Пустыня забытых времён

Я всегда думал, что каждый человек появляется на свет, чтобы привнести в этот мир нечто особенное. Нечто, благодаря чему на смертном одре можно будет сказать: «Да, жизнь прожита не зря». Я так думал. Но окончательно убедился в этом, когда стало слишком поздно.
 
Сознание вернулось внезапно, будто от удара током. Сперва не было ничего — только чёрная беззвёздная пустота. В следующее мгновение я уже стоял по щиколотку в песке. Песчинки были идеально круглыми, отполированными до блеска, и каждая испускала слабое свечение. Они переливались всеми оттенками золота, серебра и тусклой бронзы. Я потянулся, чтобы взять горсть, но песок начал утекать сквозь пальцы с неумолимой, почти церемонной медлительностью — будто не хотел, чтобы его удерживали.

Пустыня простиралась до самого горизонта — плоская, без единого холма, без намёка на жизнь. Небо цвета выцветшего свинца: ни солнца, ни облаков, но ровный свет лился откуда-то сверху, отбрасывая короткие размытые тени.

Тишина стояла абсолютная. Я крикнул — звук был поглощён безжизненным пространством так быстро, будто его и не было.

«Ад?» — мелькнуло в голове. Но я, Лукас Грант, не верил в ад. Всю жизнь я строил карьеру на том, что можно потрогать и измерить: нефть, сталь, бетон. А теперь стоял посреди этого… финала?

«Кома», — решил я, вспомнив последнее перед чернотой: резкая боль в груди, падение на холодный пол кабинета, крик секретарши.

Я пошёл вперёд, оставляя за собой след, который тут же затягивался — пустыня залечивала нанесённую ей рану. Час, второй, третий? Времени здесь не существовало. Ни дня, ни ночи — лишь неизменный полусвет. Тело не испытывало усталости, жажды или голода. Только одиночество — тягостное, давящее на психику.

Именно тогда я увидел первый объект. Посреди бескрайнего моря сияющего песка стоял настольный маятник Ньютона — пять хромированных шариков на раме. Точно такой же когда-то подарила мне мама.

Я подошёл ближе. Шары были неподвижны. Я отвёл один назад и отпустил. Шар качнулся вперёд — но не ударил по следующему. Он просто... остановился в воздухе. Завис в миллиметре от соседнего шара. Без щелчка. Без движения. Без времени. Маятник был мёртв.

— Они не двигаются, потому что время кончилось, — раздалось за спиной. Голос скрипучий, с ноткой неестественной весёлости.

Я резко обернулся и, повинуясь инстинкту, схватил лежавшую под ногами металлическую трубу. Замахнувшись как следует, я попытался ударить это нечто.

— Эй! — существо увернулось. — Извини, что напугал. Не думал, что это могло стоить мне жизни.

Передо мной стояло гуманоидное существо. Кожа бледно-коричневая, рост невыдающийся, на голове — два закрученных рога, растущих из висков и образующих нелепую арку, точь-в-точь как шляпа шута. Глаза — красные на красном. Рот растянут в застывшей улыбке до самых ушей.

— Роег Веабуг, к вашим услугам! — существо отвесило театральный поклон. — А вы, должно быть, новенький. Очень вовремя. Скоро начнётся самый интересный фейерверк!
— Что это за место? — спросил я, отступая.
— Место? — Роег рассмеялся — смех прозвучал как скрип ржавых петель. — Это не место. Это После. Конец всех концов. Финальные титры, которые никто не досмотрел. А это… — он обвёл пустыню, — всё, что осталось. Каждая песчинка — секунда. Твоя, моя, всей Вселенной. Все секунды, что когда-либо были. Они все здесь.

Я снова посмотрел на песок. Теперь я понял, почему его сияние казалось таким знакомым: это было свечение утекающего времени.

Роег стал моим спутником. Мы шли, и пустыня преподносила новые «подарки». Вот лежали сломанные наручные часы — этот тёмно-зелёный корпус я бы узнал из тысячи. Их стрелки застыли на времени, когда я потерял сознание. Вот возвышалась моя первая буровая вышка. Металл холодный и мёртвый, песок налипал на сварочные швы, медленно погребая конструкцию. Вот целое кладбище часов — карманные, наручные, электронные табло аэропортов — всё смешано в кучу и засыпано сияющим песком.

Роег, смеясь, прыгал по ним, и хруст стёкол и механизмов был единственным звуком, нарушавшим тишину.

— Перестань! — крикнул я. — Ты действуешь мне на нервы. Это же... Это время!
— Было временем, — поправил Роег, становясь серьёзным. — Теперь это просто песок. Пыль. Ничто! Знаешь, сколько я здесь? Я уже не помню. Но я видел, как сюда приходили такие, как ты. Инженеры, поэты, генералы. Все сначала злятся. Потом торгуются. Потом…

Он замолчал и посмотрел на горизонт. Впервые я заметил, что его вечная улыбка — не насмешка. Она застыла давно, так давно, что разучилась меняться.

— Потом что? — спросил я.
— Потом они находят свою вышку. Или часы. Или книгу. И садятся рядом. Ждут, когда песок закончится.
— Я не выбирал такой конец.
— А вот это наглая ложь! — Роег возликовал, торжественно вскинув руки к небу. — Только ты был волен распоряжаться своим временем. Тысячи выборов — и вдруг никакого выбора. Знаешь, кто так говорит? Только те, у кого песок почти кончился.

Мысль о том, что это чистилище, созданное моим собственным сознанием, моим чувством вины, укоренилась во мне так глубоко, что игнорировать её было трудно. Я вспоминал пропущенные ужины с семьёй, отменённые отпуска, лица детей, которых чаще видел на фотографиях в телефоне, чем в жизни. Каждая буровая вышка, каждый мёртвый маятник, каждый ржавый нефтяной насос на пути казался упрёком.

Мы брели дальше. Я видел офисное кресло, в котором проводил бессонные ночи, — оно стояло посреди пустыни, слегка присыпанное песком. Рядом валялись смятые чертежи. Я узнал свой почерк. Среди них мелькнула детская открытка — «Папе с Днём Рождения», с криво нарисованными тюльпанами. Я не помнил, что получал её. Значит, я даже не открыл тот конверт.

— Теперь жалеешь? — спросил Роег без привычного сарказма.

Я не ответил.

И тогда мир начал меняться. Свет померк. Песчинки тускнели одна за другой. Пустыня погружалась во тьму.

— Что происходит? — в моём голосе впервые зазвучала паника.

Роег исподлобья смотрел на темнеющее небо. Его фигура теперь казалась трагической и одинокой.

— Песок кончается, — сказал он. — Твой песок.
— А ты?

Он усмехнулся — впервые беззвучно, почти мягко.

— Я здесь слишком давно. Я уже не уверен, что у меня вообще был свой песок. Может быть, я сам — чья-то секунда. Чья-то песчинка, которую хотели забыть. Кто ж теперь знает? Правда?

Пространство поплыло. Границы пустыни растворились, и сознание, сжатое до точки, провалилось в узкую тёмную трубу. Внезапно я услышал звуки: гудки аппаратов, приглушённые голоса, шуршание одежды. Обрывки фраз:

«…реакция зрачков на свет отсутствует…»

«…мозговая активность на минимуме…»

«…семья ждёт в коридоре…»

Я понял: никакое это не чистилище. Это преддверие. Край обрыва. Пустыня, Роег, личные вещи — метафизическая сцена угасающего сознания, пытающегося осмыслить собственный конец.

И в этот миг началось самое странное.

Тишину разорвал звонкий смех. Я увидел себя маленьким мальчиком, бегущим по пляжу Чёрного моря. Солнце, тёплая галька, запах соли... Я чувствовал каждый камешек, каждую каплю на коже.

Кадры проносились со скоростью киноплёнки, но я успевал прожить каждый миг: первый день в школе, волнение и смущение; драки, в которых я проигрывал; беззаботный футбол с кузенами; боль ссадин после матчей; сборка первого конструктора; вкус бабушкиных пирожков по утрам; торт на восьмилетие; искреннее счастье от дворовых игр; гордость мамы на вручении диплома.

Это были не просто воспоминания. Я снова всё чувствовал: ветер на коже, запах жареного теста, тепло маминой руки. Те семь минут, что мозг тратит на финальный фейерверк нейронов, подарили всё то счастье, которое я не сумел разглядеть во взрослой жизни. Потому что бежал. Потому что думал о чём-то более «важном».

Я пытался ухватиться за эти образы, продлить их, но они утекали — как те самые песчинки сквозь пальцы.

Последним кадром стала уже знакомая пустыня. Только теперь в небе горело закатное солнце, и песок сверкал золотом. Я обернулся и увидел на песке свои следы. И больше ничьи.

Роега не было.

Но на песке, там, где он раньше стоял, я заметил что-то маленькое. Я подошёл и поднял это: старые наручные часы. Разбитые. Стрелки застыли. На задней крышке была выцарапана одна фраза — кривым, детским почерком:

«Спасибо, что был».

Я не знал, кому она адресована. И не узнаю уже никогда.

Темнота сомкнулась. Аппарат в палате выдал монотонный сигнал — ровная линия на мониторе.

В пустыне забытых времён погасла последняя песчинка.

Наступила тишина.