Возвращение блудного сына

(Провинциальная история)

    Виолончелист губернского симфонического оркестра   Яков Спиридонов наконец-то получил испанскую визу. В симпатичном городе Аликанте на средиземноморском побережье его ждала младшая дочь Светлана. Случайно она познакомилась в Москве с   испанским туристом, они быстро сблизились, и он умчал русскую девушку к себе на родину.
    Яков со своей женой (она вскоре умерла  от долгой мучительной болезни) были очень рады такому повороту в судьбе дочери. В Мухосранске, как они считали, ловить нечего. Областной центр, когда -то был вполне уютным чистеньким городом, но в последние годы заросший бурьяном настолько, что его стали называть вот таким грубым обидным прозвищем. Впрочем, и другие российские города, если они не миллионники, почему-то были не в чести у молодых людей и они старались сбежать либо в столицу, либо в крупные соседние мегаполисы.  И считалось большой удачей, если кому-то удавалось навсегда выскользнуть за границу.
     Спиридоновы были не последними людьми в своём городе. Отец Якова (теперь уже покойный), признанный художник-портретист, уважаемый человек, оставил в наследство своим детям просторную трёхкомнатную квартиру в престижном некогда обкомовском доме. В этом доме и появилась на свет Светлана. Родители не чаяли в ней души, и чтобы выразить всю нежность к ней, её имя произносили по-особому -  не Светлана, а СветлЯночка.
     Дом, в котором обитали Спиридоновы, действительно выделялся на фоне   других жилых построек.  Он был возведён в год смерти Сталина и нёс на своей физиономии черты той эпохи - толстенные   стены, высоченные потолки, по фасаду и карнизу разные архитектурные украшательства. Когда-то в нем жили семьи первых лиц области, но с развитием градостроительства появились более комфортные современные квартиры и в сталинской четырёхэтажке     разместились тоже почтенные люди, но калибром поменьше.
    Большинство из них были уже пенсионерами или ближайшими родственниками прежних хозяев квартир.   Не сказать, что соседи в этом доме жили в дружбе и согласии. Нет, до открытых склок дело, конечно, не доходило, но какая-то натянутость в общении   была заметна. И это объяснялось тем, что каждый жилец претендовал на особое к себе внимание.   Он, этот жилец, как та самая книжная героиня Достоевского Анна Ниловна Перепелицына, мог с полным правом о себе сказать: я сама подполковничья дочь, а не какая-нибудь-с...
    Среди таких “подполковничьих дочерей” выделялась особая личность, которую Яков на дух не переносил. Марфа Павловна Утробина – женщина лет пятидесяти, с пухлым носом и кривым ртом. Когда она с кем-нибудь говорила, то её голос звучал так неприятно, что создавалось ощущение, будто к тебе под кожу заползает червяк.
    Но Яков её не любил не за это. Мало ли у кого какой голос. Были все основания подозревать, что она, работая в должности помощника губернатора, была главным поставщиком для него всяких сплетен и пересудов.  И непременно к этим сплетням и пересудам добавляла своё толкование, свою оценку. Короче говоря, под колпаком Марфы Павловны находились почти вся   здешняя номенклатура. И если кто-то хотел заполучить у губернатора аудиенцию с благополучным для себя исходом, то прежде всего наводил мосты   именно с ней.
    В этом деле настоящее искусство проявлял мэр города. Когда над ним сгущалась очередная чёрная туча, он надевал белоснежный костюм с красной бабочкой и с огромным букетом роз в одной руке, с бутылкой шампанского в другой нырял в квартиру Утробиной.  Помогало. Что там шептала потом Марфа Павловна губернатору неизвестно, но он отмякал и свой гнев переводил просто в насмешки над мэром. И тот, довольный, продолжал, как раб на галерах, жертвенную службу градоначальника.
   Ещё одна “подполковничья дочь” в этом доме старалась вести себя тихо и скрытно как мышка. Торговка по роду занятий, она панически боялась, как бы соседи не настучали на неё в налоговую инспекцию. Поэтому она стелилась перед ними, а в спину шипела: всех выведу на чистую воду. Всех! И сама не знала, за что и кого она будет выводить на эту самую чистую воду.
    Наверное, самой безобидной личностью   в этой обители была учительница начальных классов Анна Ивановна. Бог одарил её добрым, льстивым нравом. Она умело и очень органично   раздаривала комплименты каждому, кого встречала в подъезде.  И ведь находила такие слова, которые как раз и хотели от неё услышать. Марфу Павловну она называла душечкой, отчего губернаторская помощница в удовольствии закатывала глазки. Одного соседа из другого подъезда Анна Ивановна нарекла самым честным человеком на свете. А ведь все знали, что этот самый честный человек сколотил себе нехилое состояние за счёт продажи различных фальсификатов.
    Чтобы сдружить соседей, Анна Ивановна однажды в начале осени придумала праздник урожая. Во дворе дома накрыли столы, украсив их плодами дачного труда. Нажарили шашлыки. Выставили бутылки домашнего вина. А потом на столах незаметно появилась и водка, сделанная из старых запасов спирта “ ройял”.  До отравления дело не дошло, но кое у кого мозги резко пошли набекрень и праздник урожая перешёл в буйное веселье, а затем и в перебранку.
    Яков Спиридонов тоже участвовал в этом празднике урожая, хотя и пытался увильнуть.   Но его, как человека, играющего не только на виолончели, но и на баяне, очень хотели видеть на этом междусобойчике и почти силой под шумный говор вытащили его во двор.  Яков играл виртуозно и сам наслаждался этим. Начал он с вальса “Амурские волны”, продолжил мелодией “ Издалека долго” …  И так всё хорошо складывалось, так тепло начали перекликаться соседские сердца, пока во дворе не появилась Марфа Павловна.
     Сначала она изобразила недоумение: это что за тусовка, с чьего ведома?  Потом, напустив на себя скромное смущение, уселась в предложенное ей кресло во главе застолья.  Нет, без тоста нельзя, дорогая Марфа Павловна, - напомнил кто-то из тусовщиков.  И Марфа Павловна, тряхнув крашеной гривой, совсем не к месту предложила выпить за здоровье президента всея Руси. Точно так же она предлагала когда-то здравицы в честь генсека КПСС, а потом в честь губернатора, у которого она ходит теперь в помощниках.
    Кто-то живо подхватил произнесённый тост и полез к Утробиной с мокрыми губами целоваться через стол, а кто-то настороженно замер, не зная, как реагировать на эту здравицу. И тут прорвало Якова Спиридонова. Видимо, полстакана водки из спирта “ройял”, который он лихо опрокинул в рот, выбило его из привычного ровного состояния и он, схлопнув мехи баяна, язвительно сказал:
      - Ну, Марфа Павловна, вот не можете вы без этого…
      И Яков покрутил перед её лицом поднятой кистью, как бы показывая, без чего она не может быть.
    - Хорошо сидим, общаемся, а вы обязательно какую-нибудь гадость скажете, - продолжил Яков и тут же осёкся, сообразив, что брякнул совсем не то и решил исправиться.
   - Это не то, что вы имеете в виду… Вернее, что я имею в виду… Тьфу ты, господи, совсем запутался. Ну, хорошо, давайте выпьем! -  И с этими словами Яков отчаянно махнул ещё полстакана пойла.
      Дворовый праздник продолжался, но уже под другим соусом. Очередная “подполковничья” дочь, женщина с третьего этажа, завела какой-то дурацкий спор, у кого машина лучше. Торговец контрафактом, который самый честный человек, решил всем показать, что его БМВ, хоть и подержанная, самая крутая в городе и, следовательно, он, хозяин машины, тоже самый крутой   чувак. Контрафактник, изрядно захмелев, порывался выгнать из гаража свою “бэшку” и прокатить на ней соседей. Еле-еле отговорили.
      Так и жил этот дом – без особых потрясений, без шума и пыли и изредка с похоронными выносами. Причём умирали не только старики.  Ещё молодая женщина – мать подростка-наркомана -   измученная душевными муками, приняла лошадиную дозу инсулина и умерла, не выходя из комы. Этот печальный случай дал повод для разговоров лишь на неделю. Потом снова сонное затишье.      
    Очередной всплеск возбуждения был связан тоже с похоронами. Фальсификатор, который самый честный человек, не углядел за своим любимым спаниелем. Собачка во время прогулки что-то хватанула   с земли и отравилась. Хозяин, никого не спросив, закопал её прямо во дворе среди цветочных клумб и на холмике установил в виде памятника медный слепок собачьей головы. Своё возмущение жильцы дома высказывали скрытно, опасаясь входить в конфликт с честным человеком.  Только Яков Спиридонов порывался по-мужски поговорить с ним, но кто-то шепнул, что это очень опасно, так как у владельца усопшего пса очень длинные руки и ещё более длинные связи. 
        Кроме праздника дачного урожая, жильцов иногда интересовали всякие манифестации. При Советах это были яркие шумные демонстрации в честь Первомая, Великой Октябрьской Социалистической революции. А после криминальной революции 93-го года   народные шествия заменились такими же шумными концертами на главной площади города. Приезжали столичные певуны и певуньи, истошно орали в микрофоны непонятные песни, иногда с   матерными словечками...
          Блатной репертуар здорово возбуждал публику.  Особенно бурно реагировали подростки и молодёжь.  Вот это сейшен! – кричали они друг другу, какой ништяк! Просто бомбезно! Яков Спиридонов как-то заглянул на такой площадной концертный сходняк и был потрясён невообразимой какофонией. Ему, виолончелисту и баянисту, резал слух любой звук – скрежет ли изношенного трамвая или игра заезжих музыкантов или вопли пьяного прохожего.
       Однажды, расстроенный таким зрелищем, Яков спросил подвернувшегося под руку молодого человека с лошадиной чёлкой на голове.
     - Скажи-ка мне, паренёк, вот тебе лично это нравится?
 Паренёк удивлённо воззрился на Якова и медленно, с неохотой ответил:
-То, что здесь, дядя, изрыгают, это фуфло, хлам. Мы слушаем другое: Лунный свет, Сковороду, Куин. Из современных Розалия очень хороша. Ну и, конечно, Жуки-ударники.

-  Это что за Жуки?
-Битлз, дядя, Битлз. Стыдно не знать…

   Уязвлённый Яков отошёл в сторону, забыв спросить паренька с лошадиной чёлкой: раз это фуфло, что привозят сюда столичные гастролёры, зачем вы прётесь на их концерты?  И ещё хотел поинтересоваться: а из своего родного, отечественного, что ты, жучило, знаешь?  Для этого он разыскал паренька в толпе и спросил именно так прямо в лоб!
    Лошадиная чёлка снисходительно   и в то же время удивлённо оглядела Спиридонова:
     - Это что – соцопрос? – Ну. Земфира нравится. Правда её нельзя упоминать. Она иноагент теперь.  Хайповая певица, но с мозгами точно не дружит. За укронациков топит. Молчала бы, глядишь, и концертные залы для неё открыты были бы. Ну, Ваенга ещё… Я, дядя, однажды услышал, как она спела советскую песню “ Враги сожгли родную хату”. Всю ночь потом не спал. Вот это была жесть!
    Ответ паренька так понравился Спиридонову, что он даже повеселел и бодро зашагал с площади, насвистывая ту самую Ваенгу -  “ Снова курю, мама, снова” …
    Дома, обосновавшись за компьютером, стал просматривать последние новости. Яков давно уже называл социальные сети фейкомётами, но других источников инфы, которым бы верил, он не знал. Шастая по интернету, Спиридонов выискивал всякие скандальные истории, связанные с олигархами, крупными госчиновниками   и прочей шелупонью, которые считают себя царями жизни. При этом подсознательно улавливал себя на мысли: а не много ли во мне зла, что-то прёт из меня ненависть как тесто из квашни.
      Беспокойное настроение каждый раз усиливалось после очередного общения со СветлЯночкой по скайпу. Дочь подробно рассказывала о своей жизни в Испании, хвалила мужа и каждый раз, завершая сеанс связи, напоминала ему: когда приедешь, ты же обещал? Яков, как всегда, клятвенно подтверждал своё желание навестить семью дочери и сам не верил, что когда-нибудь соберётся в эту пугающую его поездку.
    Однажды он бывал в Болгарии в далёкое советское время.  От той поездки у него остались противоречивые впечатления. Болгары очень хорошо относились   к своим братушкам, как они называли гостей из СССР. Но вот сами братушки вели, как бы корректно выразиться, не совсем культурно. Нажравшись молодого болгарского вина, они, соревнуясь с такими же ухарями-поляками, чудили на грани хулиганства. Женщины, особенно азиатские, вываливались на пляжи Албены в зелёных и розовых рейтузах, в самодельных  сатиновых нагрудниках.  Хозяева курорта старались этого не замечать, но в душе, конечно же, посмеивались.  Яков хорошо помнил эти несообразности и даже по прошествии стольких лет он испытывал чувство стыда за своих соотечественников, да и за себя тоже.
     И всё-таки золотое было времечко, считал Яков. Правда, многого в нас тогда не хватало. Прежде всего воспитанности, умения вести себя в компании, не хватало и бытовой культуры. Но при всём том как уважала нас заграница! Даже немцы, если случалось с ними пересечься, относились к русакам очень любезно и с удовольствием пили на брудершафт.

      А сейчас всё не то, размышлял Спиридонов о предстоящей поездке к дочери в Испанию.  Не любит нас забугорщина. Видят в нас только варваров, лапотников неотёсанных. Обидно. А с другой стороны, сами виноваты. Сами себя начали бичевать    и каяться во всём, чего даже и не совершали… Надо ехать! Наконец-то твёрдо решил Яков. Посмотрю эту Испанию изнутри, пощупаю её руками.   Может, останусь там навсегда, как намекает на это сама дочь. И эта неожиданная мысль так овладела Яковым, что он уже представлял себя жителем прекрасного города Аликанте и уже приценивался к работе музыканта, не зная ещё, что там таких музыкантов пруд пруди.
      После многодневных мытарств с оформлением визы Спиридонов стал собирать чемодан. Дочь строго-настрого предупредила: не набирай никаких тряпок, здесь всё можно купить. И всё-таки он утолкал в старый чемоданишко   наряду с рубашками носки, трусы, носовые платки. Подумав, решил прихватить даже кипятильничик, с которым когда-то ездил в Болгарию. Уже протянул к нему руку - и засмеялся: какой же я дурак, с кипятильником в Испанию собрался!
    Когда сборы были закончены, Спиридонов сбегал в соседний магазинчик под названием “Красное- Белое” за бутылкой водки.  Вечером он уговорил её в одиночку.  И, как всегда бывало с ним во хмелю, в нём проснулась жажда общения. В придачу к этой жажде появилась желание высказать своим соседям по дому всё, что он о них думает.
     Спиридонов вышел во двор дома. Закурил. Никотин усилил опьянение и придал Якову безрассудную смелость.   Был поздний вечер. Но дом ещё не спал, во многих окнах горел свет и лоджии были настежь открытыми.
            - Послушайте, соседушки дорогие, - напряг Яков свой и без того зычный голос. -   Я завтра улетаю к дочери в Испанию. В благодатную страну, где круглый год  коррида, море и солнце. И ещё вино. Его, как вы знаете, я очень уважаю. И вот на прощание я хочу сказать вам пару ласковых слов.
      Яков сделал театральную паузу, наблюдая, как во многих окнах появились настороженные физиономии. И тут он выдал:
          - Вы все – махровые филистеры. По-  русски  это означает, что вы    мелкие обывательские свинтусы-хрюкуны.  Начну по порядку. Вот Марфа Павловна, кто она?  Холопка, губернаторская прислужница. Безграмотная как азиатский гастарбайтер. Но зато матёрая сплетница…  Да-да, Марфа Павловна, не прячьтесь за занавеской – сплетница и стукачка!
     Так, перейдём к следующему персонажу…Тут Яков запнулся. Не мог сразу сообразить, как выстроить очерёдность неприятных ему соседей. Ах да, начальник рыбинспекции…  На него у Спиридонова была особая злость.   Страж заповедных волжских просторов был на удивление крупный мужик с заплывшими от жира глазами.  Не реже   одного раза в две недели кто-нибудь из его подчинённых приволакивал   ему в квартиру огромную алюминиевую флягу   со стерлядкой, судачками и прочей рыбной живностью.
     Эти речные дары   съедались живо без задержки, о чем соседи узнавали по забитой канализации. Рыбьи потроха и кости супруга начальника рыбинспекции, женщина такая же крупная и упитанная, как и муженёк, вываливала в унитаз.   Трубы, понятное дело, забивались, и на нижних этажах распространялось канализационное амбре, пока сантехники не устраняли заторы. И это происходило с такой же периодичностью, с какой поставлялся речной ясак к столу начальника рыбинспекции.
    -  Рыбак, к вам обращаюсь, - опять напряг свой голос Спиридонов, придав ему ёрнический тон. -   Обращаюсь как коммунист к коммунисту.  Хотя нет. Лучше как демократ к клептократу. Ответьте: когда вы прекратите расхищать рыбные запасы нашей матушки Волги? Молчите?  Hу, ничего, не эта, так другая власть доберётся до вас.  И никакой рыбкой вы не откупитесь.
   Долго ещё шумел Яков в пустынном дворе дома. И почти всем жильцам дал убийственную характеристику. Накричавшись досыта, Спиридонов отправился отсыпаться перед отлётом в Испанию.

                ххх
          
    Первые впечатления были сказочными. Муж СветлЯночки проявил к  тестю  самые лучшие сыновние чувства. Утомляло только его постоянное громкое лопотанье. Но прошла неделя-другая и Спиридонов, очистив глаза от первых ярких красок, стал   вдумчивее осматриваться вокруг себя.  Дочь как-то послала его в банк по какому-то пустячному делу. Долго объяснялся он с клерком с помощью разговорника и мимики и в ответ слышал только одно -   маньяна!  В переводе на русский язык это означало “ завтра”.
   Это слово в восприятии Якова вскоре стало символом Испании. О чем не заговори, что не спроси, а тебе – маньяна! Это так сердило Спиридонова, что он всех испанцев стал называть маньянцами, присовокупляя ещё пару словечек – бездельники и бюрократы.   СветлЯночка, увещевая отца, находила, как она думала, убедительный аргумент. А в России, говорила она, разве не бездельники. Вот ты, отец, сделала она неожиданный и нелогичный выпад, разве не из бездельничьих соображений сюда прикатил?  Что вам Европа мёдом намазана?  Так сделайте у себя свою Европу. И тогда к вам будут  с охотой ездить , а не вы  к нам! Кто вам мешает? Власть вам мешает?   Сами себе вы мешаете…

   Яков слушал дочь и у него медленно округлялись глаза.  Ну, подумал он, набралась дочь от своего испанца всякой ереси, говорит так, будто  она здесь родилась, будто она вообще не русский человек. Нет, видно, здесь я не жилец, не в свои сани залез.  Ещё горше стало Якову, когда он почувствовал перемену отношения к себе и со стороны зятя.  Он также бойко и громко лопотал, но вот интонации стали другими - недобрыми и неприветливыми.
   Стараясь заглушить боль от гнетущих разочарований и несбывшихся ожиданий, Спиридонов стал ежедневно присасываться к испанскому вину. Однажды назюзился так, что дочь не выдержала   и провела с ним нравоучительную беседу. И – о позор! – в присутствии мужа.  А тот, как назло, упивался этим воспитательной экзекуцией и что-то добавлял своим бурным лопотанием.
      На следующий день Яков засобирался домой. СветлЯночка   поначалу запротестовала, но уловив решительный настрой отца,  вдруг  сникла, даже чуть всплакнула и на прощание сказала:  ты прости меня, если что не так.  Жить здесь, добавила она, всё-таки трудно, неудобно… Знаешь, я даже сама себя ненавижу. Яков не стал вдаваться, какой она вкладывала смысл в это признание.
     В самолёте Спиридонов повеселел и, озирая через иллюминатор голубые горизонты, представил, как он входит во двор дома, здоровается с соседями, но вспомнив свои филиппики в их адрес, ему стало неимоверно стыдно за свою несдержанность.  Они теперь, и Марфа Павловна, и начальник рыбинспекции, и фальсификатор-честняга, и даже торгашка-мышка, показались милыми людьми, почти родственниками.  С этими  чувствами Яков прошмыгнул через вечерний двор в свою квартиру, стараясь никому не попадаться на глаза.