Макарово яйцо

Вместо предисловия.

Как только страна рухнула, со дна, естественно, поднялась куча мусора! На теле обомжатничащейся страны расплодились паразиты самых небывалых, экзотических видов: ясновидящие сквозь века, мудрецы-предсказатели, целители-ото-всего, вершители судеб человеческих и т.д., и т.п.

Сил не было это всё наблюдать, иной раз невольно овладевала ярость… Которая, в частности, вылилась в следующее самонадеянное подражание «Забавным сказам» Алексея Ремизова.





Случилась тут как-то с Макаром странная и непотребная история. Вдруг стало, ни с того, ни с сего, усыхать яичко. Скукожилось оно до размеров средней фасолины. Занервничал Макар, заметался: что делать? Это ж какой “подарок-то” к приезду любимой жены будет! Ведь, ворчать начнёт: «Ну вот, оставила его на хозяйстве всего на месяц! И не справился! Не уследил!»

И поехал Макар, по совету своей продвинутой тётки, к одной бабке: яйцо от высыхания заговаривать.

Встал он рано, вместе с транспортом, ехал долго: сначала, как водится, на метро, потом на электричке, потом на автобусе — стареньком таком, всеми суставами при движении повизгивающим. Ещё и пешком хватило: через лесок, через бугорок, через овражек, через лужок, через поле-полюшко. И вышел он к полудню к деревеньке. Кругом пусто-о о, ни души. А домишки все старые, покосившиеся, в землю вросшие. Как в детской сказке.

Смотрит, от опушки семенит бабуля; поравнялась с ним, поздоровалась в пояс. С непривычки он, конечно, от её вежливости сильно засмущался:
— Да ладно, ладно, чо ты!

А она выпрямилась и говорит мягко так, но с ехидцей:
—  Будь здоровым, коль ладный такой.

“Ну, — думает Макар, — это она и есть! Без рентгена сквозь одёжку разглядела!”. Чуть наклонился ближе к уху и тихонько, чтоб только между ними, спрашивает, уж не она ли и есть та самая бабка-Степанида?

— Да не-е-ет, — нараспев ответила бабка, зачем-то перекрестившись, — я Онисьей крещёная. А Стешка во-о-о-он в той крайней хате, — проголосила Анисья так громко, будто хотела докричаться до той самой хаты и, ткнув голосом, указать её. И потом опять к Макару обратилась, ощупывая с головы до ног глазками-буравчиками:

— Ты, мил человек, уж прости бабку любопытную, к Стешке-то ты по хворобе какой, аль по сексе?
— Это как, “по сексе”?

— Да вот так. Уж больно она, говорят, в сексе-то большая мастерица: всё как рукой сымает! Силища в ей, говорят, огромная! Мужики к ей за этой самой силой, когда ослабнут, почитай со всего бывшего союзу так и пруть! Как на ельцинскую кормёжку перешли — так и попёрли! Вот про хворобу — не знаю, ничего не могу сказать: сама-то Стешка, когда прихватит, лечиться в район ездит.

— Ну так что, помогает бабка-Степанида в сексе-то? — обронил Макар рассеянно, по инерции, выглядывая подходы к стешкиной хате, и тут же пожалел: его внимание вдохновило Анисью, и она защебетала пуще прежнего:

— А как же ть, милок, а как же ть! Вот Ольга-то наша, бухалтерша, сваво Витька к ей и направила, когда тот ослаб. Он на газике начальство возит, весь день мотается, вот, видать и растряс свои снасти-то. Сам-то он так слабость свою Ольге объясняет: “Ты, — говорит, — меня боле не удовлетворяешь своими факторами. Вон, гляди, какие девки ныне по телику прыгають!”. А у Ольги, знамо дело, один фактор — скалка. Она сваво Витька к Стешке и спровадила!

— Ну и как, помогло? — Усмехнулся Макар.
— А как же ть, — вдохновилась и вновь защебетала Анисья. — Когда Витёк выходил от Стешки, он сам, эдак потягиваясь, и сказал: “Будто заново народилси!”.
— А жена-то что?

— Ольга-то? Да она ж, известное дело, язва недовольная! Всю жисть, сколь себя помню — всё недовольна баба! “Был, — говорит, — слаб мужик, а таперича и вовсе младенцем стал по всем счетам!”. Вот, ведь, язви её! Да ещё и сотенную от Стешки взад требует, да и про маральный ущерб грозится! Так ты, милок, выходить, тоже по сексу?

— Нет, сударыня! Я совсем по другому вопросу, — суховато оборвал Макар её любопытство и поторопился к Степаниде.
— Ой, не налоговик ли, а я тут разболталась, — донеслись до Макара анисьины причитания.

Уж метров за сто до стешкиной хаты, на подходе, он вдруг почувствовал, что никак не может идти дале, хоть убей: ноги словно одеревенели...

Да и удивительно ли: поле-то под пар запахали, дожди, считай, неделю моросят без продыху, а он, поди, с километр по нему промесил глину-то! Выбравшись кое-как на край, на твёрдый непаханый дёрн, Макар тут же и рухнул на какое-то бревно, почти бездыханный.

Отдышавшись, дотянулся до валявшейся рядом щепки и начал срезать ею с подошв и голенищ целыми пластами налипшую глину: ногам разом и полегчало.

Приведя себя таким образом в порядок, отряхнувшись и поправив пальто, шляпу и сапоги, Макар встал, наконец, на ступень стешкиного крыльца — будто на плоток с бережка: вся пристройка и, казалось, сама избушка заходила ходуном. Испугавшись, он тотчас спрыгнул назад, но тут из самого нутра избушки утробно проверещало человеческим голосом: “Не пужа-а-айси, заходи-и и! Видать, издале-е-еча!”.

Балансируя, Макар кое-как забрался на крыльцо; низкая дверь подалась с трудом, что-то долго и протяжно пропела, открыла маленький, как лаз, дверной проём и пропустила его сразу в горницу, хотя с непривычки не вот-то получилось быстро согнуться и одновременно перешагнуть через высокий порог. Степанида, сухонькая юркая старушенция, встретила Макара долгим пристальным изучающим взглядом.

— Здравствуйте, — не выдержал он паузы. — А я к вам!
Старушенция продолжала молча его разглядывать.
— Вот такие вот дела, — продолжал Макар, переминаясь с ноги на ногу.

— Ко мне е? — Будто спохватившись, откликнулась, наконец, бабка Степанида. — А я то, грешным делом, решила, что ты к Анисье е. Вижу, вижу, нема-ало вы с ней наболтать-то успели и! Язык-то у ней, что помело-о о!

— Да не е, — замялся Макар, совершенно ошарашенный её ясновидением. — Я только дорогу спросил, — продолжал он оправдываться, предательски-смущённо краснея.

Степанида вроде как успокоилась и обратилась уже совсем другим, тоненьким и тоже, по местному говору, нараспев, голосом:
— Сердце-ем вижу у, велика а нужда а привела тебя ко мне е, родненьки-и-ий! О ох, велика-а а! Уж и не знаю, что и дела-а-ать! И тебя-то жаль: это ж какие траты ы!

— Да вы не беспокойтесь, бабушка-Степанида, я уж теперь ко всему готов, сколько надо, заплачу, только б в прежний размер вошло! Шибко заговоры ваши, я слыхал, чудодейственны!

— О-ой, да в деньгах ли счастье-то о! Да и куды они мне е, здесь-то о! Крепость заговора а их требу-у-е-ет, а не я а а! Я ж их сирота-ам да убогим раздаю у! — пропела Степанида, продолжая пристально и неотрывно изучать гостя. — Жена, стало быть, недовольна а тобой стала а?

— Да не е! Она в командировке, пока ещё не знает! Хочу до её возвращения привести это(!) в порядок! С Вашей помощью, — подобострастно добавил Макар. — А то шибко расстроится!

— Ох, эти бабы ы! Будто сбесились все е! Да ты сымай, сымай портки-то, — обратилась она к Макару и продолжила, пока он возился с сапогами и штанами:

— И всё-то им побольше надо о, разорви их нечистая а! Совсем бедных мужиков затюкали и!

Макар справился со штанами и стоял в пиджаке, трусах и сапогах, готовый к дальнейшим бабкиным действиям.

— А ты что же портки-то не сня-ал, — откомментировала она сердито.
— Так это трусы, — растерянно замялся Макар.
— Это по-вашему у, по-городскому у, трусы-то, а по-нашему — что срам прикрывает, то и портки и! И что же это ты, красавец, портки-то чёт носи-ишь, а не нечет?

— Как это? — Не понял Макар.
— Портки надобно о носить только не-е-чет: либо одни и, либо сразу трое е. А чёт ни в коем разе е надевать нельзя а: примета плохущая а! Ни двое порток, ни четверо о, равно как и вообще без порто-ок!

“Вот, что значит хоть разок со знающим человеком-то поговорить! — Рассуждал Макар сам с собой, пока возился с трусами. — Выходит, я почти всю жизнь себя калечил, подштанники-то с детства терпеть не могу!”. Природная любознательность, однако, взяла своё:

— Ну, и что же такое может случиться, ежели всю жизнь чёт проносить?
— А то и случится а, что у тебя случило-ось: раз порток чёт, то и всё твоё хозяйство о всеми силами будет к чётности стремиться а!

У Макара аж рот непроизвольно раззявился от восхищения: “Ведь это ж надо, как просто всё объясняется!”. А Степанида продолжила развитие своей теории:

— У таперишних баб одна забота а: что б у еёшнего мужика-а ей в радость егозник был как можно больше е! А где же больших набраться-то о, коли нету у! В наше время, бывало о, какой егозник господь пошлёт, с тем всю жисть и промыкаешьси и!

Макар стоял, давно уже готовый, и взахлёб слушал Степаниду. Она, шамкая губами, подошла к нему, приподняла рукояткой клюки подол его рубахи, пристально осмотрела его, подняла на него удивлённые глаза, чем посеяла в Макаре тревогу за его мужское будущее, опять опустила взгляд и, наконец, произнесла приговор:

— Дай бог каждому такой егозник-то о! И неушт твоей жёнушке-е того мало о?!
— Баб-Степанида, — отчаялся Макар! — Я ж по другому делу! Яйцо у меня сохнет, яйцо о!

— Вот насчёт семенняков, — поправила его бабка, опустив голову ещё ниже, чтобы получше разглядеть, — насчёт семенняков-то ко мне ещё ни разу не приходили и! Трудная тебе, красавец, судьба вышла а! Уж и не знаю, чем помочь, смогу ли и? Да у меня и заговоров-то таких нету у! И сроду не было о! И не слыхивала а!

У Макара внутри всё оборвалось. Он стоял унылый, грустный, растерянный, словно приговорённый к неизлечимому смертельному недугу. “Да и как жить дальше?!”— вертелось в голове.

Безнадёжно и отстранённо наблюдал он за бабкой, а она достала какую-то старую шкатулку, вытащила из неё целый ворох бумажек и стала их быстро просматривать, ища что-то. Вдруг внутри бабки затренькали какие-то гудки, чрезвычайно знакомые, но по той, другой, далёкой от сих мест, жизни. Она тут же засунула по локоть руку в свои юбки и вытащила оттуда оживший мобильник:

— Алё-о о, да, это я. Не-ет, Анисьюшка а, часика через два-три и. Да а, здесь пока а. Будь здорова а! — И опять убрала его в глубокие складки юбок.

— Вот, види-ишь, — это уже к Макару, — вот у меня а в разделе “Яйца” всего один заговор прикопле-ен.

— Так давайте его сюда! — Оживился Макар, облегчённо вздохнув.
— Но здесь про настоящие е, про куриные е яйца-то прописано о!

То, что она к настоящим яйцам лишь куриные отнесла, Макара в тот момент ничуть не задело: иная беда все мысли заклинила! Конечно, его такое уточнение темы заговора сильно расстроило, и он ждал, что же она предложит дальше.

А дальше она, внимательно поизучав бумажку, неожиданно заговорила совсем уж научным и обычным городским языком:

— Собственно говоря, я не вижу тут никакой принципиальной разницы! Здесь яйца — там яйца!

И опять же, оживившись, что не всё ещё потеряно, Макар не успел даже и обидеться на такое сваливание всех яиц в одну кучу: надо ж всё же как-то различать!

— Ну что ж, давай попробуем! — Продолжала бабка, не обращая на Макара уже никакого внимания и не спрашивая его согласия, — положительный результат я не гарантирую, но иного выхода у нас просто нет: случай-то у тебя, красавец, больно уж неординарный!

— А от чего же это куриные-то яйца заговаривают, баб-Степанида? — на всякий случай поинтересовался Макар.
— Да не сами яйца, а курицу, что б не квохтала: когда курица начинает квохтать, то есть садится высиживать цыплят, она нестись сразу и прекращает! Уразумел? Вот её от того и заговаривают! — И добавила строго:
— Хватит разглагольствовать, идём на сеновал, в курятник.

Макар хотел было возразить, что, мол, у него, похоже, совсем иной случай, да и причём здесь — несколько его напугавший — сеновал, но Степанида, жёстко подтолкнув его в спину, уже разговаривала по мобильнику, и снова местным говором:

— Ду-усь, ты ж давеча а сказывала а, что пеструшка а у тебя а заквохтала а? А нуко-ось неси её ко мне, я заговорю у!

В курятнике Макар улёгся навзничь на стожке, слегка раскинув ноги. Степанида усадила пеструшку ему прямо на нужное место, та приняла хозяйство сразу, будто своё: немного потопталась и тут же по-деловому улеглась. Она больно вцепилась в паха лапами, снизу кололось сено; Макар заёрзал, старуха строго цыкнула на него:

— Лежи смирно, а то заговор пустым выйдет!
— А долго лежать-то?
— Терпи! Скажу!

— Да что ж она, зараза, так больно лапами-то?
— Погоди, кхе-кхе, — хихикнула Степанида, — то ли будет, когда она начнёт клювом твои семенники переворачивать! Так наседки с яйцами завсегда делают!
— А мне-то зачем же?

— Дык ей всё равно о, чьи и! И не мешай ей: она уже в роль вошла! Сейчас начну заговор читать, лежи смирно, не канючь и не ворочайся!

Макар притих, сосредоточился. От пеструшки шёл жар, и живот у неё был мягкий, бабий. Степанида зажгла свечи, взяла плошку с водой и зашевелила губами. Шептала она свой заговор долго, время от времени окуная в плошку пальцы и брызгая водой на пеструшку. Та пугалась, вздрагивала и сильней вцеплялась в Макарово хозяйство когтями.

Но боли он уже давно не чувствовал, даже когда пеструшка клювом пыталась, как заправская наседка, повернуть по-иному содержимое мошонки. И делала это сосредоточенно, без унижений.

А вот зато егозник очень скоро стал вполне адекватно реагировать на тепло и мягкие перья, которые нежно поглаживали его при каждом курином движении. А бабка всё читала и читала, и конца было не видать.

В конце концов, как Макар мысленно ни противился, этот чертяка неугомонный поднялся-таки во всю свою дурацкую мощь и стал сильно давить на куриный зоб. Бедная пеструшка забеспокоилась и растерялась: ничего, даже близкого к этому, она в своих как условных, так и безусловных рефлексах не находила и потому не знала, как правильно реагировать.

Бабка, однако, очень скоро заметила пеструшкино беспокойство. И причину беспокойства тоже, что отвлекло её и, тем самым, сильно нарушило правильный порядок заговора.

— Это чтой-то он у тебя взъегозился-то так, срамник ты эдакий?! — Набросилась она и на Макара, и, заодно, на пеструшку с явно неадекватной яростью.

А стерва-пеструшка словно ждала от бабки поддержки: она изловчилась и изо всех сил клюнула в самый кончик беспокоющего её предмета, да ещё и собралась было выдернуть его из-под себя, словно сучок какой! Макар взвыл от боли и вскочил, как ошпаренный. Перепуганная пеструшка отчаянно захлопала крыльями, пытаясь взлететь аж под самые облака, но осилила лишь высоту до Стешкиной бестолковой башки, где и пыталась удержаться и спастись. Однако постоянно соскальзывала, корябая бабкин фас. И Стешкин вой был куда громче Макарого! Он долго стоял у него в ушах! Да и спина долго чувствовала Стешкины кулаки.

Окончательно Макар пришёл в себя лишь в электричке. Дома был далеко за полночь.

Яйцо, правда, усыхать перестало. И даже наоборот, заметно припухло: от того, должно быть, что бабке-Степаниде так и не удалось дочитать заговор до конца.

«Может, мне, по такому случаю, ещё раз к Степаниде-то съездить?» — подумалось Макару.