Глава 8. Принадлежащая театру

Глава 8. Принадлежащая театру

     Огонь обступил её со всех сторон, но Люба не чувствовала жара. Она стояла в центре огненного вихря, и пламя, вместо того чтобы сжигать, словно разматывало перед ней ленту времени, вспыхивая ярче с каждым воспоминанием.

     И она вспомнила.

     Вот она, маленькая, худенькая девочка с русой косичкой, которой едва исполнилось шесть. Она держится за подол матери, пряча лицо в грубую ткань пелагеиной рубахи. Они идут по длинному, гулкому коридору, в руках у Пелагеи вёдра и тряпки – они пришли мыть полы в театре графа Васильева-Левашова.

     – Не бойся, Верочка, – шепчет мать, и её голос дрожит. – Мы быстро управимся. Только не шуми, не мешай репетиции.

     Но Вера не боится. Она поднимает голову, и глаза её расширяются. Сквозь приоткрытую дверь репетиционного зала льётся свет, и в этом свете кружатся фигуры. Женщины в пышных юбках, мужчины в камзолах. Они говорят на каком-то странном, певучем языке, смеются, плачут, обнимаются. Вера замирает, прижавшись к косяку, и не может оторвать взгляд.

     – Мам, а кто это? – шепчет она.

     – Это актёры, Верочка. Крепостные, как и мы. Господин граф позволил им играть.

    – А мне так можно?

     Пелагея усмехнулась, но в её глазах мелькнула тень:

     – Не тебе, дочка. Не нам с тобой.

     Но судьба распорядилась иначе.

     Прошло два года. Вере было восемь, когда в театре заболела актриса, игравшая маленькую служанку в дивертисменте. Режиссёр рвал и метал, бегал за кулисами, хватался за голову. И тут Вера, которая пришла с матерью опять мыть полы, увидела его.

     – Эй, девка! – крикнул он, ткнув в неё пальцем. – Ты читать умеешь?

     – Умею, батюшка, – тихо ответила Вера.

     Мать тайком по вечерам учила её читать.

      – А по-французски?

     –- Не... не умею.

     – Ну и не надо. Там всего одна  фраза. Выйдешь, скажешь "Мон дью" и убежишь. Поняла?

     Вера кивнула, и сердце её колотилось так, что казалось, сейчас выпрыгнет.

     В тот вечер она стояла за кулисами, в дешёвом ситцевом платьице, которое ей сшили за час до спектакля. Когда настал её выход, она шагнула на сцену, и свет софитов ослепил её. Она увидела зал, полный людей, и на мгновение замерла. Но потом она увидела мать в третьем ряду. Пелагея сидела, вжавшись в кресло, и молилась, шепча что-то беззвучно.

     Вера сделала шаг. Она сказала "Мон дью",  и в этом слове было столько детского испуга, столько искреннего изумления, что зал ахнул. Она убежала за кулисы, и за её спиной разразились аплодисменты.

     Граф Васильев, сидевший в центральной ложе, медленно встал. Он посмотрел на сцену, потом на режиссёра, потом на кулисы, за которыми пряталась Вера.

     – Кто эта девочка? – тихо спросил он.

      – Крепостная ваша, граф. Пелагеина дочь.

     – Приведите её ко мне.

     В тот же день Веру привели в кабинет графа. Он смотрел на неё долго, молча, а потом сказал:

     – Ты будешь учиться. Тебя будут учить музыке, танцам, языкам. Ты станешь актрисой. Понимаешь, что это значит?

     – Да, граф, – прошептала Вера, и в её глазах загорелся огонь.

     – Это значит, что ты больше не крестьянка. Ты принадлежишь театру. И мне.

     С того дня началась её новая жизнь. Учитель французского, сухой старичок-эмигрант, учил её произносить слова так, чтобы они звучали как музыка. Учитель танцев, толстый итальянец, ставил ей ноги, заставляя повторять па до кровавых мозолей. Учитель музыки, полуслепой старик, учил её слышать не ноты, а то, что между ними.

     И Вера училась. Она впитывала знания, как губка. К шестнадцати годам она говорила по-французски лучше, чем многие дворянки. Она танцевала так, что зал замирал. Она пела так, что плакали даже те, кто не понимал слов.

     Но главное, в ней было что-то ещё. Что-то, что нельзя было выучить. Мать, Пелагея, говорила ей:

     – В тебе, дочка, дар. Не от меня, от бабушки твоей. Она тоже такая была. Люди к ней тянулись, как мотыльки на свет. И ты такая. Береги этот дар, Вера. И бойся его.

     Вера не понимала, чего бояться. Она выходила на сцену, и зал принадлежал ей. Мужчины сходили с ума, женщины завидовали. Граф дарил ей драгоценности, но она их не носила.

***

     Огненный вихрь вокруг неё закрутился сильнее. Люба-Вера  почувствовала, как воспоминания обрываются, и впереди, за стеной пламени, её ждёт что-то ещё. Что-то, что объяснит, почему на медальоне три имени. Почему третье не успели написать.

     И почему она, Любовь Ивановна из двадцать первого века, должна была вернуться сюда, в этот огонь, чтобы вспомнить.