Ноктюрн для одного окна и двух халатов

(Трагикомедия в двух актах)
Действующие лица:

АРКАДИЙ — мужчина лет сорока пяти. В пиджаке, который помнит еще нэп. В руках держит букет слегка увядшей редиски и официальное заявление в двух экземплярах, написанное на обороте продуктовой чековой ленты.

МАРИНА — женщина неопределенного возраста. Сидит на подоконнике первого этажа. На ней халат в крупный горошек. В руке — чашка с чаем и газета с кроссвордом, которой она, при желании, может и укрыться.
(Ночь. Двор. Где-то далеко лает собака, но тут же понимает, что это бессмысленно, и замолкает. На кухне третьего этажа с грохотом падает чугунная сковорода, но никто не выходит — все привыкли. АРКАДИЙ подходит к окну, откашливается, поправляет пиджак и стучит костяшками пальцев по раме. Звук такой, будто стучат не по дереву, а по чьей-то судьбе.)
 
АКТ ПЕРВЫЙ
АРКАДИЙ (торжественно, но шепотом, чтобы не разбудить участкового): Гражданка Марина! Отодвиньте в сторону занавеску и внемлите голосу природы!

МАРИНА (не открывая глаз, медленно отпивает чай): Аркадий, говорите тише. У меня от одного вашего тембра уже начинает линять кот. И вообще, почему вы стучите? Окно не заперто. Но это не значит, что я обязана вас впускать. Говорите прямо через раму.

АРКАДИЙ (держит букет редиски перед собой, как щит): Марина... Мариночка. Я пришел к вам с инспекцией.

МАРИНА: С какой еще инспекцией? У меня сегодня суббота. В субботу санитарная инспекция не ходит. Тем более по окнам. И квартплата у меня оплачена.

АРКАДИЙ: Я пришел с инспекцией вашего сердца. И за вашей рукой. И за сердцем. И, если позволите, за вашим диваном. У меня, Марина, спина болит на своем. Матрас пружинный, а душа мягкая. Они друг друга не понимают. Создается конфликт оснований.

МАРИНА (вздыхает, ставит чашку на газету): Диван я вам не дам. Он скрипит. И вообще, Аркадий, вы же понимаете... мы не можем быть вместе.

АРКАДИЙ (роняет редиску): Почему?! Из-за буржуазных предрассудков? Из-за того, что я не член профсоюза? Или, может быть, дело в том, что я не член вашего кружка строгой регламентации быта? Так я вступлю! Я завтра же вступлю! Я буду платить взносы до самой пенсии! Я даже буду сдавать макулатуру!

МАРИНА: Дело не в профсоюзе, Аркадий. Дело в бабушке.

АРКАДИЙ: При чем тут моя бабушка?! Она же в деревне!

МАРИНА: Она варит варенье из огурцов. А я огурцы уважаю только в соленом виде. Это, Аркадий, идеологическое противоречие. Мы с вами не пара. Вы — сладкий огурец, я — соленый. Нас даже в одной банке не засолят. Рассол помутнеет, и соседи начнут сплетничать.

АРКАДИЙ (хватается за голову): Марина! Это ерунда! Бабушку я сдам в приют для передовых элементов. А варенье... варенье мы будем есть молча. С закрытыми глазами. Под одеялом.

МАРИНА: Молча мы едим, когда в доме нет хлеба. Аркадий, послушайте меня. Вы хороший человек. У вас, правда, хорошее сердце. Но у вас, простите, походка немного... как у человека, который наступил на грабли в темноте. А у меня нервная система. Я дергаюсь. А когда я дергаюсь, у меня из уха выпадает сережка, а у соседей трескаются обои.

АРКАДИЙ: (всплескивая руками, как человек, которому только что сказали, что его пиджак не модно): Я исправлюсь! Я буду ходить на цыпочках. Как шпион. Как диверсант! Как человек, который боится наступить на собственную тень!  Я буду красться к вашему сердцу, не шурша бумагой! Не дыша! Не существуя!

МАРИНА: А шпионы, Аркадий, не покупают кофеварки. А мне нужна кофеварка.

АРКАДИЙ: Марина... У меня есть кофеварка. Но она... она политически ненадежна. Она варит только буржуйский кофе. И иногда плюется.

МАРИНА: Вот видите. А я пью только наш, натуральный кофе. И то, если он не смотрит на меня косо. Аркадий, вы не понимаете. Любовь — это когда вы смотрите на меня и не видите, что у меня халат заправлен не в те брюки.

АРКАДИЙ: Так у вас же нет брюк! Это халат!

МАРИНА: Вот именно! Но вы должны делать вид, что это брюки. А вы, Аркадий, всегда говорите правду. Вы мне в прошлом месяце сказали, что у меня нос как у Пьеро. Я до сих пор в зеркало боюсь смотреть. Пьеро, Аркадий. Это не комплимент. Это диагноз. С этим в ЗАГС не ходят.

АРКАДИЙ (падает на колени, но аккуратно, чтобы не испачкать штаны): Марина! Я готов делать вид! Я всю жизнь делаю вид! Я на работе делаю вид, что читаю отчеты. Я в очереди делаю вид, что мне не нужно в туалет. Я готов делать вид, что ваш халат — это брюки! Я готов носить этот халат на себе! Я готов стать горошком!

МАРИНА (смотрит на него с нежностью и ужасом): Аркадий... Вы не понимаете. Есть вещи, которые важнее любви. Важнее горошка. Важнее халата.

АРКАДИЙ: Что может быть важнее любви?!

МАРИНА: Картошка.

АРКАДИЙ (замирает, колено зависает в воздухе): ...Что?

МАРИНА: Картошка, Аркадий. Как вы ее чистите?

АРКАДИЙ (робко): Сверху вниз. Ножом. От хвостика к носику. Срезая кожуру единой лентой, как капиталистическую экспансию.

МАРИНА (закрывает лицо руками, чай в чашке предательски дрогнул): Сверху вниз... Аркадий, вы же её всю изрежете. Картошку чистят от глазка к краю. Это закон физики. Это закон мироздания. Это, в конце концов, статья шестая Конституции! Если вы режете её сверху вниз, у нас начнется гражданская война. Вызовут наряд. Я этого не переживу. У меня и так психика держится на одном энтузиазме и дефиците йода.

АРКАДИЙ (встает, отряхивает колени, смотрит в пол): Марина... Я не могу жить по законам физики. Я живу по законам лирики.

МАРИНА: А лирика, Аркадий, не варит суп. Суп варит картошка. И если вы ее режете сверху вниз, я вас брошу. Еще до ЗАГСа. Я вас брошу на подходе к овощному отделу. Я скажу продавщице: «Заверните мне, пожалуйста, полкило картошки, а этого лирика выгоните».
(Пауза. Где-то далеко снова лает собака, но уже с укоризной. На третьем этаже кто-то открывает кран, и трубы начинают утробно гудеть, словно исполняя реквием.)

АРКАДИЙ (тихо): Значит, прощайте, Марина. Я пойду. Пойду чистить картошку сверху вниз. В одиночестве. Под аккомпанемент своего скрипучего матраса и гудения труб.

МАРИНА (мягче, тянется к нему): Постойте. Возьмите хотя бы халат. У меня второй есть. В горошек. Вам пойдет. Вы бледный. А то простудитесь под окном, а я потом буду слушать, как вы кашляете через вентиляцию.

АРКАДИЙ: Спасибо, Марина. Но я не заслужил. Я пойду. Я женюсь на соседке. Она чистит картошку по часовой стрелке. Только храпит, как паровоз, и коллекционирует фантики от конфет. Но я с этим как-нибудь справлюсь. В конце концов, паровоз можно перевести на электротягу, а фантики просто подшить к личному делу и не отсвечивать.

МАРИНА (вздрагивает, кутаясь в халат): Фантики? Аркадий, вы с ума сошли. Фантики — это содержание. А картошка — это форма. Вы с ней не сойдетесь. У вас будет конфликт формаций. Она вас заест бытовухой, а вы ее — своей лирикой.

АРКАДИЙ: Придется терпеть. Зато картошка будет почищена без претензий. (Аркадий берет с пола редиску, бережно кладет ее на подоконник, поправляя газету.)

АРКАДИЙ: Это вам. В салат. Только не режьте ее сверху вниз. Режьте поперек. Так она меньше плачет.

МАРИНА: Спасибо, Аркадий. Я ценю. И нитратов в ней, судя по цвету, нет.
(АРКАДИЙ поворачивается, чтобы уйти. Делает три шага. Останавливается. Оборачивается.)

АРКАДИЙ: И она, говорит, варит компот из сухофруктов правильно — сначала кладет яблоки, потом груши, а уже в конце чернослив. А не всё сразу, как я делал.

МАРИНА : (вздрагивает, халат предательски сползает с плеча): Компот? Аркадий, вы же не любите компот! Вы мне сами говорили, что компот — это жидкое варенье для слабых духом!

АРКАДИЙ: Говорил. Но она... она варит его с корицей. А я корицу уважаю. Особенно по праздникам.

МАРИНА : (нервно поправляет газету на подоконнике): Корицу... Аркадий, у меня тоже есть корица! Целая пачка! Я её ещё в прошлом году купила, когда думала, что буду печь шарлотку. Шарлотку я не испекла, потому что у меня формы нет, но корица есть! И она не просроченная!

АРКАДИЙ: Это хорошо, Марина. Очень хорошо. Но она ещё и носки вяжет. Шерстяные. С пяткой правильной.

МАРИНА : (вскакивает с подоконника): Носки?! Аркадий, вы что, замерзнуть боитесь? У меня есть одеяло! Полушерстяное! С кисточками! И я могу... я могу научиться вязать! Я же не безрукая! Я в третьем классе крестиком вышивала! Правда, получилось "Слава урожаю", а должно было быть "Мама", но это не считается!

АРКАДИЙ (смотрит на неё с удивлением): Марина... вы же меня прогнали. Вы сказали, что я картошку не так чищу.

МАРИНА (машет рукой, словно отмахивается от мухи): Да ладно вам, Аркадий! Картошка — это ерунда! Я преувеличила! Я просто хотела проверить, насколько вы настойчивы! Это такой... психологический тест! Вы его не прошли, но я готова дать вам пересдачу! В порядке исключения!

АРКАДИЙ : Но вы сказали, что у меня походка как у человека, наступившего на грабли.

МАРИНА: И это ерунда! Грабли — это сезонный инструмент! Осенью их убирают в сарай! А походка... походка у вас... оригинальная! С характером! У моей соседки Женьки походка от бедра, но зато она в дверь не проходит — всё косяки задевает! А вы, Аркадий, вы в любую дверь пройдете. Даже в ту, которую давно заколотили.

АРКАДИЙ: Но я сказал, что у вас нос как у Пьеро.

МАРИНА (машет рукой, но с хитрой, снисходительной улыбкой): Пьеро?! Аркадий, да мне даже приятно! Вы не оскорбили, вы, можно сказать, поставили благородный диагноз. Пьеро — это тонкая организация души, а не свекла, как у соседки с шестого. Пьеро, между прочим, под окнами поет, а не храпит, как ваш паровоз. Так что считайте это комплиментом.
 
АРКАДИЙ (начинает понимать, что происходит): Марина... вы противоречите сами себе. Пять минут назад вы говорили, что мы не пара. Что я сладкий огурец, а вы соленая.

МАРИНА (хватает чашку с чаем, но не пьет, а держит как аргумент): Аркадий, вы ничего не понимаете в диалектике! Огурцы... они же меняются! В процессе засолки! Сначала они соленые, а потом... потом они становятся маринованными! А маринованные огурцы — они с сахаром! Понимаете? С сахаром! То есть они становятся сладкими! Это закон химии! Закон превращения!

АРКАДИЙ: Но вы сказали, что рассол помутнеет.

МАРИНА (ставит чашку, начинает нервно ходить по подоконнику): Рассол помутнеет от предрассудков! А я предрассудки отменяю! Я их отменяю одним росчерком пера! Я вообще... я вообще готова есть сладкие огурцы! Если они... если они с корицей!

АРКАДИЙ (осторожно): Марина... вы же не любите сладкое.

МАРИНА (останавливается, смотрит на него с вызовом): А я полюблю! Я уже полюбила! Я вчера съела кусок сахарного пирога! Правда, он был черствый, и я его запивала чаем, но я съела! И мне понравилось! Мне очень понравилось!

АРКАДИЙ: Марина... вы лжете. Вы терпеть не можете сладкое. Вы мне сами говорили, что сладкое — это для детей и буржуазии.

МАРИНА (подходит к окну, смотрит ему прямо в глаза): Аркадий, я лгу. Я лгу, потому что... потому что я не хочу, чтобы вы женились на соседке! Она храпит! Она коллекционирует фантики! Она варит компот с корицей, но зато она в ванную ходит с газетой, а я... я хожу без газеты! Я экономлю бумагу! Я экономлю государство!

АРКАДИЙ (тихо): Марина...

МАРИНА (перебивает, тараторит): И потом, у неё халат в мелкий горошек! А у меня в крупный! Крупный горошек — это же классика! Это же стиль! Мелкий горошек — это для тех, кто боится жизни! А крупный — это для тех, кто живет! Кто дышит полной грудью! Кто... кто готов есть сладкие огурцы!

АРКАДИЙ (делает шаг к окну): Марина...

МАРИНА (хватает его за рукав пиджака): И ещё! У меня есть кофеварка! Натуральная! Она не плюется! Она варит кофе правильно! И я... я готова пить цикорий! Если вы будете пить его со мной! Я даже готова... я готова чистить картошку сверху вниз! Правда, я буду плакать, но я буду чистить!

АРКАДИЙ (смотрит на неё, потом на её руку на своем рукаве): Марина... вы только что сказали, что картошку обязательно от глазка к краю.

МАРИНА (крепче сжимает его рукав): А я передумала! Я теперь за сверху вниз! Сверху вниз — это же... это же поэзия! Это же лирика! Это же... это же как жизнь! Сначала хвостик, потом носик, а в конце — середина! А середина — это самое вкусное!
(Пауза. Аркадий смотрит на неё. Потом медленно, очень медленно начинает влезать в окно. Марина помогает ему, подтягивает за пиджак.)

АРКАДИЙ (уже внутри, отряхивается): Марина... а как же бабушка? Как же варенье из огурцов?

МАРИНА (закрывает окно, поворачивается к нему): Бабушка... бабушка приедет. Она привезет варенье. И мы... мы съедим его вместе. С закрытыми глазами. И если оно будет сладкое — мы скажем, что оно соленое. А если соленое — скажем, что сладкое. Мы же теперь... мы же теперь одна банка.
(Вдруг за дверью слышны тяжелые шаги. Кто-то идет по коридору. Шаги останавливаются у двери. Марина замирает. Аркадий замирает.)

ГОЛОС ЗА ДВЕРЬЮ (соседки): Марина! Ты там? Я компот сварила! С корицей! Приходи!
(Марина смотрит на Аркадия. Аркадий смотрит на Марину. Тишина. Потом Марина медленно поворачивается к двери, откашливается и говорит громко, но уверенно)

МАРИНА: Не приду! Я уже пристрастилась к сладким огурцам! И к лирикам! И к картошке, почищенной сверху вниз! И если тебе что-то не нравится — иди к Женьке! У неё походка от бедра!
(Шаги за дверью удаляются, сопровождаемые возмущенным бормотанием. Марина поворачивается к Аркадию. Аркадий стоит посреди комнаты, букет редиски всё еще в руке.)

АРКАДИЙ: Марина... а компот... с корицей... это правда хорошо.

МАРИНА (берет у него редиску, кладет на подоконник): Аркадий, замолчите. Идите сюда. Наступайте на подоконник. Только аккуратно — он скрипит.

АРКАДИЙ : Марина... а если я завтра принесу зубную щетку... она будет рядом с вашей в одном стакане?

МАРИНА (стоит рядом, но на расстоянии вытянутой руки, словно между ними проходит государственная граница): Будет. Только не пойте при ней, Аркадий. Зубные щетки такого не любят. Они от этого съезжают.

АРКАДИЙ: Хорошо. Я буду молчать. Я буду молчать и смотреть на вас.

МАРИНА: Смотрите. Только не говорите, что у меня нос как у Пьеро.

АРКАДИЙ: Не скажу. Я скажу, что у вас нос как у... как у человека, который чистит картошку от глазка к краю.

МАРИНА (улыбается, поправляет прическу, впервые за вечер): Это комплимент, Аркадий?

АРКАДИЙ: Это диагноз, Марина. Самый лучший диагноз в мире.
(Свет медленно гаснет. Где-то на кухне третьего этажа снова падает сковорода, но теперь это звучит не как реквием, а как салют.)
Занавес.

ВТОРОЙ АКТ
Комната. Кухня. Стол, на нём чайник, две чашки, баранки на блюдце. Окно большое, распахнутое. За окном — намёк на двор, на жизнь, на что-то, что всё время происходит без нас.

ОН и ОНА. Он в майке и тренировочных, она в халате, но пока ещё в нормальном, не в горошек. Халат в горошек висит на гвоздике, ждёт своего часа. Это важно. Это ружьё. Точнее, халат.

ОН: Значит, живём.

ОНА: Живём.

ОН: Хорошо живём.

ОНА: Хорошо.

(Пауза. Оба смотрят в чашки. Потом друг на друга. Потом опять в чашки. Так смотрят люди, которые уже всё сказали, но ещё не всё сделали.)

ОН: Я тут подумал. Надо шторы.

ОНА: Зачем?

ОН: Как зачем. В конце концов, живём мы. Люди живут — у людей шторы. У нас окно, а штор нет. Непорядок.

ОНА: Так ты же сам говорил — я, говорит, люблю свет. Я, говорит, к свету шёл. Я, говорит, через это окно в жизнь твою вошёл.

ОН: Ну вошёл. Ну через окно. Ну люблю свет. А шторы всё равно надо. Потому что свет — это когда ты его сам впускаешь. А когда он сам прёт — это уже не свет, а самоуправство.

ОНА: Философ.

ОН: Живём вместе. Надо как-то.

ОНА: Надо.

(Он встаёт, подходит к окну, заглядывает вниз. Там, внизу, ничего особенного, но он смотрит долго, как будто там ответы.)

ОН: Я вот думаю — может, занавески? Занавески легче. Шторы — это уже капитально. Шторы — это как расписаться. А занавески — это, грубо говоря, сожительство.

ОНА: Мы же расписаны! Хоть и на словах, но расписаны. Ты сам говорил — мы на капитальном уровне.

ОН: Мы душой. Душой расписались. А так — занавески пока.

ОНА: Значит, занавески.

ОН: Занавески.
(Она встаёт, начинает убирать со стола. Он продолжает смотреть в окно.)

ОНА: Ещё холодильник бы.

ОН: Холодильник — это да. Холодильник — это серьёзно. Холодильник — это уже семья.

ОНА: А шторы?

ОН: Шторы — это быт. А холодильник — это будущее. В холодильнике оно, будущее, и лежит. В целлофане.

ОНА: Ты когда-нибудь нормально скажешь?

ОН: Я нормально. Я как раз нормально. Я всю жизнь ненормально, а теперь вот с тобой — нормально. Только холодильник нужен, чтоб нормально было не зря.
(Она останавливается с чашкой в руке. Смотрит на него. Он на неё не смотрит, он в окно. Это тоже важно.)

ОНА: Ты жалеешь?

ОН: О чём?

ОНА: Что через окно. Что не через дверь.

ОН: Я не жалею. Я просто думаю — окно оно ж не для входа. Окно оно для вида. А вход — это дверь. Дверь — это когда ты пришёл и остался. А окно — это когда ты пришёл и посмотрел. Понимаешь разницу?

ОНА: Понимаю.

ОН: Вот и я понимаю. Потому и говорю — шторы.
(Пауза. Она ставит чашку. Садится.)

ОНА: Знаешь, что мне в тебе нравится?

ОН: Что?

ОНА: Что ты ничего не обещаешь. Ты говоришь — живём. И живём. И всё. Никаких тебе «навсегда», никаких «до гроба». Просто живём. Это честно.

ОН: Это не честно. Это просто лень. Честно — это когда обещаешь и делаешь. А я не обещаю, чтоб не делать. Я сразу живу. Живу — это уже делаю.

ОНА: Философ.

ОН: Живём.

(Они улыбаются. Стук в дверь.)
(Оба замирают. Смотрят на дверь. Потом друг на друга. Потом опять на дверь. Стук повторяется. Настойчивее.)

ОНА: Кого это принесло?

ОН: Не знаю. Не ждём никого.

ОНА: Не ждём.
(Стук третий раз. Уже ногой, кажется.)

ОНА: Ладно. Открыть надо.

ОН: Надо.
(Она идёт к двери. Он остаётся у стола. Он не идёт к двери. Это важно. Он остаётся. Она открывает.)

(Входит ВТОРОЙ. Хорошо одет. Пиджак. Галстук. Портфель. Весь из себя. Такой, знаете, который всегда знает, где что лежит и почём.)

ВТОРОЙ: Здравствуйте.

ОНА: Здравствуйте.

ВТОРОЙ: Я, извините, без звонка. Но у меня, видите ли, дело. Дело важное. Дело, можно сказать, жизненное.

ОНА: Вы кто?

ВТОРОЙ: Ах да. Простите. Я — Виктор. Виктор Петрович. Мы с вами, можно сказать, знакомы. Заочно. Я, видите ли, вас люблю.
(Пауза. Такая пауза, что чайник бы закипел, если б был горячий.)

ОН (из-за стола) : Здрасьте.

ВТОРОЙ: Здравствуйте. А вы, простите?

ОН: А я живу здесь.

ВТОРОЙ: Здесь?

ОН: Здесь.

ВТОРОЙ: С ней?

ОН: С ней.

ВТОРОЙ (садится на табурет, как будто у него ноги подкосились) :  Вот тебе раз.

ОНА: Может, чаю?

ВТОРОЙ: Чаю? Да. Чаю можно. Чаю даже нужно. Я, знаете, шёл к вам три года. Три года шёл. Сначала просто смотрел. Потом думал. Потом решил. И вот пришёл. А тут — вы.

ОН: А тут — я.

ВТОРОЙ: А тут — вы.
(Она наливает третий чай. Ставит чашку. Садится. Теперь их трое. Трое за столом. Как в анекдоте, только не смешно.)

ВТОРОЙ: Я, собственно, зачем пришёл. Я пришёл сказать, что я всё. Решил. Я готов. Я, так сказать, с открытым сердцем и с закрытым портфелем. (открывает портфель, там — папка) Вот. Документы. Квартира. Машина. Дача. Всё честно. Всё нажито. Всё для неё.

ОН: Для неё?

ВТОРОЙ: Для неё.

ОН: А она знает?

ВТОРОЙ: Теперь знает.

ОН (ей) : Ты знала?

ОНА: Я догадывалась.

ОН: Догадывалась?

ОНА: Ну, кто-то писал. Письма. Я не отвечала. Но письма были. Хорошие. С ошибками, но хорошие.

ОН: С ошибками?

ОНА: С ошибками. Но от души.

ОН: От души с ошибками — это как?

ВТОРОЙ: Это когда чувство есть, а грамоты нет. Бывает. У меня вот чувство есть. А грамоты — нет. Я, знаете, три класса. А чувство — на всю жизнь.

ОН: На всю жизнь, значит.

ВТОРОЙ: На всю.

ОН: А я вот без чувства. Я просто живу. Без документов. Без дачи. Без ошибок. Просто живу. И всё.

ВТОРОЙ: Так не бывает.

ОН: Бывает.

ВТОРОЙ: Не бывает. Человек не может просто жить. Человеку надо — зачем. Надо — для чего. Надо — с кем. Иначе это не жизнь, а так. Существование.

ОН: А ты, значит, знаешь — зачем?

ВТОРОЙ: Знаю. Для неё.

ОН: А она знает?

ВТОРОЙ: Теперь знает.

ОН: (ей) Ты знала?

ОНА: Я теперь знаю.

ОН: А раньше?

ОНА: А раньше я просто жила.

(Он встаёт. Подходит к окну. Смотрит вниз. Долго. Все смотрят на него. Он — в окно.)

ОН: Знаешь, что я тебе скажу. Я вот тут стоял. У окна. И говорил. Говорил, говорил, говорил. Что жить хочу. С тобой. Что свет люблю. Что окно — это жизнь. И ты слушала. И соглашалась. И вот мы живём. И всё хорошо. И тут — он. С портфелем. С документами. С чувством. И с ошибками.

ВТОРОЙ: При чём тут ошибки?

ОН: При том. У тебя чувство с ошибками. А у меня жизнь без ошибок. Потому что я не пишу. Я не обещаю. Я просто делаю. А ты — пишешь. Ты обещаешь. Ты три года шёл. А я — три года жил. Разница.

ВТОРОЙ: И в чём разница?

ОН: В том, что ты пришёл. А я — здесь. Ты пришёл — и что? Ты пришёл — и всё? А я здесь — и всё. Понимаешь?

ВТОРОЙ: Не понимаю.

ОН: И не надо. (ей) Он не понимает. А ты?

ОНА: Я понимаю. Кажется.

ОН: Что ты понимаешь?

ОНА: Что ты уйдёшь.

ОН: Уйду.

ВТОРОЙ: Куда?

ОН: (показывает пальцем на окно) Туда. Я пришёл через это окно. Через него и уйду.
(Пауза. Все смотрят на окно. Окно большое. Первый этаж. Не высоко, но и не низко. Как раз, чтобы уйти, а не разбиться.)

ВТОРОЙ: Так это вы через окно?

ОН: Через окно.

ВТОРОЙ: А дверь?

ОН: Дверь — для гостей. А я — не гость. Я — жил.

ВТОРОЙ: Жил.

ОН: Жил.
(Он подходит к окну. Садится на подоконник. Свесил ноги. Смотрит на них. На неё. На него. На чашки.)

ОН: Чай допейте. Не пропадать же.
(И вылезает. Аккуратно. По-хозяйски. Как человек, который знает, что делает. За окном — тихо. Потом — шаги. Потом — ничего.)

(Пауза. ВТОРОЙ смотрит на НЕЁ. ОНА смотрит на Виктора Петровича. Потом на окно. Потом опять на Виктора Петровича.)

ВИКТОР ПЕТРОВИЧ: Он это... серьёзно?

ОНА: Он всегда серьёзно.

ВИКТОР ПЕТРОВИЧ: И что теперь?

ОНА: Теперь?

ВИКТОР ПЕТРОВИЧ: Ну да. Теперь. Я же пришёл. Я же с документами. Я же три года. Я же...
(Он смотрит на неё. Она смотрит на него. Потом на окно. Потом на халат в горошек. Халат висит. Ждёт.)

ВИКТОР ПЕТРОВИЧ: Я, может, тоже... через окно?

ОНА: Что?

ВИКТОР ПЕТРОВИЧ: Ну, если он через окно, то я, может, тоже. Для симметрии. Или как?

ОНА: Ты с ума сошёл?

ВИКТОР ПЕТРОВИЧ: Я не сошёл. Я просто не понимаю. Он пришёл через окно. Он ушёл через окно. Я пришёл через дверь. Мне что, через дверь и уходить?

ОНА: А ты хотел остаться?

ВИКТОР ПЕТРОВИЧ: Я хотел. Я три года хотел. Я документы принёс. Я...

ОНА: Ты опоздал.

ВИКТОР ПЕТРОВИЧ: На сколько?

ОНА: На жизнь.
(Пауза. ВИКТОР ПЕТРОВИЧ встаёт. Берёт портфель. Идёт к двери. Останавливается. Оборачивается.)

ВИКТОР ПЕТРОВИЧ: А он вернётся?

ОНА: Кто?

ВИКТОР ПЕТРОВИЧ: Ну он. Через окно.

ОНА: Не знаю.

ВИКТОР ПЕТРОВИЧ: А если вернётся?

ОНА: Тогда и поговорим.

ВИКТОР ПЕТРОВИЧ: А если не вернётся?

ОНА: Тогда тоже поговорим.

ВИКТОР ПЕТРОВИЧ: С кем?

ОНА: С собой.

(ВИКТОР ПЕТРОВИЧ смотрит на неё. Долго. Потом на окно. Потом опять на неё. Потом — решительно — идёт к окну.)

ОНА: Ты куда?

ВТОРОЙ: Туда.

ОНА: Зачем?

ВИКТОР ПЕТРОВИЧ: Затем. Если он через окно — я тоже через окно. Я не хуже. У меня портфель. У меня документы. У меня чувство. Пусть с ошибками. Но чувство.

ОНА: Ты упадёшь.

ВИКТОР ПЕТРОВИЧ: Не упаду. Я осторожно.
(Он лезет на подоконник. Неуклюже. Портфель мешает. Он его держит. Как знамя. Как чемодан с будущим.)

ВИКТОР ПЕТРОВИЧ (уже на подоконнике) : Я, знаете, что думаю? Я думаю, что окно — это не вход и не выход. Окно — это проверка. Кто через дверь — тот гость. Кто через окно — тот... тот...

ОНА: Тот кто?

ВИКТОР ПЕТРОВИЧ: Тот, кто не боится.
(И вылезает. Тоже неуклюже. Но вылезает. Слышно, как падает. Не высоко. Но падает. Потом встаёт. Отряхивается. И уходит. С портфелем.)

(ОНА одна. Смотрит на окно. Потом на дверь. Потом на стол. На три чашки. На чайник.
Она встаёт. Идёт к гвоздику. Снимает халат в горошек. Надевает его. Халат в горошек — это не просто халат. Это форма. Форма человека, который остался. Который никуда не пошёл. Который ни через окно, ни через дверь. Который просто — здесь.
Она берёт газету. Садится на подоконник. Спиной к зрителю. Открывает газету. Читает. За окном — ничего. Просто двор. Просто жизнь. Просто всё.)
Занавес.