Папа

Александр Гарцев
Папа
Юмореска

Я, конечно, извиняюсь, но лично я так считаю: ежели ты журналист, то должен быть как стекло — прозрачный. А у нас в редакции стекло было только одно, и то треснутое, потому что Валентина Петровна в него портфелем запустила, когда ей аванс задержали. Но это я так, к слову, об обстановке.

А дело было так.

Сижу я, значит, в своём углу, за перегородкой, где у нас раньше вахтёрша сидела, а теперь я сижу, потому что вахтёршу сократили, а меня не сократили, но и места отдельного не дали. И вот сижу я и думаю: до чего же у нас в районе элита расплодилась. Прямо как грибы после дождя. Только грибы, извиняюсь, сами растут, а этих — сажают. И всё на хорошие должности. Прямо с институтской скамьи — и уже зампред. А то и сразу пред.

И такая меня, значит, досада взяла, что я решил: всё. Хватит. Соберу материал и напишу. Разоблачу главу района. Всё как есть напишу. Факты, цифры, фамилии. Пусть потом не обижается.

Целый месяц я, можно сказать, героически трудился. Днём в архиве сидел, ночью в интернете лазил — а интернет у нас, извиняюсь, такой, что лучше бы его вовсе не было. Короче, собрал я материал. Такой материал, что сам испугался. Думаю: это ж не статья, это бомба. Только фитиль поднести.

Заголовок придумал: «Кем ты стал, сынок?» Аж сам прослезился, до чего хорошо получилось.

И только я, значит, эту бомбу на стол положил и фитиль достал — тут и начинается самое интересное.

Звонит мне по телефону незнакомый голос. Мужской. Солидный такой голос, с оттяжечкой.

— Иван? — говорит.

— Ну Иван, — говорю. — А вам, собственно, чего?

— А я, — говорит, — твой отец.

Я, конечно, извиняюсь, но тут у меня в голове такой каламбур случился, что я даже трубку чуть не выронил. Потому что отец мой, Пётр Николаевич, исчез из моей жизни шестнадцать лет назад. Как раз тогда, когда за хлебом пошёл. В Москву. За хлебом. В Москву. Я тогда ещё маленький был, но уже понимал, что за хлебом в Москву не ходят. За хлебом ходят в гастроном на углу. А в Москву ходят за другим. За чем именно — я тогда не знал. Теперь, можно сказать, догадываюсь.

— Папа? — говорю. — Ты?

— Я, — говорит. — Я, Ваня. Приезжай в Москву. Разговор есть.

Я, конечно, извиняюсь, но тут во мне такое чувство взыграло, что я про свою бомбу и думать забыл. Отец! Шестнадцать лет ни слуху ни духу, а тут — приезжай. Ну я и поехал. На последние, между прочим, деньги поехал. Потому что аванс нам опять задержали.

И вот, значит, Москва. Вокзал. Народу — тьма. Все куда-то бегут, все чем-то озабочены. А я стою с чемоданчиком, в котором у меня, извиняюсь, кроме рубашки и черновика статьи, ничего и нет.

И тут вижу: идёт он. Отец. Постарел, конечно. Плешь образовалась. Но идёт твёрдо, с достоинством. И костюм на нём такой, что я, извиняюсь, такого костюма отродясь не видел. Даже у главы нашего района костюм хуже. А уж на что глава у нас — так это вообще.

Обнялись мы. Прослезились оба. Он мне платок подаёт — носовой, между прочим, с монограммой. Я такой монограммы и букв-то таких не знаю.

— Ваня, — говорит. — Я виноват перед тобой. Знаю. Но я хочу исправить.

Я, конечно, извиняюсь, но тут у меня в груди что-то ёкнуло. Исправить, думаю. Хорошее слово. Ёмкое.

— Поехали, — говорит, — ко мне. Друг мой, Сергей Аркадьевич, ждёт.

И повёз он меня, значит, к этому самому Сергею Аркадьевичу. А Сергей Аркадьевич — это, оказывается, такая фигура, что я, извиняюсь, даже имени его вслух произносить не решаюсь. Потому что как произнесёшь — так сразу понимаешь, кто ты есть и где твоё место.

Приезжаем. Офис. Огромный. Стеклянный. Я в таком стекле, извиняюсь, только в кино видел. А в нашем-то районе, сами понимаете, какое стекло. Треснутое.

Сидит Сергей Аркадьевич. Большой человек. Не то чтобы толстый, а именно большой. Как памятник. Только живой и в костюме.

— А, — говорит, — Иван. Наслышан. Отец твой мне про тебя всё уши прожужжал. Журналист, значит?

— Журналист, — говорю. А сам, извиняюсь, стою как дурак с чемоданчиком, в котором черновик статьи лежит.

— Это хорошо, — говорит Сергей Аркадьевич. — Журналисты нам нужны. Только, — говорит, — не такие, которые пишут, а такие, которые понимают.

И так он это сказал, что я сразу понял: вот оно. Вот та самая работа по специальности. Интересная и высокооплачиваемая.

И тут, извиняюсь, такой момент настал, что я даже дышать перестал. Потому что вспомнил я про свой черновик. Про «Кем ты стал, сынок?». Про фитиль. Который я достал, да так и не поднёс.

Стою я, значит, и чувствую: в одном кармане у меня билет в Москву, в другом — черновик статьи. И оба они, извиняюсь, как-то разом потяжелели. Прямо как гири.

Отец мне на плечо руку кладёт. Тёплую такую руку. Шестнадцать лет, можно сказать, ждал я этой руки. И вот она. Есть.

— Ну что, сынок? — говорит.

А я, конечно, извиняюсь, но что я мог сказать? Что я, дурак, что ли, отказываться? От отца? От работы? От Москвы? От такой жизни, где стекло не треснутое, а целое?

И главное — ведь никто ж меня не заставляет. Никто ж не говорит: пиши то, не пиши это. Просто предлагают. По-родственному. По-человечески. А ты уж сам, как говорится, решай. Ты ж взрослый. Ты ж журналист.

Я, конечно, извинусь, но тут я и решил. Взял я, значит, свой черновик — и в областную жёлтую прессу. Пусть, думаю, они там сами разбираются. У них и тираж побольше, и бумага получше. А я пока... по специальности. По отцовской, так сказать, линии.

А что вы на меня так смотрите? Я, извиняюсь, не понял. Вы, может, думаете, я должен был отказаться? Так вы бы отказались. Вы бы, может, и отказались. А я — нет. Я, извиняюсь, не отказываюсь. Я, наоборот, соглашаюсь. Потому что моральная дилемма — это когда у человека выбор. А у меня, извиняюсь, какой выбор? У меня отец. Целых шестнадцать лет ни одного отца, а тут — сразу с корпорацией.

И статья моя, между прочим, в жёлтой прессе вышла. Через месяц. Под заголовком «Кем ты стал, сынок?». Только подпись не моя. И фамилии там, извиняюсь, другие. Потому что редактор в области — тоже, оказывается, человек. С понятиями.

А я что? А я ничего. Я, извиняюсь, молчу. Сижу в Москве, в стеклянном офисе, и понимаю одну простую вещь: не надо, граждане, быть стеклом. Стекло, оно трескается. А надо быть, извиняюсь, зеркалом. Чтобы каждый, кто в тебя посмотрит, видел там себя. И ничего больше.

Вот и вся моя история. А кто не верит — пусть приедет и проверит. Только билет, извиняюсь, сами покупайте. У меня теперь, слава богу, деньги есть. Но я их, извиняюсь, считаю. Потому что не за красивые глаза дадены. А за понимание.

---

Конец