Две минуты

Сигнал в ушах нарастал с каждой секунды.

Раз - глаза мутнеют.

Два - тепло разлилось по телу.

Три…

Виу-виу-виу.
 
Я видел, как трещины расползаются от центра - медленно, как лёд весной на луже. В каждой - своё отражение. В одной - мама. В другой - школа. В третьей - небо.
 
Небо было серым. Ноябрьским. Таким, какое бывает только в Новосибирске - низким, тяжёлым, как одеяло, которое натянул на голову, чтобы не слышать будильник.
 
Я не чувствовал боли. Только тепло. Странное. Как будто кто-то невидимый накрыл меня большой ладонью. Запах бензина смешивался со снегом, который таял под моим лицом. Снег ещё не выпал, но воздух уже знал, что скоро.
 
Вдох.
 
Я родился здесь. На левом берегу. В роддоме, что по утрам пах хлоркой и чем-то кислым.

А-А-А - Плачь разносился эхом по стенам монотонных коридоров.

Мама говорила:

- Сынок, когда ты родился в городе было очень холодно. У папы на усах даже иней был. - улыбка расползлась по ее мягкому лицу.

Я не помню этого, но помню другое.
 
Помню, как мы шли по Красному проспекту. Мне было шесть. Я держал маму за руку и считал фонари. Раз. Два. Три. Они горели жёлтым - вязким, как мёд. Мама купила мне мороженое. Зимой. Я ел его в варежках, и на холоде оно не могло растаять. Язык приклеивался к нему, начиная точечно колоть. Он становился красным, как кровь.
 
Помню деда. Он сидел на кухне, курил «Беломор» и смотрел в окно из ресторана. За окном - Обь. Река была свинцовой. Дед говорил:

- Сынок, запомни: здесь всё серьёзно. Здесь не обманывают. - произнося это он делал очередную затяжку после чего выпустил дым мне в лицо.

Я не понимал, о чём он. Теперь понимаю.
 
Помню, как катался с горки на «Зелёной роще». Санки летели быстро, а ветер бил в лицо, и я кричал - скорее не от страха, а от мимолетного детского счастья. Внизу был пруд. Зимой он замерзал. Мы бегали по нему, и он трещал под ногами - как шёпот. Как предупреждение.
 
Помню, как пахло метро. «Площадь Ленина». Мрамор, холод, людской пот. Я стоял на эскалаторе и смотрел вниз. Люди спускались, поднимались, словно их штамповал конвейер. Муравьи. Я думал: «А куда они все едут?»
 
Теперь знаю. Никуда.
 
Выдох.
 
Я не помню, как это случилось.
 
Помню только - свет. Очень яркий. Белый. Как будто кто-то включил лампу в тёмной комнате. Потом - удар. Тишина. И вот я здесь.
 
Я смотрю на город.
 
Он лежит передо мной, как на ладони. С высоты. Я не знаю, откуда я смотрю. Просто смотрю. И вижу всё.
 
Вижу мост. Длинный, серый, перекинутый через реку. По нему едут машины. Их фары горят - красным, белым. Как кровь. Как молоко. Я когда-то стоял на этом мосту с папой. Он держал меня на плечах, и я смотрел вниз. Вода была тёмной. Я спросил:

- А там глубоко?
- Очень - сказал отец.
- А если упасть?

Он не ответил. Просто снял меня с плеч и взял за руку. Крепко. Так, что стало больно.
 
Больше я его не видел. Папа уехал. Куда - не знаю. Мама говорила: «На север». Я представлял север - белое поле, бесконечное, и папа идёт по нему, маленький, как точка. И не оборачивается.
 
Вижу «Сибирскую». Огромный магазин, где мы покупали ёлку. Я бегал между рядами, а мама кричала: «Стой! Куда ты!» Я не слушал. Я хотел найти самую большую ёлку. Самую пушистую. Самую пахучую, чтобы новогодним настроением наполнилась вся квартира.

И нашёл. Она была выше меня в три раза. Мы не могли её увезти. Мама смеялась. Я плакал. Потом мы купили маленькую. Дома она осыпалась. Иголки падали на пол, как слёзы.
 
Вижу «Победу». Кинотеатр. Мы ходили туда с классом. Показывали фильм про войну. Я сидел в темноте и жевал попкорн. Было не страшно. Потом вышел на улицу, и солнце ударило в глаза. Я зажмурился. И понял, что жив.
 
Вижу свой двор. Пятиэтажку. Лавочку, где мы сидели с пацанами. Курили. Первый раз - в двенадцать. Сигарета была горькая, и я кашлял, а они смеялись. Я смеялся тоже. Хотя мне не было смешно.
 
Вижу окно. Своё. Третье слева. Свет горит. Мама, наверное, готовит на ужин мои любимые макароны с сыром. Я люблю с сыром. Она не знает, ведь я не говорил.
 
Вижу школу. Длинное здание, похожее на коробку. Внутри - парты, доска, учительница. Она говорила:

- Кость, вот ты способный, но ленивый. Все дело в твоей лени!

Я не ленивый. Мне просто неинтересно. Всё это - неинтересно. Формулы, даты, правила. А интересно - небо. Облака. Как они плывут. Куда. Зачем.
 
Вижу Обь. Она течёт медленно. Не останавливается. Я когда-то бросил в неё камень. И смотрел, как круги расходятся. Всё шире. Всё дальше, пока не исчезли. Я подумал тогда: «Так и я. Исчезну». Мама сказала:

- Не говори глупостей.

А я не говорил глупостей. Я говорил правду.
 
Вдох.
 
Я не хочу уходить.
 
Не потому, что боюсь. Нет. Просто здесь - всё. Всё, что было. Всё, что помню. Всё, что забыл.
 
Я хочу запомнить.
 
Запомнить, как пахнет ноябрь. Сыростью, дымом, чем-то металлическим. Как будто кто-то наточил нож и оставил его на воздухе.
 
Запомнить, как звучит трамвай. Скрип, лязг, звон. Он едет по рельсам, и рельсы поют. Я всегда слышал эту песню. Только не слушал.
 
Запомнить, как выглядит снег. Первый. Он падает, и всё становится другим. Белым. Чистым. Как будто мир извиняется за то, что был грязным.
 
Запомнить маму. Её теплые руки, которых коснешься - и почувствуешь шероховатость. Она гладила меня по голове и говорила:

- Спи, мой хороший.

Я не спал. Не хотел, ведь лежал и слушал ее монотонное легкое дыхание. Так будет всегда - проскочило у меня в мыслях.
 
Не будет.
 
Выдох.
 
Стекло стало паутиной.
 
Я вижу, как трещины расползаются. Медленно. Неотвратимо.
 
В каждой - отражение.
 
В одной - мама. Она плачет. Почему?
 
В другой - папа. Он стоит на белом поле. Один. И смотрит на меня.
 
В третьей - я. Маленький. С мороженым в варежках и приклеенными к нему языком. Смеюсь.
 
Я хочу сказать им: «Не плачьте. Мне не больно. Мне тепло. Правда».
 
Но губы не слушаются.
 
Только слышу - где-то далеко. За трещинами. За стеклом. За всем этим.
 
Звон. Трамвай. Он едет по рельсам. И поёт.
 
Я закрываю глаза.
 
И слушаю.
 
Тишина.
 
Не густая. Не плотная. Просто - тишина.
 
И в ней - снег. Первый. Он падает на город, на мост, на Обь, на маму, на всё то, что окружало меня.
 
Белое. Чистое.
 
Как будто мир извиняется.
 
Я не знал, что так будет.
 
Что в последние две минуты я увижу всё. Каждую мелочь. Каждый запах. Каждый звук.
 
Что город, который я не любил, окажется единственным, что я люблю.
 
Что я буду жалеть не о том, что ухожу.
 
А о том, что не успел.
 
Не успел сказать.
 
Не успел запомнить.
 
Не успел жить.
 
Стекло стало паутиной.
 
И в этой паутине - весь мой мир.
 
Новосибирск.
 
Серый. Холодный. Родной.
 
Я смотрю на него.
 
И он смотрит на меня.
 
Через трещины. Через время. Через всё.
 
Снег.
 
Первый.
 
Он падает.
 
Я его вижу.
 
И это - достаточно.