Татьяна

В двадцать пять лет как мы смотрим на женщин? Да примерно так же, как провинциальные зрители смотрят на полотна Рубенса в Лувре или Эрмитаже, как смотрят они на статуи Родена, вблизи напоминающие яркие сцены из немого любовного кино. В двадцать пять о каждой хорошенькой женщине хочется написать роман. О чем, спросите вы? Да, к примеру, о том, как она проходит мимо, как легко и проворно переступают ее стройные ноги в оправе длинной юбки, как выразительно текут неглубокие складки от широкого бедра к колену, как при каждом шаге соблазнительно вздрагивают ее полные ягодицы; как, на первый взгляд, случайный полет ее руки завершается расчетливым перебрасыванием непокорной пряди в копне причудливо взбитых волос. Как где-нибудь на полпути к намеченной ею цели она непременно подходит к зеркалу или к темному окну, выполняющему для нее роль зеркала, и смотрит на себя с независимым видом, оценивая ту или иную деталь своего нового костюма. В общем, в двадцать пять всякий мужчина немного романтик, немного фантазер и поэтому в каждой хорошенькой женщине видит что-то особенное, что-то загадочное и соблазнительное.
Я тоже не был исключением. Сейчас мне кажется, что я в те годы влюблялся по нескольку раз за один день. Одного взгляда на хорошенькую женщину было достаточно, чтобы влюбиться. Когда ты силен и красив, когда идущая тебе навстречу молодая женщина вдруг ни с того ни с сего сверкнет на тебя глазами, а потом стремительно их опустит, это особенно остро ощущается. А мне почему-то очень хочется верить, что я в ту пору был не хуже других мужчин. Иначе отчего же я был так самонадеян и честолюбив, так импульсивен и нерасчетлив?
С Татьяной, о которой я хочу рассказать, мы познакомились в Доме культуры, где вместе занимались в кружке бального танца. Надо сразу сказать, что она была не моей партнершей и поэтому долгое время мы разговаривали только глазами. Тот, кто хоть однажды по-настоящему любил, знает, что это вполне возможно. К тому же, надо признаться, глаза у Татьяны были исключительно выразительные, большие и загадочные. Они заманивали синевой и обдавали каким-то праздничным блеском. У нее и руки тоже были какие-то особенные, всегда теплые, пухленькие с розоватыми тонкими пальчиками. Короче говоря, всем своим видом Татьяна приучала меня к тому, что с ней нужно обходиться бережно, к ней надо приближаться осторожно, как к бабочке, случайно присевшей на первый весенний цветок.
Получилось так, что однажды я проводил её до дома. В следующий раз по дороге к её дому мы зашли в ночное кафе и пробыли там часа полтора, переговариваясь в полголоса. Но это всё было как-то слишком скомкано и стремительно. Мы не успели как следует изучить друг друга, не успели сказать друг другу то, что хотели. А настоящее наше знакомство произошло в яркой и праздничной суматохе какого-то районного юбилея, где мы принимали участие в самодеятельном концерте, после которого было много пышных речей и угощений. Я хорошо помню, как после этого юбилея мы выбрались на улицу и пошли гулять по ночному городу. Вначале между старых купеческих домов мы дошли до памятника Кирову, потом по улице Чернышевского спустились к Троицкому собору. От собора по главной улице дошли до здания редакции местной газеты «Кировская искра» и направились к небольшой речке, где темнел деревянный мост. Все это время у меня было ощущение, что я уже очень давно знаю Татьяну, потому что она мне в чем-то родственная душа. Но все же в самом начале наш разговор почему-то не клеился. Я даже попробовал прочитать ей какие-то пронзительные и страстные стихи Марины Цветаевой, чем очень ее удивил. А так как вечер наш начался с чтения стихов, то я был почти уверен, что ничего примечательного в эту ночь не произойдет. Так уже было со мной когда-то. Стихи кончаются, кончаются все искренние признания, все комплименты, и возникает в общении с женщиной некий вакуум, потому что все иное после чтения стихов кажется грубым и низким. Хотя мне по душе в ту пору был иной настрой. Слишком много нерастраченной, чисто мужской силы скопилось во мне, чтобы могла она излиться только стихами. И слишком соблазнительной фигурой обладала Татьяна чтобы этого не замечать. Я все чаще стал смотреть по сторонам, пытаясь заинтересовать ее ночным пейзажем, стал говорить о житейских вполне прозаических вещах. Но все тщетно. Лирический настрой не исчезал.
Так дошли мы до Отрясовской горы, которая полого поднималась вверх к полной и яркой луне. Синеватый блеск луны тонким серебром покрывал влажный ночной асфальт пред нами. Пахло цветущей полынью и придорожными ромашками. С левой стороны, в юной березовой рощице на бугре, щебетали какие-то птицы. Потом вспыхнуло и погасло далекое зеленоватое окно в одном из домов на склоне горы, потом встречная машина ослепила нас светом фар. Мне захотелось повернуть обратно, но Татьяна неожиданно предложила:
- Давай поднимемся туда, - указав рукой на вершину горы.
- Давай, - без особого энтузиазма согласился я.
- Я никогда не видела ночной город с высоты, - призналась Татьяна. - Особенно ночью. В детстве я любила лазить по деревьям, потому что у нас во дворе всегда росла береза. На эту березу весной прилетали грачи, а осенью она весь двор засыпала своими желтыми листьями.
- А сейчас?
- Что сейчас? - переспросила Татьяна.
- Она уже огромная стала, наверно?
- Ее больше нет. В прошлом году во время грозы, когда был сильный ветер, старая береза упала и проломила у соседей крышу... Я не люблю, когда деревья умирают, - с грустью пояснила Татьяна. - Отец тогда за соседей переживал, а мне без старой березы во дворе стало тоскливо.
В это время я взял Татьяну за руку и повернул лицом к себе. Она опустила глаза и покорно дала себя поцеловать. Потом вскинула брови, готовая что-то сказать, но я успел приложить палец к ее губам.
- Ничего не говори, - попросил.
- Ты не хочешь со мной разговаривать? - удивилась она.
 - Мне слишком хорошо с тобой... без слов.
Я быстро наклонился и поцеловал ее еще раз. Почувствовал, как от ее губ пахнет помадой, какие они пухлые, теплые, неумелые. В это время ее руки ловко обняли меня за талию и проникли куда-то под ремень, как бы ненароком прикасаясь к голому телу. И при этом ничего не изменилось в ее лице. Оно было все такое же милое и немного смущенное. «Да нет, пожалуй, не такая уж она неопытная в любви», - пронеслось в моей голове. Иначе откуда в ней эта очаровательная шаловливость, это безошибочное скольжение рук, которое как камертон настраивает мои невидимые струны на любовный лад... Или так мне только кажется, потому что каждый участок моего тела сейчас ждет прикосновения и готов звенеть от внутреннего напряжения. Того и гляди запоет. И она это, кажется, чувствует, потому что прижалась ко мне головой, обдала горячим дыханием грудь, зашептала что-то неразборчивое.
Оставшиеся метры до вершины горы мы преодолели с легкостью за несколько минут. Ощутимо нервничая и тяжело дыша, я стал искать глазами хоть какое-нибудь укрытие, но увидел поблизости только синеватые копны можжевельника да белесые валуны, холодно блестящие в ночи. С каким-то странным нарастающим волнением мы поспешили мимо этих валунов к молодому ельнику, и я отчетливо ощутил, как отчаянно бьется мое сердце, услышал, как мы оба громко и часто дышим.
И только когда мы оба повалились в траву совершенно голыми, я вдруг с испугом ощутил, как много комаров кругом, как они дружно облепляют мою обнаженную спину. В это время Татьяна уже во всю начала воевать с комарами, лежа в густой траве и с недоумением поглядывая то на меня, то куда-то в сторону, где уже проступает сквозь мрак желтоватая полоска рассвета.
- Съели, - смущенно пояснил я, отбиваясь от комаров что есть мочи. - Я так не могу.
- Вот гады, - отозвалась она скороговоркой. Потом как-то боком поднялась с земли и поспешно начала одеваться. Я увидел, как плещутся в лунном свете ее длинные золотистые волосы, как она сильно нагибается, выставляя напоказ тонкий пунктир своего бледного позвоночника. «Она еще такая худышка», - пронеслось в моей голове. И сразу я почувствовал себя очень виноватым перед ней и постарался оправдаться:
- Они меня облепили все разом, как рой пчел. А у меня после каждого укуса кожа чешется и волдырь всплывает. С детства не переношу, когда комары кусаются.
Она на мои слова ничего не ответила. Наверное, я сильно ее обидел. Ей, скорее всего, комары не помешали бы.
 - И вообще, Таня! - Я слегка дернул ее за руку, чтобы привести в чувство. Она отрешенно посмотрела на меня и снова ничего не сказала. Взгляд скользнул куда-то мимо.
- Таня, пойдем ко мне, - почти взмолился я, надеясь таким образом исправить свою ошибку. - У меня дома полог на веранде. Там тепло и уютно, там нас никто не потревожит. И комаров этих гадких там нет.
- А родители? - деловито осведомилась она. А потом, как будто спохватившись, поправила платье, напустила на себя скромности и добавила:
- Нет, это исключено. Мы с тобой еле-еле знакомы.
- Но мы...
- И хватит об этом... Ну почему вы, мужчины, все такие бесчувственные, - заговорила она с явными нотками раздражения в голосе. - Вы требуете от женщин только одного. Вы ради этого всем готовы пожертвовать. И...
- Неправда, - возразил я. - Какие же мы бесчувственные, если любить хотим. Бесчувственным ничего не нужно.
- И грубые. Ведь грубые же?
- Нет, скорее, ласковые, но... по-своему.
- Да, какая же это ласка, когда...
- Мужская. Нас так устроила природа. Это тоже надо понимать.
- Нет, это у вас от плохого воспитания, оттого что настоящей культуры в вас нет. Сплошная физиология, с которой, к тому же, вы не в силах справиться... Ведь так? ...А еще сильный пол! Ведь вы как... как настоящие дикие звери на бедных женщин накидываетесь. Сминаете их и душите в своих грубых объятиях, не позволяя им вырваться. Разве это не дикость, разве не варварство?
- Это любовь.
- В вашем представлении. А, по-моему, любовь - это что-то возвышенное, как полет чайки. Или как музыка Чайковского, например. В любви должна рождаться гармония, а не стихия стонов и стенаний, пусть даже страстных... А вы, мужчины, даже в любви все упрощаете до механических телодвижений. И в этом главное ваше заблуждение.
- Но такова наша природа и она диктует нам...
- Тут не в природе дело, - снова перебила меня Татьяна, ускоряя шаг. - Вы не понимаете, что мы, женщины, устроены по-другому... Вы не понимаете, что для женщины в любви важна прелюдия, возбуждающая особую обостренность чувств. Тот искренний порыв, после которого она готова все отдать другому... Вы же, мужчины, рациональны во всем. Но рационализм ваш такой грубый, такой беспардонный и дремучий, что прямо стыдно, прямо неловко за вас.
- Ну уж, не скажи, - обиделся я. - Мы только тем всю жизнь и занимаемся, что вашего брата боготворим. Стихи о вас пишем красивые, картины, романы сочиняем толстенные, как кирпичи.
- Боготворите, а на уме у вас сплошная низость и пошлость... Я ведь заметила, как у тебя глаза блестели там, на вершине горы.
- Тогда почему ты не остановила меня?
- Я... я пыталась перешагнуть через свое самолюбие, через себя.
- А мне показалось, что и ты...
- Не унижай меня, прошу тебя! – попросила она, слегка приостановившись.
Метров пять после этого она прошла молча, а потом опять начала говорить.
- Если толком разобраться, - сказала она, - то вы, мужчины, никогда не понимали нас, женщин. Вон у Чехова, что ни героиня то идиотка. А у Гоголя? А у Толстого? Недаром Ахматова называла Толстого «мусорным стариком». Заслужил... Да никто из них бедных женщин так и не смог изобразить по-настоящему, никто не сказал о них всей правды. Только Маргарет Митчелл да Нэнси Като написали то, что нужно... Так, как надо было написать. Но ведь их как писательниц почему-то никто всерьез не воспринимает. Не тот уровень, говорят. А если взять драматургию...
Так она разговаривала со мной всю дорогу пока мы шли до города. Потом бранилась и ворчала, идя за мной по узкой тропинке в нашем саду, когда поднималась по темным скрипучим ступеням на веранду. И только у полога, который уютно висел над широкой кроватью, притихла, перестала ворчать, снисходительно подставив свое пылающее лицо для примирительного поцелуя.
Мы уже начали раздеваться, неумело разбрасывая одежду там и сям, мы уже взволнованно, можно сказать, страстно задышали, как вдруг в пологе моем что-то зашевелилось и старческий голос оттуда произнес: «Сынок, иди спать домой. Я сегодня здесь спать буду. Мне весь день было как-то душно, как-то тяжело, вот я и решила отдохнуть в пологу».
Это был хриплый после сна голос моей матери. Раньше она никогда не спала на веранде и поэтому я был немного ошарашен тем, что произошло. Я замер в странном оцепенении, а Татьяна моя, в чем была, сорвалась с места, диким вихрем пронеслась по сеням, сшибла там какое-то пустое ведро, запнулась за него, с жутким грохотом упала, тонко, но пронзительно охнула. Потом вырвалась в утренний сад и, мелькая меж высоких кустов смородины розовым задом, пробежала до спасительного малинника. За ней, громко тявкая, помчался наш страшный, лохматый, но безобидный пес Кешка...
Что она испытала в эти томительные минуты отчаянья и страха пока я собирал ее одежду, чуть не плача от стыда и досады, я не знаю. Только нашел я ее в густом малиннике всю в слезах, всю какую-то униженную и влажную от росы, с разметанными рыжими волосами, с руками в темных пятнах от жирной летней зелени, с блестящими от негодования и слез глазами. Плача, она отбивалась от Кешки тоненькой вишневой веточкой, а он, как это ни странно, отчаянно наседал на нее. В одном капроновом бюстгальтере на мраморном теле, удивительно стройная и поразительно злая, она показалась мне в тот миг львицей и пантерой, самой желанной и самой недоступной в мире женщиной... Последнее, что она сказала мне тогда, я запомнил на всю оставшуюся жизнь. Она судорожно сжала колени, подняла на меня свои испуганные и красивые, полные слез глаза, и с негодованием выкрикнула:
- Я тебе никогда этого не прощу! Никогда! Ты давно мечтал меня унизить и специально все подстроил... Негодяй!
Я пробовал оправдаться, пробовал как-то загладить свою вину. Но все напрасно. Она не хотела больше видеть меня.