже в рангах высшего комсостава, и начали подходить к калитке. Адмирал, подойдя к воротам, громким командирским голосом крикнул:
— Есть кто дома?!
Все находившиеся внутри двора опешили, увидев за забором такую внушительную делегацию. Первым очнулся дед: откинув косу, он с неожиданной прыткостью открыл калитку и, вытянувшись по стойке смирно, прокричал:
— Так точно, вашбродь, господин... ой, товарищ адмирал, все дома!
— Сразу видно старого вояку! — пожимая руку и улыбаясь, произнёс адмирал, заходя во двор. — Для тебя, старик, нет «бродь» и нет «господ», есть только товарищь.
Увидев мужиков, адмирал сразу же пошёл к ним. Подойдя к столу, поздоровался со всеми за руку и присел на скамейку рядом с Петром. Снял фуражку и платком, оказавшимся каким-то чудом у него в руке, начал вытирать внутреннюю часть, возле козырька.
— Ну что, Пётр Филиппович, — с порога начал адмирал, — выполнишь работу? Вижу, мужики тебе рассказали, что случилось.
— Не знаю, Владимир Петрович, я же в МЧС, а это гражданская структура, а тут дело Военно-морского флота. Пять лет как ушёл в отставку и снял погоны.
— Да знаю я всё! — раздражённо перебил его адмирал. — Увы, кроме тебя, бывшего командира минно-сапёрного полка флота, никто не имеет такого опыта в разминировании сложных бомб и мин, тем более глубинных, еще и с замедленными детонаторами. Поэтому и приехал с такой большой свитой: тут тебе и твой сменщик — капитан первого ранга Самсонов,и другие командиры. Если сам не можешь обезвредить мину, то, может, подскажешь кого-то одного или группу, кто может отработать и снять детонатор с мины?
— Неужели на всём флоте нет спецов, которые могли бы разоружить мину? — задал вопрос Пётр.
— Да посылал я несколько групп из самых опытных, приехали с ответом: нужно взрывать на месте. А как взрывать на месте? Что, вместе с судном, причём под немецким флагом? Плюс капитан - упрямый немец. Ссылается на морскую конвенцию и никуда не хочет отводить судно. Бросил якорь, заглушил машину и стоит в месте, где поднял мину. Весь экипаж судна на борту, они отказываются покидать судно. А она, зараза, торчит у него в трубе, вот фото.
Адмирал вытащил из внутреннего кармана кителя несколько фотографий. На них был земснаряд, выкрашенный как пасхальное яйцо. Сбоку - полуспущенная труба, по которой идёт пульпа в трюм судна. Грунтоприёмник, похожий на открытую пасть дракона с нижними и верхними железными клыками, с помощью которых рыхлится грунт. И вот в этой пасти на фото была видна торчащая мина, которую этот дракон не смог проглотить. Мина-бомба имела каплевидную форму. Лежала в жерле грунтоприёмника полуразвёрнутая, с заострённым носом в сторону трубы, уходящей в трюм. Толстое брюхо находилось в ложе, а конический хвост с перьевыми стабилизаторами выглядывал наружу. Она разлеглась в жерле основного элемента землесоса, как толстая девка, ждущая своей очереди в порыве любви.
— Да-а... — присвистнул Пётр Филиппович, внимательно разглядывая фото. — Нет, никого не буду советовать вам, товарищ адмирал, на разминирование поеду сам. Слушайте, там на мине какая-то надпись краской выведена, на фото плохо видно, — продолжал Пётр, — на месте разберусь. Видно, письмо из прошлого.
Дед, стоящий за спиной сына, надев очки, тоже внимательно разглядывал изображение и всё хмурил брови.
— Ну и добренько! — заулыбался адмирал. — Ну что, Филип Макарыч, ты почему так скудно гостей встречаешь, даже чайку не нальёшь? — обратился он к деду.
— Ох, я старый! — дед аж подпрыгнул, реагируя на слова адмирала. — Сейчас, сей секунд! Мои родненькие, дед исправит эту оплошность! Матрёна, Матрёна! — закричал дед и, прихрамывая, побежал из сада в сторону дома.
Вдали из сеней слышалась перебранка стариков: жена отвечала на укоризненные слова мужа, что уже давно всё приготовила, только ждала его, чтобы накрыть на стол.
На столе в саду быстро появилась наполненная доверху глубокая тарелка варёной картошки, от которой шёл тёплый пар, издавая запах свежего подсолнечного масла. Появились тарелки с разными солениями: огурцами, большими лопнувшими продолговатыми помидорами, квашеной капустой, посыпанной тонко нарезанным луком. На других тарелках лежало сало, домашняя колбаса, варёные яйца, свежий лук и чеснок. Хозяйка в угол стола поставила большой кувшин с ядрёным квасом, от которого исходил запах хлеба, и принесла другие яства, которые обычно подают на стол для дорогих гостей в деревнях.
Пока хозяева накрывали, адмирал встал и дал команду присутствующим военным уезжать в штаб флота. Подошел к старушке и попросил отдельно от всех накормить адъютанта. Однако молодой старший лейтенант отказался есть, выпил стакан парного молока и ушёл в машину ожидать адмирала.
Сидевшие за столом мужики начали трапезничать. Со стороны подвала к обедавшим медленно начал подходить Филипп Макарович, держа левую руку за спиной и прищурившись смотря на адмирала.
— Ты что там прячешь, старик? — спросил адмирал, держа вилку с куском колбасы в левой руке.
— Да вот, товарищ командир, может, ребятки вместе с вами попробуют мою беленькую? Чистая слеза, сам гнал на пшенице, без дрожжей! — дед на вытянутой руке показал литровый графин, наполненный прозрачной жидкостью.
— Не-е, старик! — протяжно ответил офицер. — Парням вместе с твоим сыном предстоит сегодня сложная работа, а вот мы с тобой попробуем беленькую!
Старик, обрадовавшись, присел напротив военного и начал наливать жидкость гостю. Наполнив наполовину гранёный стакан, старик остановился.
— Ты что, дед, тормозишь? Лей до краёв! — улыбнулся адмирал.
Дед с озорной ухмылкой потянулся наливать и себе. Но тут рядом появилась жена и толкнула его локтем вбок, когда стакан был наполнен едва  до половины.
Старик, смущаясь, поднял неполный стакан с самогоном. Адмирал понимающе улыбнулся и, чокаясь, произнёс:
— Ну что, дед, пусть это будет последняя мина той проклятой войны. Я желаю парням удачи в их предстоящей нелёгкой работе.
Адмирал медленно, большими глотками, как будто смакуя, начал пить жидкость. Осушил стакан и не поморщился, потом поставил его на стол и, взяв солёный огурец, произнёс:
— Знатная у тебя водка, старик, давно такую добрую не пил.
— Так заезжайте, товарищ адмирал!
— Времени нет, старик, службу нести надо, — ответил офицер, закусывая.
После этого он резко поднялся, надел форменную, с «крабами», расшитую фуражку. Взмахнув правой рукой, отдал присутствующим честь и произнёс на прощание:
— Честь имею!
Дойдя до калитки, позвал Петра. Несколько секунд они о чём-то говорили, потом адмирал укатил в большом чёрном лимузине.
Мужики тоже начали собираться. Пётр вышел из дома, неся в правой руке большой чемодан с инструментами. На крыльце его провожала мать, вытирая слёзы уголком платка.
— Будь осторожен, сынок, — она обняла его за голову и поцеловала.
— Мам, перестань, перед мужиками неудобно, я же не ребёнок, и что — первый раз чтоли?
Подошёл, сильно прихрамывая на правую ногу, отец:
— Ты, если что, не рискуй, сынок. Если нельзя разминировать, то дай команду, чтоб взрывали на месте. Ну что поделаешь, пусть пострадает немецкое судно. Они и так столько мин оставили на этой земле, вот на свою мину и нарвались.
Пётр, немного нагнувшись, ответил старику:
— Да нет, батя, мина не немецкая, а наша, причём глубинная, сброшенная с самолёта во время войны. Она почему-то не взорвалась.
Старик, услышав слова сына, немного отшатнулся назад и побледнел:
— Как наша?
— Наша, батя, наша. Там даже надпись на кириллице видна. Похоже, бомбардир или лётчик ошибся. Приеду — расскажу.
Филипп Макарович резко шагнул к сыну и очень крепко обнял его:
— Не рискуй, сынок, — произнёс старик, прижимая сына, в его словах слышался страх.
— Ты чего, батя? Всё будет хорошо, — произнёс Пётр и, тихонько отстранив старика, пошёл к машине, в которой ждали его товарищи.
Машина быстро покатила по дороге, её провожали две пары встревоженных глаз. Спустя какое-то время старик повернулся и медленно, заложив руки за спину и прихрамывая, побрёл в сторону сада. В его голове роились тяжелые мысли и воспоминания о той проклятой войне.

    Глава 7 Тёзка.