Триединство. 1 часть. 7 глава. Отщепенец

Ночью Глеб плохо спал. Он привык ворочаться с боку на бок, но теперь его скула сильно болела, так что подросток оказался прикованным к одной позе. Пару раз он просыпался, после того, как неосознанно переворачивался на ободранную сторону. Таким образом, Глеб не высыпался вторую ночь, и с утра, растерев горящие глаза, встал ещё более раздражённым. В четыре крупных глотка он выпил горячий чай, обжёгшись, и, разозлившись, с силой поставил кружку на столешницу. Подросток вылетел из квартиры и долго кружил по ПГТ, стараясь выплеснуть всю злобу в ходьбе, к школе он подошёл уже уставший и немного вымотанный. Одежда промокла, от него попахивало потом, да и лицо покраснело от морозца и нагрузок, волосы влажными прядями прилипли к вискам и затылку. Его сторонились, видя глаза с кранными жгутиками жилок, потемнение под веком, растрёпанный, взмокший вид, бегающие зрачки и руку, неосознанно выстукивающую нервный ритм. Глеб, как и вчера, с трудом сидел на уроках, а в перерывах выбегал из класса и ходил по всей школе, он пытался устать физически, чтобы сил на раздражение не осталось.

Кеша сидел за партой, почитывая книжку о физике, в последнее время он брал куда выше школьной программы, решив облегчить себе жизнь в университете. Впрочем, он не делал это из-под палки, ему действительно нравилось. Но ему пришлось оторваться от чтения, когда мимо пронёсся человек, вызвав небольшой ветерок, побеспокоивший страницы книги. Тогда Кеша и обратил внимание на Глеба, на его странное, нервное поведение. Его первым порывом было подойти, поговорить с ним, как-либо помочь, но он проглотил это желание. После того, как Глеб бросил его на растерзание и ушёл, перед этим глядя ему в глаза, Иннокентий зарёкся общаться с ним, пока он сам не пожелает того же и не загладит вину. Так, поглядывая из-под стекол очков, Кеша наблюдал за бывшим другом, пытаясь выяснить, что же произошло вчера между пятью подростками. Женя и Саша ведут себя почти как обычно, только сторонятся Руслана, неосознанно отводят глаза в пол, стараются идти как можно дальше; первый хрустит суставами и мнёт руки, а второй теребит завязку на кофте. По Антону, как обычно, трудно было что-то понять, только в его резких чертах залегла усталость. Кеша со вздохом снял очки, протёр их, и решил вернуться к учебнику физики, поскольку он был намного проще, чем сложность человеческих эмоций и взаимоотношений. К тому же, это его больше не касалось.

Уроки медленно подходили к концу. На одном из кругов по школе Глеба остановила странная картина. Он увидел, как Полина тихо, в уголке, общается с Антоном. На секунду подросток замер, уставший за бессонные ночи и напряжённые дни мозг соображал медленно, а потому мысль формировалась, как бы продираясь сквозь бурелом. Неужели, всё это время, Полина была с Антоном заодно? Глеб осёк сам себя, понимая, что такая девчушка вряд ли ему понадобиться, тем более, он так уже ошибся, подумав на Кешу. Но тяжесть в голове и каша из мыслей не способствовали логике и рациональности. Глеб, хоть и был умён, не мог решать на ходу или в стрессовой обстановке, ему требовалось остановиться и подумать, а вот вырвать себя из событий и заставить посмотреть на всё со стороны он мог далеко не всегда. Он понаблюдал ещё немного, понимая, что общаются они не в первый раз. Антон был строг, говорил кратко, будто бы боялся обронить лишнее слово, Полина же юлила, её влажные от слюны губы зачастили фразами. Может, он и с неё деньги пытался содрать, а у неё ничего не было, потому что она всё Глебу относила за рассказы? В общем-то, разницы особой нет, подросток одинаково бы возненавидел любой исход, а потому, подмываемый озлобленностью, он смело и быстро зашагал к парочке.

– Ты вот чего к этой девчонке привязался, а? Совсем ни страха, ни совести, а, Антоша?

– А тебе чего?

Антон, конечно же, ничуть не испугался. Он оглядел любопытные взгляды, направленные на них, ему не хотелось скандалов. Глазами и жестами, он призывал Глеба отойти, поговорить спокойно и решить проблему, поскольку понимал, что иначе, чтобы не потерять репутацию, должен будет решить всё резко. Антон не хотел усугублять ситуацию, особенно после вчерашнего. Но подросток не унимался, видел, но не принимал щедрое предложение, он был зол и хотел отыграться. Показать, какой он из себя на глазах у всех. Пора перестать прятаться в тени! После того, как он приехал с деревни, его почти перестали замечать, позабыли его, но он напомнит.

Соня с Алисой шли по коридору и болтали; они то и дело останавливались, чтобы переброситься парой слов со своими знакомыми. В этот момент они услышали возню и отдельные вскрики. Девочки ускорили шаг, движимые интересом и увидели, как из классов и со всех сторон коридора появились такие же пытливые глазки – все смотрели на одно, на драку. Глеб и Антон сцепились друг с другом не на шутку. Из кабинетов постепенно выходили люди. Лиза что-то говорила своей подружке на ухо, Люда на это кивала, но обе выглядели удивлённо. На звуки прибежала и Лера, она оттянула Полину подальше от этого выяснения отношений, поскольку девочка всё ещё стояла слишком близко, затем крикнула Соне с Алисой, чтобы те позвали учителей. Кеша с трудом оторвался от книжки, но всё же подошёл к двери класса, замер и даже протёр очки: он совсем не ожидал, что такая драка вообще может произойти.

Глеб только сбил кулаки, не нанеся значительного урона, у него получилось оставить только пару синяков на широкой груди оппонента. В ярости, он бил без разбору, не видя куда, а сам, получая, мощные и точные удары, лишь распалялся. Его подпитывала вся обида, злоба и усталость, копившаяся с его приезда около четырёх месяцев назад. С благословенного края упал он в пустошь. После лоснящегося соками и разнотравьем поля оказался на сухой земле, которая прикрывала свою наготу жалкими былками, в месте, где своими ненасытными корнями высасывают всю жизнь вековые стволы. Привыкший дышать полной грудью, он вновь вынужден задыхаться от безысходности и слабости. И Глеб не выдержал, озверел, даром, что о двух руках и ногах – чистый зверь. Озлобленный, ненасытный, загнанный в угол, он хотел выцарапать Антону глаза, по одному вырвать его ногти, растерзать.

Глядя по сторонам, а потом выцепив нужного человека своими глазками, Лера подошла к Кеше и за руку потащила его к дерущимся. Тот не сопротивлялся, и только спустя несколько секунд понял, что от него требуется, он слишком удивился происходящему. Тогда подросток схватил Антона под мышки и сцепил руки у него на груди – теперь ничто не могло разрушить его хватку. Тот не барахтался и почти сразу присмирел. Тут же подбежали и Саша с Женей, оба схватили Глеба под руки. Таким образом, их разняли. Пришли и пара учителей, ведомые Алисой и Соней. Глеб долго вырывался, не успокаиваясь, его оппонент же, спокойно отряхнулся и стоял ровно, в его взгляде что-то изменилось. Обоих привели к директору, отругали, и Глеба, на первый раз, отпустили просто с выговором. Антона же продержали в кабинете директора дольше. Он взял вину за драку на себя. Так как Антон был известным хулиганом и злостным нарушителем дисциплины, эту драку хотели задокументировать, специально вызвав местного милиционера, который был единственным в ПГТ и большую часть времени слушал радио. Он уже собирался пойти в школу на вызов, как узнал, что это из-за Антона. Тогда милиционер вновь уселся на свой стул, настроил волну и продолжил слушать потрескивающий голос из приёмника. Своё поведение он пояснил так: «Да на него и так целая папка набралась, как и на дружков его! Буду я ещё ходить лишний раз. Лучше радио послушаю, полезнее будет».

Ему не было ни какой разницы добавиться ли в его личное дело новая драка или нет, а потому он взял всю вину на себя. Антон не сказал правду, да ему бы и не поверили, ведь это он всегда был зачинщиком. Все равно он собирался идти в ПТУ и уже имел внушительный послужной список хулиганств. А вот у Глеба могло быть будущее институтское, ему не стоило иметь ни одной плохой характеристики, так что Антон решил его выгородить.

Глеб поплёлся домой, уставший и немного нервный от адреналина, который не торопился идти на спад, внутри разлилось какое-то неясное тепло удовлетворения, потому что все отрицательные эмоции были выплеснуты. Он отпер квартиру и насторожился. Из кухни пахло едой, хотя никого дома быть не должно. Виктории следует находиться на работе, а Ивану, как обычно, шататься где-то в пьяном угаре. Глебовы глаза метнулись к порогу – обувь отца. Он хотел тихо развернуться и на цыпочках уйти, но из кухни послышался зычный голос:

– Глеб, ты?

– Да, я! – откликнулся он.

Глеб разулся, скинул куртку и шапку, ему хотелось поскорее пройти в комнату, чтобы избежать категорически неприятного разговора. Но, когда он проходил, то замешкался, заметив, что отец подзывает его. Глеб вошёл в кухню, выглядя не очень: разодранная со вчерашнего дня скула, ободранные костяшки, помятая истасканная рубашка, растрёпанные волосы, уставший вид и лёгкий налёт прежней дикости в глазах. Иван же, наоборот, выглядел свежее, чем обычно: не пьян, волосы чуть влажные после душа, от него не разит перегаром. Оба всматривались в друг друга со скрытым удивлением и уважением.

– Подрался, что ль? – озвучив очевидное, он усмехнулся с привычным прищуром.

– Ну, я… – Глеб замялся, – в некотором роде, наверное.

Он уже давно перерос отца на полголовы. Всё молодое тянется вверх, когда старое клонится к земле, Иван с каждым годом всё больше сутулился, всё сильнее обвисала и дрябла его кожа. Нет, этот человек не был стариком, просто пил напропалую, позабывшись в мире пьяного угара, неясного веселья и беззаботности, обменяв жизнь на иллюзию. Глеб опасался его, не понимая характера, мыслей и мотивов, а также избегал скотиньей жестокости, горящей за хмельной поволокой глаз, как огонь, отражающийся в мутной глади пруда. Но сейчас этот человек был трезв, на его лице ярмом висела осознанность, так что подросток вошёл, но сторонился его, как незнакомого человека.

– Да я не ругаться буду, заходи. За что дрался-то? – В его голосе мелькнуло искреннее любопытство, нависшее веко приподнялось вместе с бровью и всё обрюзгшее лицо выражало озабоченность и лёгкую насмешливость. Он будто-то бы не верил, что его сын, привыкший решать всё словами, поднялся до такого.

– За то, что меня не принимают в расчёт и пытаются отобрать то, что мне принадлежит.

Глеб сказал это со стальным тоном, в глазах мелькнул блеск холодной жестокости, вызванной обидой. Ему резко, но ненавязчиво вспомнилась та ночь на чердаке, когда он с благоговением наблюдал за актом насилия, не дыша от воодушевления. Затем, в глазах мелькнул человечек, размазанный Семёном в кровавую кашу, и он понял, что больше не испытывает жалости к этому слабому существу. Миром правит сила, и он желал стать её частью, чрез бога – Лес. Всю свою жизнь, за исключением того позорного существования в деревне, Глеб стремился к ней, как мотылёк к огню.

– Ну, походу ты понял то, чем я жил. Молодец, вырос, возмужал, уважаю, теперь ты меня поймёшь. Поговорим? – скорее утвердил он, чем спросил, – Я хочу рассказать тебе, как мы оказались в этом треклятом ПГТ. Короче, раньше мы в городе жили, далеко отсюда. Я и Вика моя. Познакомились, полюбились, ещё зелёные студентики. Ну, мне повезло сильно, помимо работы халтуркой одной занимался; ну как халтуркой, твой батя смекалистый, так что продавал втихаря кое-что, спекулировал, так сказать, бизнес типа; хорошо жили. Я ж как жил: кто сильнее – тот и прав. Денег нажил, сильным был. И всегда правым, значит. В бизнесе только так. Потому-то начальников за бугром и называют «акулами бизнеса», потому что всю мелкую рыбёшку сожрали, зубами во всё вгрызлись. А дальше тебя решили завести. Да она как беременной стала, так дурочкой полной заделалась. Ни черта не помнит, не знает, ведётся на всё подряд, ну, бывает так у беременных. Так и обманулась она… хотя, думаю сейчас, что специально тогда всё тогда подстроили.

Он помрачнел, сделал значительную паузу, намеренно умалчивая часть истории.

– Донесли на нас из-за неё, и вот мы уж в бегах. Радует, что она меня хотя бы не оставила, всё ж на моё имя было, могла и уйти; но это утешение слабое. Так и забросило нас в этот ПГТ, тут же про всех забывают, вот нас преследовать и перестали. А сюда подались, потому как это её родителей квартира… И, ух! Как вспомню старую жизню, так и сердце сжимается, болит всё! И пью, и пью, и пью – и мне хорошо! Трезвый-то я не виню Вику, сам не доследил, знал же, что с ней творится, а как надерусь, так и лезу драться, так и ору на неё. И такая злоба с обидой пробирает! А как трезвый, то ещё больнее, что так опустился, на самое дно меня вогнали, а сами сверху кружат, зубами клацают. Вот одна только радость сегодня днём у меня появилась, что сын в отца пошёл. Не дал себя в обиду, подрался за что-то. И, надеюсь, на моих-то ошибках ещё выше поднимешься. Смогёшь?

Лицо его было жёсткое, впрочем, не без намёка на некоторую нежность. Всё же, даже у людей с такой жизненной философией бывают те, кто им дорог. Глеб на секунду задумался, вспомнив, что дед с бабушкой намекали на эту историю, но смолчали. «И правильно, такое надо не в пересказе слушать», – мысленно отрезал он. Душа на секунду наполнилась неизъяснимой сентиментальностью и умиротворением, в нос ударил фантомный запах душистой травы и цветов, а в ушах смутно послышалось квохтанье кур, далёкий говор – всё это Глеб оборвал, выжег из себя, не позволяя дать слабину. Он вспомнил деревню и бабушку с дедушкой. Подросток чуть сощурил глаза, придавая своему взгляду твёрдую решимость, поднял воспоминания последних месяцев, мысленно поставил пред собой частокол Леса, а затем с уверенностью кивнул.

Так, они посидели молча, задумавшись. Иван постепенно становился беспокойным, бегал глазками, спрятанными между нахлобученным сверху и снизу мясом набухших от пьянства век. Толстый, во вчерашней, пропотевшей майке мужчина поднялся, опёршись рукой на стол, слегка покряхтев, а затем направился в комнату. Послышалось копошение, а затем он вышел, в кармане штанов, с пузырившимися коленями, звякали монетки – шёл пить.

Глеб проводил его взглядом, упёршись плечом в косяк от кухонной двери, после со вздохом ушёл в свою комнату. Случайно захватив взглядом календарь, он остановился на нём, отметив, что сегодняшняя дата обведена в толстый кружок синей пастой. «А, точно, сегодня же их годовщина…» – задумчиво пробормотал он. Ещё раз глянув на запертую входную дверь, подросток вздохнул, а затем ушёл в свою комнату. Он больше не знал, как относится к отцу. С каждым годом эта жизнь становилась всё менее однозначной, всё усложнялось в прогрессии, на которую подросток не мог повлиять, и это его удручало и раздражало.

Следующий день прошёл как обычно. Только иногда Глеб улавливал шепотки, относившиеся ко вчерашней драке. Промотавшись в школе, он вернулся домой, решив дать себе отдых. Подросток чувствовал себя измотанным. Конечно, он мог принудить себя с помощью силы воли и разума двигаться вперёд, но пошатнулись и они. Глеб уже не мог мыслить так же ясно, как ещё неделю назад, и, вспоминая недавнее, он чувствовал, как тянуло за сердцем, тягуче побаливало в районе лёгких. Он сделал чаю, выпил его, глядя на дома, улицы и деревья, поддёрнутые белым пушком, а затем шмыгнул под одеяло и уснул, не ворочаясь и лёжа пластом. Подросток собирался проспать с трёх часов дня до семи утра, восполняя нехватку сил, стараясь заглушить неуверенный, но до остервенелого упрямый голосок внутри.

Пару дней он не подходил к Полине, ожидая, что это сделает она, но так и остался ни с чем. Девочка, испугавшись происшествия, сторонилась его. Теперь ей ясно вырисовывались причины его поведения. До этого, она считала его чудаковатым умником, который настолько любит хвастаться и делиться знаниями, что захлёбывается в словах, но теперь Полина видела в нём опасного человека, помешанного на Лесе религиозного фанатика. Глеб же, в свою очередь, выкатив грудь колесом и собрав всю свою гордость, игнорировал её, поскольку ему не нужно было общение… ни с кем, получается?

Сидя за партой, он вдруг остро осознал своё одиночество. Подросток оглядел свой класс, пересчитывая каждого знакомого и товарища, с кем перестал здороваться и даже пересекаться взглядами. Затем вперился в массивную, полусогнутую и читающую фигуру Кеши, почувствовав щекотку в горле, отвернулся. Мысленно он перебрал знакомые лица из классов младше и нахмурился, ему стало неприятно. И вправду, в последнее время он мог общаться лишь со своим дневником и внутренним голосом.

Его рука, лежавшая на линованном листке, медленно сжалась, скомкав конспект, хруст бумаги привлёк пару взглядов, и Глеб, успокаивая себя, медленно расправил и начал разглаживать. Страницу. Он сунул тетрадь в рюкзак, накинув его на плечо, и ушёл с уроков. Кеша искоса глянул, как тот уходил, но вновь промолчал, и долго пялился в книгу, думая о своём, а не читая. Глеб больше не мог переносить своих чувств в чужом окружении, а потому ринулся в пустой дом. Быстрой рысью зайца, за которым увязалась охота, он опрометью добежал до своей двери, вошёл, с силой хлопнул и запер, а затем долго держал за ручку, оттягивая её на себя, будто бы кто-то ломился с той стороны. Отдышавшись, он устало побрёл в комнату, кинулся на диван, закрыв лицо руками. Глеб не плакал – глаза его были сухи. Скорее, изнывал в бессильной злобе.

– Дур-р-р-раки, – проговорил он дрожащим, чуть скрипучим голосом, – неужели вы не понимаете, кто я? Тот, кто приведёт вас к Истине, тот, кто стоит над всеми вами! Вы все конченные люди и ничего не стоите! За одного меня можно отдать тысячи таких, как вы. Вы все ничтожны, один я… Я волхв, Я проводник Леса и его толкователь, Я после смерти стану одним из деревьев, войдя в их Великий Сонм! Я и только Я! Так почему же вы не преклоняетесь, не пресмыкаетесь, не размазываетесь жалким пятном по земле, не слушаете каждое моё слово, не предугадываете желаний? Я – будущее божество! И Я предбожество сейчас! Ну, давайте, презирайте меня, игнорируйте меня, давайте! Ну что же вы, конечно, ненавидьте меня, Я вам всё припомню, никчёмные люди.

И много подобного, брызжа желчью, сотрясая воздух, проговорил Глеб в тот день. Во многом был он не прав, считая себя единственно верным судьёй над жизнью и чужими душами. Раздражённая, измотанная психика, наполненный глупыми и ошибочными идеями мозг, стресс и недосып у организма – всё это затмило пару простых вещей. Это он перестал со всеми здороваться и общаться, это он огрызался на каждый вопрос, это он начал смотреть на всех свысока и это, конечно же, он, начал пугать своим поведением остальных. Глеб стал попросту неприятен, озлоблен и откровенно несносен, а потому сам изолировал себя от остальных, ведь каждый человек имеет право на самоуважение, не терпеть чужих выходок и эмоциональных заскоков. Как аукнется, так и откликнется.

От бесконечного потока бранных слов и таких крепких выражений, что и иной взрослый мужчина постесняется сказать, он оборвал свои излияния, услышав отчётливый стук в дверь. Кто-то бил по ней двумя кулаками, в истерике сотрясая. Глеб вскочил, как вскакивает вспугнутый оружейным выстрелом зверок. В несколько длинных шагов он оказался у двери и открыл её, его вид был измученный и больной. Снаружи стояла Полина.

Её шапка была сбита на бок, куртка застёгнута впопыхах, щёки полыхали от холода и быстрого бега, а рот, пытавшийся выдавить хоть одно внятное предложение, только вдыхал воздух. Её жиденькие волосы, выбившиеся из-под шапки, были насквозь пропитаны потом, и висели темно-коричневыми сосульками. Она, не переходя порога, зачастила:

– Там дядя Демьян! И Дружок! Лес их!.. Я…

Девочка схватила его за руку, царапая ногтями кожу до белых полос, но Глеб, подавшись вперёд лишь на шаг, потянул её на себя, и, пересилив её, затянул в квартиру и захлопнул в дверь. По испуганным, заплаканным глазам, неспособности выстроить предложение и общему истерическому состоянию, он понял, что произошло нечто страшное. Его так и подмывало прикрикнуть и обругать Полину, за то, что та пришла так не вовремя и так раздражающе прервала его одиночество. Но он всё же взял себя в руки, и спокойным, по большей части, голосом, остановил:

– Тише. Если ты будешь так тараторить, то я совсем ничего не пойму. Отдышись немного.

Грубоватое напоминание привело её в чувство ровно настолько, чтобы она успела перевести дух, но как только мысли стали в ровный ряд, девчушка снова заговорила.

– Мой дядя пропал в Лесу! У нас собака сбежала, в ту сторону кинулась, а он за ней! Смотрю, а Дружок у дома бегает! Это ведь значит, Лес заманил, да? Пошли скорее, нужно ему помочь! Пойдём, Глеб!

– Послушай, Полина… – начал он с тяжёлым чувством на сердце.

– Что? Что не так? Времени мало, побежали!

Глеб смотрел в лицо напротив, искажённое истеричной судорогой и слезами, уголки губ дёргались, опущенные книзу, а лоб наморщен. Слёзы, размазанные по щекам, отсвечивали под светом лампочек, в глазах плясали нехорошие искры. Она глядела на Глеба, как на единственного человека, который в силах ей помочь – так тонущий хватается за каждую пылинку, показавшуюся ему надеждой. Но подростку было тяжело отказать, глядя на это отчаяние и истеричное желание помочь дорогому человеку; чувства, которые он в своей жизни испытывал уже не раз.

– Ему не помочь, если Лес уже забрал его, то сам решит, что с ним делать. Убьёт или нет – не нам что-либо делать или решать. Стоит… принять это. И до тебя такое случалось, понимаешь? И им тоже приходилось мириться с этим. Да, это грустно, но что ж поделаешь? Иди домой, поплачь и постирай самый приличный дядин костюм. Может, Лес смилуется, и хоть тело его на похороны отдаст.

Сначала он хотел успокоить, но потом, видя, как с каждым его словом решимость девочки растёт, он решил стать циничным, уничтожить последнюю надежду, втоптать чувства в пыль. Но Полина грозно глянула на него, и от стойкой уверенности её рыхлое, прыщавое лицо вдруг подобралось и стало мраморной статуей, статной и красивой.

– Тогда я сама пойду! – крикнула и убежала, будто не было.

Хлопок двери стоял в ушах у Глеба, когда он, нахмурившись, думал. Всё же, в некоторой степени, Полина стала ему дорога, разбавляя одиночество от отсутствия Кеши и остальных, выслушивала его, задавала вопросы. Он успел привязаться к этой несуразной девчушке, смеющейся невпопад и непременно со слюной на губах. К тому же, Глеб считал, что несёт за неё ответственность, поскольку собственнолично ввёл её в мир Леса, его желаний и целей, нечаянно уверив, что его могущество может быть сломлено, если хорошо об этом попросить. Подросток выругался, накинул одежду, застёгивая куртку по пути, кинулся вдогонку. По снежку, вдыхая колючий студёный воздух, он погнался за быстро удаляющейся фигурой, мелкие острые снежинки ударялись о лицо. Глеб окликнул, и девочка замедлилась, чтобы подпустить его, а затем снова пошла быстро. Ни один из них не произнёс ничего вслух, не до разговоров было, пока дыхание сбитое, к тому же, каждая секунда была дорога. Глеб не знал, зачем шёл, понимая, что никого внутри не найдёт, но он искренне желал, чтобы Полина вернулась из Леса.

Он постоял, маленький и ничтожный, на фоне многовековых деревьев, сбросивших свою листву, и стоявших со скрючившимися пальцами и руками веток, чёрными и неприветливыми. Стволы поскрипывали, перестукивались сучками, нависая над ними. Глеб шёл впереди, уверенно и не выказывая страх, он свыкся с этим состояниям, постоянно живя под гнётом, храбрился, а вот Полина, ступившая внутрь впервые, запуганная историями, вздрагивала от каждого скрипа. Она озябла от страха, кутаясь не в силах согреться, поскольку холодило её изнутри. Девочка подходила к Глебу на пару шагов ближе после каждого звука от дерева, но, чуть погодя, отставала, не желая наступать ему на пятки. Только одинаковое, ритмичное поскрипывание снега под шагами, дарило ей подобие спокойствия. Она оглядывалась вокруг, выискивая силуэт дяди, но сумеречные, вытянутые тени пугали её, собираясь в выдуманных монстров, воображение, подстёгиваемое разыгравшимися нервами, издевалось над девочкой, которая теряла решимость. Единственное на что ей сейчас хватало храбрости – это идти вперёд, вперившись взглядом в глебову спину, стиснув кулаки и зубы.

Глеб внимательно вглядывался в деревья, отыскивая те, что с зарубками, его слух напрягся до предела, он не смотрел по сторонам, не чая никого найти, и наоборот, боясь обнаружить в тенях нежданных гостей. Он надеялся немного пройтись по Лесу, вывести их оттуда, а Полине сказать, что божество не желает отпускать дядю и видеть их внутри себя, обмануть доверчивую девочку. Вся его внутренность съёживалась в комок от пристального взгляда, направленного на них. Мысленно, Глеб пытался вычислить, откуда он исходит, но попытки были тщетны, так что подросток напрягся, поджидая неожиданного удара. Он вспомнил тот случай с Кешей, когда они, будучи маленькими детьми, наткнулись на Посланника. Но тогда Глеб был храбр, спас друга, теперь же он чувствовал себя неуверенно.

Природа вокруг была безмолвна, но в голове будто били в набат – так стучало его сердце, отдаваясь отзвуком в ушах. Он плохо слышал скрип деревьев, бодрый хруст снега под его сапогами. Уловив в этом звуке что-то странное, Глеб обернулся: Полины не было, ни следа не оставила она за собой, и непонятно, когда отстала. Он бессмысленно закрутился вокруг себя, отыскивая девочку, но никого не нашёл, заорал во всё горло:

– Поли-и-ин! Поли-ина-а-а!

Ответом ему было эхо.

Глеб кидался из стороны в сторону, то возвращаясь, то углубляясь, он не мог поверить, что потерял её. Круто развернувшись, подросток направился к сердцевине Леса, злоба заволокла его мысли, и он был готов с боем вырвать девочку.

Периферийное зрение уловило движение. Его взгляд метнулся туда. Маленькая тень стояла между деревьев и глядела прямо на него.

– Глеб, иди сюда скорее!

Он сделал шаг вперёд, затем второй, но тут же одумался. Ни в коем случае нельзя потерять зарубки.

– Нет, это ты подойди.

– Ну, как скажешь.

На половине фразы писклявый голосок девочки загрубел, оброс хрипотцой и басом, и сама она изменилась. Колени и локти звучно выгнулись, образуя звериную анатомию, силуэт вырос в росте в полтора раза, глаза всполохнули жёлтым, как и зубы существа, цветом. На вытянутом, обнажённом от кожи и мышц черепе, красовалась шляпа-котелок, на теле натянуто держался аляповатый, ободранный фрак. Странным образом сочетая в себе черты людские и животные, оно пугало своей непонятностью, переходной стадией от одного к другому – так пугают маньяки и сумасшедшие, от которых, в силу той же переходности, не знаешь, чего и ожидать.

– Так ты хочешь, чтобы подошёл я? Что ж, я не празден, и вполне могу сделать пару шагов, – его глубокий смешок выражал только лёгкую насмешливость, при абсолютной неподвижности черепа, заменяющего голову, – кстати, Глеб, меня зовут Терион и я Посланник твоего обожаемого Леса.

Приподняв котелок на своей голове, он чуть поклонился, положив вторую руку на грудь, в районе сердца, выражая глубокое почтение, длинные, острые когти поцарапали фетр шляпы. Каждое его движение отдавало чётким душком иронии и нескрываемого презрения, как шутник-затейник из высшего общества, стающий на колени перед бедняком, лишь бы рассмеяться с его смущения и растерянности, смешанного со страхом.

У него не было времени думать, Глеб просто побежал, задыхаясь от холодного воздуха, царапающего лёгкие и рот. Желание остановиться и прокашляться росло, но он не мог этого сделать, а потому кашлял, хватал ртом воздух, хрипящее выдыхал, а в итоге просто задыхался от недостатка воздуха. Подросток спотыкался о корни, которые хватали его за лодыжки, обивал плечами стволы, задевая их на полном ходу, молодые деревца и высокие кустарники царапали его лицо и глаза нагими сучками – всё замедляло его движение. Он не слышал за собой нагоняющего топота, но бежал опрометью, лишь бы выбраться.

Терион не бросился в погоню, он прекрасно понимал, какого страха успел нагнать на этого мальчишку, череп отливал желтизной под слабым светом луны. Посланник был доволен исполненной работой, удовлетворение обогрело его в такой холод. Насмешка и веселье были не в его характере, но он знал, что это ударит Глеба сильнее всего, а потому сыграл издевательство. Он поправил шляпу, потянул за цепочку, к которой должны были быть прикреплены часы, но не вытянул ничего, часов не было – существо пародировало кого-то, знакомого ему, он смотрел время, как это сделал бы какой-нибудь дворянин, обременяемый франтовством. Внутреннее времяощущение давало ему куда больше, чем позолота с пустым колечком на конце. Чуть передёрнув головой и плечами, как собака, Посланник направился вглубь Леса. След из широких и длинных человеческих ступней исчезал за ним.

Всё же, Лес был капризен, и воля тысяч деревьев смешивалось в одно, общее решение, иногда импульсивное, иногда мудрое, но, как и у любого божества – неисповедимое. Зимой, когда весь сок замирает внутри ветвей и стволов, сонно и медленно вершится судьба, мысли текут по корням густой смолой, но бурлят от злобы и необходимости что-то решать вместо тихого умиротворения сна; зимой деревья хотят спать, но вынужденно бодрствуют, отчего только сильнее лютуют, когда нужно принять решение. Даже их голос, до того тихий, шелестящий и несколько нежный от листьев, становится вдруг резким, скрипучим и противным. Правда, этот план вынашивался Лесом давно, а потому не вызвал ни в одном могучем дереве озлобления, а в деревце протеста – это было всеобщее, взвешенное решение. И только поэтому Глеб выбрался живым; да, его испугали до полусмерти, предупреждающе ранили и расцарапали, но не убили.

Подросток, шатаясь, шёл от Леса, решив пройти через центр, по главной улице, потому что там были фонари, а он только что вышел из темноты и очень боялся. Глеб утирал расцарапанное лицо руками, пытался унять дрожь и стучал зубами. Не укладывалось в голове: за вечер, должно быть, умерло два человека, ведь он не смог уберечь Полину. В итоге история спасения стала историей ещё одной гибели. Лес отверг его, и подросток уже не знал, что ему важнее. На хорошо освещённой улице яснее виднелось его бледное с испариной лицо, изборождённое царапинами, залитое кровавыми подтёками.

С площади послышался шум, подросток хотел обогнуть столпотворение, чтобы избежать расспросов, всё успеется и завтра, и послезавтра. Он, оглядываясь в сторону Леса, уже поворачивал, готовый из двух зол выбрать меньшее и двинуться соседней, не такой светлой улицей, как его слух, до того ограниченный звоном в ушах, выхватил имя. «Что с Полиной?» – спросил только что подоспевший к толпе голос обеспокоенного человека, не вникшего в суть дела. Глеб так и обмер, заслышав знакомое имя, а потом рванул к центру толпы, расталкивая людей. Там, на ледяном припорошённом снегом асфальте сидела Полина. Живая.

Она моргала редко, будто бы забывая об этом, пока глаза не начнут зудеть, всё лицо было влажным от слёз, застрявших в каждой поре кожи. На лице было невнятное выражение, девочка явно не понимала, где находится, но безуспешно порывалась уйти, её тело было обессилено. Застывшая гримаса чистейшего ужаса, обезобразила её. Во взъерошенной причёске виднелась пара седых волосков…

Зрачки Полины бегали, ни за что осмысленно не цепляясь, но, как только Глеб ворвался в центр круга, образованного зеваками, всё существо её вдруг сконцентрировалось в последнем рывке осмысленной деятельности: девочка подняла свой палец, указала на подростка и дурным, визжащим голосом закричала. После этого она упала ниц, больше не двигаясь. Крик Полины ещё долго эхом отражался от стен, и даже после затишья долго стоял в головах и душах людей, не давая им шевельнуться. Валерий – седой пенсионер – двинулся первым, степенно подойдя к девочке. Он с трудом наклонился к ней и положил пальцы на вену, проверяя пульс. Затем старик кивнул толпе, а та облегчённо вздохнула, поняв, что девочка ещё жива. Когда облегчённые шепотки сошли на нет, Валерий поднял свой трясущийся палец на Глеба и сказал: «Волхв. Ты принёс её в жертву». Подросток замер, глядя на старика, а затем побежал вон из круга, оттолкнув Влада, мальчика из младшей школы, так, что тот упал на землю.

Никто помнил тот вечер в чёткой последовательности, да и последующие дни тоже – всё смешалось в головах у людей. Точно была милиция, врачи, несомненно, допрашивали Глеба, хотя тот заболел и немного лихорадил. Известно, что Полина полностью поседела за последующие дни, не разговаривала, только рычала, булькала и лопотала, больше не могла воспринять никакой информации – такой её увезли в лечебницу для душевнобольных, без надежды на выздоровление. Поговаривали, что Глеб на допросах говорил небылицы про то, что потерпевшая вбежала к нему в дом и умоляла помочь найти дядю, хотя тот, по показаниям его брата, Дмитрия, находился в квартире. Дружка же никогда и не было, не существовало такой собаки в их семье. К тому же, подросток отрицал любую вину в произошедшем, уверяя в своей невиновности. Дело из ПГТ перешло в город, где в истории про Лес не верили, и в итоге сошлись на версии, что девочка уже была помешанной, когда позвала Глеба в Лес, где отстала от подростка, и страх темноты, усугублённый местным фольклором, окончательно довёл её до помешательства. Дело закрыли ловко, но вот только местные знали, что их божество не выдумка, и их версия была иная. Судачили много, один другого узорчатее, казалось бы, соревнуясь, кто кого переврёт. Склонность Глеба к изоляции, странное, вспыльчивое поведение, поклонение Лесу и частое нахождение с Полиной, привели к одной общей мысли: он хотел преподнести её Лесу. Впрочем, это было единственной короткой фразой, которая всех объединила, дальше же всё ограничивалось лишь фантазией человека. Глеба начали избегать, активно подвергая остракизму. Он стал отщепенцем – лишней частью общества. Презираемые им, стали презирать его. Мизантропия вернулась десятикратно.

Глеб сидел на диване, уставившись в пол. Подросток пережидал дома «неудобное» дневное время, на улицу он выходил ранним утром, когда все ещё спали, но возвращался в своё убежище, как только из подъездов выбирались первые люди. Виктория окружила его двойной заботой, уверенная в невиновности сына, она уверяла в этом и других. Глеб, после рассказа отца, начавший презирать мать, отшатывался от таких проявлений любви, грубил и язвил, чем принудил её отступить. И, утопая в водовороте жалости к себе, упившись одиночеством, он отсырел. Как картонная коробка, разбухнув от обилия воды, он начал расклеиваться и разваливаться, постепенно, не заметно для себя.

Человек, часть общества, замкнутый в самом себе не сможет выйти на что-то новое: так вода в пруду, не обновляясь, застаивается, цветёт и воняет, а ключ, бодро протекая, всегда свежий и чистый. Как змея, пожирающая свой хвост, будет лишь бесконечно кружить на месте, Глеб не выдумал ничего нового. Те же мысли, страхи, мечты – всё помутнело и заболотилось, в душе он чувствовал себя погано. Отвергнувший общество, он понял, что не может без него, попытался вернуться, но понял, что стал отвергнутым всеми. Месяцы, как бы насмехаясь, продолжали течь, а он – завяз.