ЭХО

Венец больших праздников в Москве – грандиозные салюты. И Марфа Кузьминична Панарина, недавно ставшая москвичкой (был май тысяча девятьсот семидесятого года), решила не упускать случая и посмотреть это зрелище. За два часа до салюта была на Красной площади. Шёл праздничный концерт. Известные всей стране артисты исполняли песни военных лет, духовой оркестр играл маршевую музыку. Фронтовиков при боевых орденах и медалях поздравляли с двадцатипятилетием Победы над фашизмом.

Когда ночное небо над Москвой-рекой озарилось первыми залпами салюта, по Красной площади разнеслось громкое «Ура!». Тысячи людей, собравшихся на площади, встречали каждый выпущенный в небо залп приветственными возгласами: переливающиеся всеми цветами радуги шары, пурпурные звёзды, пучки серебряных стрел с огненными наконечниками, хризантемы в полнеба и золотые купола. Москва салютовала Великой Победе.

По праздникам Марфа Кузьминична пекла пироги. А в праздник Победы пироги на столе должны быть обязательно. К тому же дочка три дня назад позвонила из Берлина, где работала собкором центральной газеты.
– Прилечу утренним рейсом десятого мая, – сообщила матери. – Буду с близким другом.

И Марфа Кузьминична засуетилась. Переставила мягкую мебель в зале, передвинула кресло и журнальный столик в дальний угол, постелила на круглый дубовый стол новую скатерть и поставила в середину хрустальную ладью. Взглянула на настенные часы с кукушкой – до утра оставалось совсем мало времени. И она пошла на кухню заниматься стряпнёй.

Дочка больше всего любила пироги с яблоками, морковью и курагой. Бывало, мать только-только выдвинет противень с пирогом из духовки – Галина мигом бежит на кухню и просит отрезать ей горяченький кусочек пирога.
«Подожди, дочка. Дай пирогу отдышаться, обмякнуть. А потом ешь, сколько хочется», – добродушно увещевала её мать. Тогда Галя наклонялась над столом, где лежал накрытый тряпицей пирог, и наслаждалась приятным вкусным ароматом.
«Жаль, что я не парфюмер, – шутливо говорила она матери. – Я бы создала композицию из ароматов дышащих жаром пирогов».

Майский рассвет приходит рано.
«Как бы к приезду Галины успеть управиться с пирогами», – эта мысль поторапливала Марфу Кузьминичну.

Когда всё было готово, и пироги, подрумяненные, красивые, аппетитные – «дышали» на столе неповторимым сладостным ароматом, раздался дверной звонок.
Марфа Кузьминична славилась гостеприимством. Но сейчас всё внимание уделила дочке, а гость неловко стоял у порога и наблюдал, как мать с Галиной обнимаются, целуются, что-то воркуя друг другу. И вроде как никого, кроме них, в тот момент в квартире не было.

Спустя какое-то время Марфа Кузьминична заметила гостя. Он стоял у зеркала в прихожей, поправляя воротник рубашки. Его тёмно-русые волосы с проседью на висках были коротко пострижены. Красивое лицо, какое бывает у артистов с амплуа героя-любовника, утомлённый взгляд со скрытой печалью.

– Галя, дочка, что же ты оставила друга своего у порога, – позвала её Марфа Кузьминична. – Представила бы его мне.
Галина, чувствуя себя здесь хозяйкой, церемониться с ним не стала.
– Это мой друг Гена. Даже больше, чем друг.
Галина взяла за руку Геннадия и стала показывать своё житьё-бытьё. В просторной квартире, называемой в народе «сталинкой», было очень уютно и светло.

– Умыться бы надо с дороги, – тихо сказал он Галине.
– Мама тебя проводит.
Марфа Кузьминична шла за ними и, услышав просьбу гостя, сказала ему:
– Пойдем, сынок, со мной.
– Я хотел бы раздеться до пояса. Можно?
Марфа Кузьминична провела его в дочкину спальню.
– Можно раздеться здесь, – она открыла дверцу шкафа, освободила в нём место для одежды гостя и положила на кровать свободные плечики. Потом пошла проверить, всё ли в порядке в санузле.

Геннадий с удовольствием плескался прохладной водой из-под крана умывальника, а Марфа Кузьминична стояла рядом, держала наготове свежее махровое полотенце.
– Постой, сынок. Что у тебя за шишка за мочкой уха? Не нарыв ли? – Она приблизилась к нему и прикоснулась к голове.
Осторожно тронула темноватую бусинку за мочкой уха.
– Пустяк – родинка. Она у меня сколько себя помню. Может, с детства.

– Это не пустяк, сынок, – возразила Марфа Кузьминична. – Мой сын родился с похожей родинкой. Врачи сказали, что это большая редкость. Посоветовали наблюдать, не будет ли она темнеть и разрастаться. Но наблюдать не довелось. Ему было четыре года, когда я потеряла его в начале войны.
Лицо её помрачнело, глаза заблестели от накатывающих слёз.
Марфа Кузьминична услышала: где-то заблеял ягнёнок. Звук, словно эхо, то затихал медленно, то усиливался вновь. И почудилось, что это маленький сыночек Юрочка зовёт её к себе.

Геннадий тем временем пристально осматривал своё лицо в широком, во всю стену, зеркале над умывальником. Провёл ладонью по щеке и подбородку.
«Надо побриться», – решил он. Но его позвала к себе Галя. Оставил бритьё на потом и пошёл в спальню одеваться.

Галина ходила из комнаты в комнату, прошла на кухню, но матери нигде не было. Она нашла её на веранде. Мать сидела в плетёном кресле мрачная, постаревшая, со страдальческим лицом и потухшими глазами.
– Мам, мы с Геной есть хотим.
– Кушайте вдвоём – всё на столе.
– Без тебя за стол не сядем.
– Пожалуйста, оставь меня в покое. Я хочу побыть одна. – Тон её не допускал возражений, и Галина настаивать не стала.

Марфу Кузьминичну вопреки её желанию вновь потревожили воспоминания из прошлого. Как киномеханик в сельском клубе, она прокручивала документальное кино.
…Киев, июнь 1941 года. Марфа Панарина, молодая учительница русского языка, жена кадрового офицера-артиллериста, на время летнего отпуска собиралась в Крым с четырёхлетним сынишкой Юрой.
Мужа только что перевели на новое место службы – в Брест. Когда он там обустроится, они переедут к нему, а пока в душном Киеве ей оставаться не хотелось.

Звонок по телефону от директора школы, где она работала, нарушил её план. Надо было заменить заболевшую воспитательницу в загородном пионерском лагере. Марфа согласилась, но только на первую смену. Маленького сына ей разрешили взять с собой.
С детьми в пионерлагере работалось легко и приятно. Завтра смена заканчивалась. И Марфа поедет с сыном в Крым. Юрочка очень любит море.

Под утро она проснулась от страшного гула. Выскочила на крыльцо в ночной сорочке. Подняла голову и задрожала от страха. По небу текла река из самолётов. Она забежала в спальню, схватила спящего сынишку и прижала его к груди. Снова выбежала на крыльцо.
Все дети, отдыхавшие в лагере, страшно перепугались. Выбегали на улицу кто в чём был: кто в одних трусиках, кто с одеялом на плечах.
Откуда-то на территории лагеря появились мотоциклисты в немецкой форме и с автоматами. Марфа Кузьминична на всю жизнь запомнила немца, орущего по-немецки какие-то команды. Рукава военной формы были у него засучены до локтей.
«Разве это по уставу?» – удивилась Марфа.
А он вскинул автомат и Танечку из её отряда убил. И Валю, и Тоню, и других детей.

Потом приехали немецкие машины. Фашисты слезли с мотоциклов и стали затаскивать детей в грузовики. И Юрочку с Марфой затащили, и вторую воспитательницу, и ещё тридцать детей. Всех куда-то повезли. На первом же ухабе два мальчика вывалились за невысокий борт. Из грузовика, шедшего следом, фашисты их застрелили. Ещё одного ребёнка фашист переехал нарочно.
Дети плакали от страха, понимая, что происходит что-то ужасное.
Везли их куда-то долго. Когда ехали по дороге, видели убитых людей, мирных жителей.
Фашисты привезли всех, кого забрали из пионерлагеря, в какое-то село. Там оказался пересылочный пункт.
Всех детей стали перетаскивать в другой большой грузовик. Молодой фашист вырвал из рук Марфы её Юрочку и потащил к грузовику. Она умоляла, рыдая, оставить сына с ней. Но фашист злобно оттолкнул её штыком. Затащил Юрочку в кузов. Там, прижавшись друг к другу, сидели перепуганные дети. Вскоре грузовик уехал в неизвестном направлении.
В тот же вечер Марфу вместе с другими взрослыми, собранными по округе, повезли в Польшу. Потом был Освенцим и концлагерь Аушвиц.

Наверное, ещё долго бы крутилось в мыслях Марфы Кузьминичны это непридуманное кино, если бы на веранде не появилась Галя.
– Мам, так, как ты, вести себя нельзя, – раздражённо сказала она. – Я приехала не одна. Что может подумать Гена?
Марфа Кузьминична внимательно посмотрела на дочку. А Галя продолжала:
– Гена хочет познакомиться с тобой и попросить благословления на наш брак.

– Мне нездоровится сегодня, – сказала Марфа Кузьминична, как будто и не слышала дочь. Пересиливая себя, медленно встала с кресла и тяжёлой, вялой походкой пошла за Галей в зал, где сидел гость. Обе остановились у накрытого стола. Марфа Кузьминична заметила, что без неё они ни к чему не притронулись: ни к салатам, ни к соленьям, ни к рыбному ассорти. Присела напротив гостя и, глядя на него, сказала:
– Уже обедать пора. Вы, конечно, проголодались в дороге!
– Нет-нет, в самолёте нас хорошо покормили, – успокоил её гость. – Но таких душистых пирогов нам не подавали.
– Для дочки всегда пеку.
– Знаешь, Гена, как я люблю выпечку! – вступила в разговор Галина. – С детства ненавижу супы и борщи. Мама заставляла их есть, иначе, говорила, будет болеть желудок. И я поставила условие, чтобы она варила суп с конфетами. «Вот когда вырастешь большая, сама будешь варить суп с конфетами!».
Дружный смех подействовал на всех расслабляюще, и завязался непринуждённый разговор.

– Геннадий, давайте знакомиться, – предложила Марфа Кузьминична. – Рассказывайте, кто вы? Откуда родом? Кто родители? Чем сейчас занимаетесь?
– Мам, ты что – принимаешь его на работу? – шутливым тоном спросила Галя. Но Геннадия это, видимо, не смутило.

– Я не очень хорошо знаю свою родословную. Знаю, что жил в Киеве в детстве. Маму помню плохо, а папу – совсем не помню. Помню, как началась война. Мы с мамой жили за городом, в лесу. Там были деревянные домики. И в них жили дети, много детей. Потом туда приехали немцы, посадили всех в грузовик и куда-то повезли. Помню, сперва со мной была моя мама. Запах её до сих пор помню. Помню, как она прижимала меня к своей груди.
Геннадий замолчал, и в зале повисла мёртвая тишина. Женщинам было видно, как трудно давалось ему каждое слово.

– Я долго был один, только с детьми. Потом у меня появились мама и папа. Я жил с ними в Польше и звался Генрихом. Лишь в восемнадцать лет я услышал от них тайну своего усыновления. Оказалось, что взяли они меня из детского концлагеря. Назывался он «Киндер КЦ». Может, вы что-то слышали или читали о нём?
В ответ была тишина. И он продолжил:
– От них я узнал, что я русский, и родился в Киеве.

Марфа Кузьминична давно всё осознала. Всё сходилось – и воспоминания, и родинка. И всё больше видела она в его лице знакомые черты, так напоминающие ей мужа. Перед ней её сынок, её Юрочка. Но как сказать об этом, не знала. И поэтому нервничала. Руки дрожали, лицо покрылось красными пятнами.

Тем временем он продолжал:
– Я закончил школу в Кракове, выиграл конкурс за право учиться в Советском Союзе. Поступил в МГУ на журфак, отделение международной журналистики. Там мы с Галиной и встретились. Она была первокурсницей, а я перешёл уже на пятый. Пришёл на вечер посвящения в студенты, увидел её и пригласил на танец. С тех пор мы не расстаёмся.

Глаза Марфы Кузьминичны просветлели, и вся она излучала радость. Подошла к сыну, приобняла и поцеловала в мочку уха, где спряталась родинка. Геннадий сразу уловил тонкий, знакомый с детства материнский запах.
– Сынок, родной мой. Я столько лет тебя искала… – она вытирала слёзы салфеткой и повторяла одно слово – Сынок.

– Мам, ты что говоришь? – Галина сперва не могла понять, что происходит, а Геннадий уже сам крепко обнимал мать.
– Я потом тебе всё расскажу, – сказала Марфа Кузьминична.
– Выходит, Генка – мой брат? Генка – это Юрочка?
Через несколько минут объятий и поцелуев Геннадий и Галина наконец услышали всю историю целиком.
– У меня есть отец? – спросил Геннадий у матери.
– Был, он погиб в Бресте в первые дни войны. Там и похоронен, в братской могиле.
Сын плакал, и обе женщины с ним.
Вскоре наступила тишина, и видно было, как всем полегчало.

Марфа Кузьминична по-хозяйски распорядилась – всем вернуться за стол. Сама присела рядом с сыном.
– Что же теперь с нами будет? – спросила Галина, – теперь мы не сможем стать мужем и женой?
– Можете. Ты ведь моя приёмная дочь, Галя. Я взяла тебя после войны. Твои родители были офицерами Красной Армии. Погибли в самом конце войны, на подступах к Берлину. Мы дружили семьями до войны, и когда, вернувшись из концлагеря, я узнала, что ты находишься в детском доме, я решила тебя забрать к себе.

Пока Галина слушала мать, выражение её лица менялось от непонимающего до шокированного. Видно было, что она переживает. Но вдруг она сказала:
– В другой раз я бы расстроилась, узнав об этом. Но сейчас – это такое счастье для меня! Мы поженимся!

– Что же мы до сих пор не дегустируем десертное вино! – воскликнул Геннадий и наполнил бокалы. Он попросил маму сказать несколько слов.
– Предлагаю тост за радость жизни. И пусть память о погибших всегда живёт в наших сердцах.
– Так и будет! – в унисон ответили дети.