Чайная история

       Женщина, есть мнение, мыслит «горизонтально», больше охватывая в деталях несколько событий одновременно, тогда как мужчина – «вертикально», глубже вдаваясь в суть единственно видимого ему факта. Потому, наверное, она зараз успевает дать нагоняй ребенку, помыть посуду и навести красоту на лице. У женщины все основано на чувствах, сопереживании: она порой видит то, что равнодушный глаз сильной половины человечества пропускает мимо.
       Все не так у мужчины, для которого самый важный момент в жизни тот, что именно сейчас оседлал его глаза, уши и нервы.
       Когда утверждают, что на первом месте для него – работа, забывают сказать, что, в действительности, вокруг нее, родимой, он строит и семейные отношения, и геополитические догадки, смотрит в корень национальных проблем, обсуждает спортивные результаты, и даже свои медицинские анализы увязывает с трудовой деятельностью. То есть, рассказывая о какой-нибудь капризной муфте, плохо распорядившейся своей резьбой, которую этот мужчина усмирил и дал ей нужное ощущение сопричастности к общему делу, он приходит в возбуждение, розовеет и, определенно, всегда, да, почти всегда заключает, что если бы так все работали, как он, то в стране давно был бы порядок и счастье по тонне на каждого. Которого до конца жизни хватит! Больше ничем голова мужчины не занята, в нее ничего другое не лезет: пусть в этот торжественную минуту, когда он чувствует себя Повелителем Соединительных Деталей, жена спросит его, как она выглядит в новом платье. Да, пусть спросит, когда мужик продолжает еще находиться в центре великого события, как сочетаются ее формы с модным нарядом. И она убедится, что малому, укротившему муфту, по большому счету наплевать не только на платье, но и на ее вкус. Что же касается спорта, то тут дело обстоит попроще: так как без победителей здесь никуда, то, соответственно, есть и проигравшие, которым герой наш настоятельно, как настоящим мужчинам, советует идти к нему на производство, где место таким, колченогим и безруким, – у станка. Им движет логика, уверенная, как гудение над цветком пчелы, и непоколебимая, точно памятник эпохальной фигуре, что он бы отбегал, отпрыгал или забил три мяча получше некоторых. Если в первом случае, еще можно с превеликим трудом из мужчины выудить попытку разглядеть платье, то здесь – пусть весь мир перевернется, он весь – с головой в рекорде, выигрыше, том створе ворот, что знает, как его защитить.
      Еще в школе за Петей Шмариковым замечали некоторые странности. Вернее, ему интересно было то, что его товарищи старательно обходили стороной, то, что у других вызывало недоумение; какой-то перекос наблюдался в его увлечениях. Он не играл ни в шахматы, ни в шашки – зато любил выуженные из древней истории всякие «бродилки», испытывая страсть к бросанию кубиков. Немного находилось среди его ровесников любителей таких изящных игр – некоторые просто не понимали о чем идет речь. Читал он, казалось бы, много. Но и тут был изъян: начинал он с последних страниц, чтобы узнать, каков финал. Ежели герой кончал плохо, если героиня необдуманно умирала, тем самым творя изначально сумятицу в душе Шмарикова, книга, что называется, с трагическим кукишем да драмой на языке «пошло оно все на...!», без промедления откладывалась в сторону. Однажды Шмарикова попытались втянуть в какую-то организацию, назначение которой он понял своеобразно. Хитросделанный интервьюер, эдакий прощелыга, проводивший прием, явно имея в виду жизненный климат, спросил, чувствует ли он несправедливость по отношению к кому-либо. Да, сказал без запинки Шмариков, к Батыю. «К какому еще Батыю?», переспросил Шмарикова собеседник, пытаясь вспомнить далеко ли отсюда находится сумасшедший дом и какая сволочь рекомендовала этого душевнобольного. «К такому вот, твердо ответствовал Петя, что, считается, нанес ущерб России». Пока интервьюер формировал свое мнение о Шмарикове, склоняясь всё же к тому, что тот играет придурка, Петя подыскивал обоснование своему утверждению: соревнование глазами он выиграл, так и не моргнув. Вредоносный вроде бы Батый, объяснил Шмариков, собравшись с мыслями, милее ему всяких там омов, амперов и вольтов, по той причине, что несопоставимо число жертв от действий воинственного монгола и ударенных за все время и по всему миру током. Свое жизнелюбие Шмариков подкрепил статистикой, вынужденный, однако, вполне справедливо признать, что без законов и открытий последних, как ни крути, установились бы сплошное торжество темноты и подъем демографии, и без того излишний, тогда как сама действительность пытала бы население скукой. Финальная сценка закончилась опять же в пользу Пети. «Значит, вам по духу ближе душегуб нежели носитель прогресса, реформатор?», многозначительно и с напором спросил опросчик. «Мне по духу ближе всего хороший кусок мяса», парировал невозмутимо Петя, чем по слухам, вверг того, ожидавшего другого ответа, в растянувшийся на месяц ступор. Словом, интересным и необыкновенным во всех отношениях человеком был Петя.

       Во вторник он пришел домой с работы, правильнее сказать, со стройки, где работал облицовщиком, и, усевшись напротив жены, готовый к ужину, но без той праздничной нотки, что позволяла ему всегда радостно открывать рот навстречу ложке или вилке, изрек:
       – Задолбало.
       Нижнюю губу зримо оттягивало влажное горе.
       Жена, чье славное имя так любо истории, Жанна, глянула в тарелку – мужа, где смирно, прижавшись бок к боку, ждали развязки две котлеты, делившие честно фарфоровое ложе с гречневой кашей, но ничего такого, соответственно, что могло бы испортить настроение ему, не нашла. У каши был здоровый спортивный вид, а котлеты были как котлеты, с положенным загаром и отменной шероховатостью на мясной поверхности.
       – Не поняла, – сказала супруга суровым тоном, как если бы назначила Шмарикову наказание в три ночи по разным углам, – что тебя не устраивает?
       – Все меня в этой жизни устраивает, – мрачно ответил Петя, захватив вилкой котлету и принявшись вертеть ее так, и эдак, словно не зная, как к ней подступиться, – а кто-то у меня систематически тырит чай.
       – Чай? – Лицо жены вытянулось. Если бы Шмариков готовил сам себе чай да заливал его в термос, тогда бы к известию о воровстве чая она отнеслась спокойно. Ну, для приличия скривила бы губы и сказала что-то обличительное в адрес неизвестного негодяя, но душа при этом бы ее не трепыхнулась. Однако чай мужу готовила она – каждое утро – в дополнение к скромному «тормозку»!
       Это было обидно. Ее чай, значит, плескался в чьем-то чужом желудке.
       – Я даже никого и подозревать не могу, – Шмариков, наконец разобравшись с котлетой – без всякого, впрочем, настроения, ушел в бескрайнее раздумье. Но в голову ничего не лезло. – Все вроде порядочные люди. Оставляем свои шмотки без проблем – ничего ни у кого не пропадает. Обед нетронут. А чая моего нет как нет.
       И Петя принялся перечислять весь личный состав стройки, трудившийся с ним рядом, плечом к плечу. Выходило так, что плиточники, сантехники, маляры и прочие – все сплошь интеллигенты, порядочные люди, знатоки этикета, к тому же – любители классической музыки, почитатели Баха и Генделя, а заодно и творений русских мастеров слова, Толстого того же.
       – Ну вот, например, Мурашкин, монтажник, – уныло долдонил Шмариков, – разве он возьмет? Да ни в жизнь! Или, скажем, Паказдеев, столяр. Мировой мужик, он бы стеснялся со мной после такого разговаривать. Он, кстати, и краснодеревщиком может работать. А ты сама знаешь, что краснодеревщики…
       – Чай не пьют, – дополнила с сарказмом за мужа Жанна. Она оглядела кухню, в которой происходил этот примечательный разговор. Напротив нее, между навесным шкафчиком, по виду могущим скоро рассыпаться от любого нечаянного прикосновения, и вазой на полочке с уныло поникшими искусственными цветами, уместился настенный календарь с изображением голоногой танцовщицы, непонятно чему радующейся, – прочно укоренившейся в размытом воздухе, по той причине, что неведомый художник отказал ей раз и навсегда в положенном приземлении на пол. В конце прошлого года, навешивая его, Шмариков так и сказал супруге, что это вот, мол, и есть настоящее искусство, два в одном. Жанна сразу ухватила мысль Пети: порой она его «читала» как книгу. «Ну да, – сказал он с каким-то даже вызовом, хотя жена молчала, – это и картина, настоящая классика, и балет – все вместе».
       Теперь жена смотрела на Петю и размышляла – кажется, с сожалением: зачем она десять лет назад попросила первого встречного, каковым оказался Шмариков, помочь ей перейти огромную лужу, – на ней тогда были легкие туфельки. Лучше бы было их сбросить и перейти уличный океан вброд. Утонуть бы она не утонула – вода была по щиколотку, зато сейчас и не ведала бы, что значит быть женой недалекого человека. Где тогда был ее ум?
       Когда и на следующий день Шмариков, елозя вилкой по тарелке, горестно сообщил, что его обокрали, оставили без чая, дополнив и расширив список лиц, по мнению Пети, невиновных, в который вошли бульдозерист, экскаваторщик и опалубщик, Жанна не выдержала:
       – Может, есть соображения насчет прораба или вообще – самого начальника стройки? А, Петя?
       Шмариков хлюпнул губами, точно малый ребенок, припозднившийся к раздаче подарков, и недоуменно уставился на жену.
       – Понятно, – сказала она. В иные моменты Жанна была очень жёсткой, даже циничной. – Тебе бы родиться курицей. Квохтал бы себе спокойно на насесте и горя не знал.
       Петя хотел уже было обидеться, но вспомнил, что устал и хочет спать. Спал он, по причине усталости, всегда много и охотно.
       Петя и ушел, с незавершенной мыслью, что завтрашний день будет не лучше сегодняшнего. Термос, оставленный им на столе, с укоризной смотрел Шмарикову вслед.
       Назавтра чай, приготовленный нежными ручками Жанны, был на удивление пахуч. Божественно ароматен.
       – Это с какой-то травкой? – Поинтересовался Петя. Но ответа не получил. Жанна была сосредоточенна, серьезна и основательна, как диктор телевидения, живущий текстом.
      Прощаясь с мужем, она его только попросила термос вообще не трогать. Поставить на привычное место и идти на штурм трудовых рекордов.
      – Обойдешься без чая как-нибудь, – сказала она. Шмариков что-то смекнул, хотел было переспросить, но, ничего так и не сказав, лишь махнул рукой и двинул к двери. – Ты меня понял? Повтори.
      – Обойдешься без чая как-нибудь, ты меня понял, повтори, – пробубнил уныло без ошибки Петя следом за женой уже на выходе.
      Что нам точно известно о Жанне, так это то, что не раз она мысленно примеривала к голове мужа разнообразную кухонную посуду. Особенно напрашивалась на контакт сковорода, могущая основательно встряхнуть мозги.
      А вечером он не вошел в дом – влетел. Так стремительно бежать мог человек, которого осенила внезапно гениальная догадка и он спешил ею поделиться со всем миром. На лице Шмарикова блуждала странная улыбка – словно он намеревался с нею расстаться, но никак не получалось. Глаза его между тем лезли упрямо на лоб.
      – Петя, – крикнула жена, заподозрив неладное, пытаясь остановить мужа, у которого что-то случилось и с ориентацией в пространстве. Он явно не мог опознать нужную ему дверь и, тыркаясь во все стороны, хватаясь за все попадавшиеся на его пути ручки, видно было по нему, с каждой минутой отчаивался сильнее и сильнее.
      – Все ясно, – Жанна услужливо открыла нужную дверь. – Сам все выдул, несмотря на мою просьбу? Я же тебя просила…
      Шмариков лишь в ответ невнятное что-то промычал и заскочил вихрем в туалет.
      Он бы там прятался еще час, не меньше, если бы не супруга. Если бы не ее угроза оставить его в последующие дни без ужина. Сказано это было зло.
      – Ты пил чай? – Спросила она вновь с какой-то пробивающейся сквозь гнев жалостью, когда Петя, кажется, стал в себя приходить.
      – Самую малость. Всего капельку. Нет, две капельки. Очень пить хотелось. Но чай опять украли – то, что я недопил.
      От обиды его щеки покрылись краской – лицо приняло плаксивое выражение.
      Вдруг Шмариков оживился – и это был признак того, что ему стало лучше:
      – Ты себе не представляешь. Я-то работаю внизу, а наш крановщик, если с утра залезет на верхотуру, так только к вечеру спускается. Даже наверху обедает. А тут – я такого и не упомню, – только войдет в кабину и устроится там, ему крикнуть не успевают «вира», а он уже мчится вниз. Быстрее меня летел. Раз десять спускался, пока начальник не сжалился и не отпустил его домой. Изнемог, бедняга. Что-то несвежее, видимо, поел. Как и я.
      И Шмариков с натужным удовольствием рассмеялся, как смеется человек, последним увидевший в шутке потайной смысл. Но затем, вспомнив, что для веселья особого повода нет, с осуждением посмотрел на жену.
      Жанна, правильно растолковав его взгляд, хотела сказать мужу, мол, тогда собирайся по утрам сам, однако неожиданно для себя вдруг обхватила его голову и, запечатлев на его начинающей лысеть макушке поцелуй, обронила совсем другое – то, что обычно говорят матери малым детям, ободряя их:
      – Как ты, Петенька, вырос за это время!
1989 - 2018