Дариана

                Вступление

   Даша… Дашка… Дарья… Дариана…
   С этого имени начались мои странствия по лабиринту того странного чувства, которое я испытал в те далёкие летние дни в городе, которого для меня больше нет… 
   «Ночь и тишина, данная навек… – ты гарцевала по просторной комнате напевая эти слова; на тебе была шёлковая сорочка, а в руках ты сжимала бокал – ты почти никогда не выпускала его из рук – где бы ты ни находилась, у тебя всегда в руках бокал. – Дождь, а может быть, падает снег…» – этим ты мне и запомнилась.
   Нет, всё же, наверное, другим.
   Чем? Этого я объяснить не смогу. Как ни стараюсь перетасовать давно забытое – э т о, так и остаётся неразгаданной тайной. Твоей тайной. Вопреки тому, что, по сути, ты милый ребёнок, ещё не расставшийся с детством, хотя тебе тогда минуло восемнадцать или семнадцать, – ты была и остаёшься той миленькой девочкой, на всё смотрящей с восторгом быстротечной юности… Вот наши взгляды на миг встречаются, ты улыбаешься, отводишь взгляд, толпа подхватывает меня и… Когда ты снова переведёшь глаза в мою сторону…
Даша… Дашка… Дарья… Дариана…



                В поезде

   А поезд всё мчался и мчался – туда, где его кто-то ждал с нетерпением, считая минуты. Подперев рукой голову, я смотрел в окно, разместившись на верхней полке в купе, где не было никого, кроме тишины, давившей на нервы. За окном мелькали деревья, телеграфные столбы, поля, овраги и всё это сливалось с мерным постукиванием колёс, которое также выводило из себя.
   Наконец мне это надоело: я спрыгнул на пол, вышел в коридор, подошёл к железному щитку стоп-крана и резко потянул рычаг вниз. Поезд дёрнулся, меня отбросило в сторону, я ударился боком о ручку купе, потом всё стихло. Подходя к дверям тамбура, я слышал взволнованные голоса проснувшихся пассажиров. Распахнув наружные двери – для этого пришлось изрядно напрячь силы – я спрыгнул с подножки и, не обращая внимания на крики машиниста, пошёл через пути к песчаному пригорку; за ним открывался вид на какой-то город.
   Отдаляясь от замерших вагонов, я приближался к краю обрыва, по которому мне предстояло спуститься. Что это было за место, я не знал, да и не стремился узнать – в этом не было необходимости. Я не собирался оставаться здесь надолго; мне надо было где-то осесть – как странствующему бродяге Виктору Селезнёву – почему-то мне вспомнился именно этот персонаж – когда я спускался по склону обдуваемый лёгким ветром, дувшим с пляжа.



                На пляже

   До пляжа я добрался через лес; в нос ударила прохладная свежесть моря – она-то и заставила меня выйти из чащи и свернуть на тропинку. Я услышал шум волн и, как заблудившийся в пустыне путник, бросился в сторону «спасительного оазиса» – который предстал передо мной в виде песчаного пляжа, окружённого морем – оно слепило глаза и вынуждало сбросить одежду, чтобы войти в его прохладные объятия. Палящее солнце, бьющее в глаза, не позволяло разглядеть горизонт; вытянув ладонь – таким образом защищаясь от солнца – я увидал вдали пирс. Он был расположен с правой стороны, а чуть дальше высилось большое судно, мерно покачиваясь на воде. Видимо, оно только что пришло, судя по волнам – они ударялись о берег и быстро отбегали назад.
   Осмотревшись, я снял ботинки, чтобы в них не набился песок, и пошёл вдоль берега, наслаждаясь дышавшей в лицо свежестью моря. Вскоре я ощутил жжение в ногах – песок до того накалился, что жёг ступни. Пляж казался абсолютно пустым – это меня радовало: после душного поезда безумно хотелось тишины. Впрочем, я ошибся; на песке белело расстеленное полотенце; рядом лежала аккуратно сложенная одежда, прикрывавшая сумочку от посторонних глаз. Я снова огляделся, но никого не увидел; прищурив глаза, я посмотрел на воду – но и там никого не заметил. Я встал над полотенцем и принялся рассматривать вещи – они принадлежали девушке: узкие шорты, цветастая футболка-топ и белые босоножки. Я ещё раз глянул на море; хозяйку вещей так и не удалось разглядеть; в голове промелькнула мысль: возможно, она утонула и сейчас её тело прибьёт к берегу накатившейся волной. Был ещё вариант: она была здесь одна, на неё напал маньяк, изнасиловал, а потом задушил, спрятав тело в лесу; сейчас приедет полиция и меня обвинят в убийстве. «Что за чушь», – подумал я и присел на полотенце. Закурил. Подставив лицо солнцу, я наслаждался теплом и тишиной. Было бы неплохо, если бы под рукой ещё оказалась и бутылочка холодного пива.
   – Эй, господин на полотенце, вам не жарко? – услышал я раздавшийся со стороны залива голос.
   Открыв глаза, я посмотрел на воду и увидел тоненький силуэт – он сливался с горизонтом и казался миражом; приглядевшись внимательнее, я разглядел девушку – она стояла в воде и смотрела в мою сторону.
   – Раздевайся и ползи сюда, а то опреешь, – звонко рассмеявшись, добавила девушка.
   – Я бы с удовольствием окунулся, но не прихватил плавок, – ответил я, глядя на неё приставив ладонь ко лбу.
   – Раздевайся, я отвернусь, – снова рассмеялась девушка, медленно крутанувшись на месте. Теперь она стояла спиной ко мне.
   Я принялся рассматривать её. На ней был узкий леопардовый купальник; трусики были натянуты так высоко, что совсем не скрывали её упругие ягодицы, так соблазнительно блестевшие влагой. Мокрые волосы были закинуты за спину и сейчас, как тина, лежали прилипшими к спине.
   – Ну, ты чего, уснул там? – её голос вывел меня из оцепенения, и я вздрогнул от неожиданности.
   – Сейчас, только докурю, – отозвался я, от волнения сделав глубокую затяжку.
   Девушка понравилась мне. Не столько её внешность привлекла меня, сколько её манера держаться с незнакомым ей человеком так, словно мы знали друг друга долгие годы. Но и внешне она была
также неотразима.
   – Ну и кури, – надув губки, ответила она и, разбежавшись, нырнула в воду. Сделано это было так восхитительно и волнующе, что я невольно застыл на месте и принялся наблюдать за ней. Вот она скрывалась в воде, а затем появлялась снова, но уже в другом месте; потом, перевернувшись на спину, мягко гарцевала по волнам; синхронно опуская руки в воду и отталкиваясь ими, она несла своё лёгкое тело навстречу течению; затем снова переворачивалась и опять исчезала, призывно выгнув попку. Она словно подразнивала меня. Возможно, думал я, она с кем-то меня путает; с кем-то из друзей, которые были здесь, а потом ушли, и вот, один из них вернулся и, так как солнце не давало рассмотреть меня, она и решила, что я один из её компании. Было бы забавно увидеть выражение её лица, когда до неё дойдёт, что я не вхожу в число её друзей. Испугается ли она, находясь рядом с незнакомым человеком на одиноком пляже, да ещё так откровенно одетая?
   Наконец, она выдохлась и, поднявшись на ноги, пошла к берегу; загораживаясь рукой от солнца, девушка глядела в небо; с губ не сходила улыбка, а длинные стройные ноги, вальяжно переступая одна через другую, чертили узоры на пенящихся волнах тёплого моря – эта картина настолько пленила меня, что я не мог оторвать взгляд – он, как объектив кинокамеры, следил за каждым её движением.
   – Вода прелесть, – подойдя ближе, похвасталась девушка. – А ну-ка, подвинь жопку, – прибавила она, опустившись на колени и, взмахнув головой, отбросила за спину влажные волосы.
   Я пересел на песок, освобождая для неё место на полотенце, которое она тут же заняла: мягко опустившись на нагретую солнцем ткань, она устроилась на животе.
   – А где Ленка с Сашкой? – спросила она, повернув голову в мою сторону: заслонив глаза от солнца, она смотрела на меня, прикрыв один глаз и чуть приоткрыв рот. У неё был неправильный прикус – называемый «открытым» – зазор между верхними и нижними передними зубами. Но это нисколько не портило её.
   – Вообще-то я нездешний, – признался я; мне не хотелось её обманывать – её простота, раскованность и непосредственность – подкупили меня. – Признаться, я впервые в вашем городе. Не поверишь, но ещё пятнадцать минут назад я ехал в поезде.
   Как я и думал, – эти слова подействовали на неё: она дёрнулась, бегло осмотрелась, словно ожидая увидеть ещё кого-то. Я не хотел пугать её и поспешил успокоить:
   – Не бойся, я ничего тебе не сделаю.
   – А кто это тут боится? – снова улыбнулась она. – Кто боится – бежит! А я, как видишь, не тороплюсь… убегать, – последние слова она произнесла, громко рассмеявшись, и даже пихнула меня в бок.
   – Рад, что не напугал тебя, – мои слова подбодрили её, и она снова почувствовала себя раскованно и непринуждённо. Хотя она и старалась не показывать этого, но страх в её глазах я всё же заметил.
   Я жалел, что мы не были знакомы… Раньше…
   О, как мне хотелось стать твоим другом. С первых минут, как я увидел тебя – такую одинокую среди этого огромного моря; такую милую, неземную, словно спустившуюся с той небесной дали, что раскинулась над нами под палящим солнцем, – моим желанием стало всегда быть рядом с тобой. Не зная тебя, я понимал: ты всегда притягивала к себе, даже когда твои глаза не лучились блеском, а на лице сквозила печать тоски – ты и тогда притягивала взоры. Впрочем, не думаю, что ты способна грустить, а тем более плакать. Если ты и плачешь, то только от счастья.
   – А я думала, ты Сашин друг, – услышал я твой голос, который снова вернул меня на землю, вырвав из капкана иллюзий, где я пребывал – пленённый тобой.
   – Ты красивая! Как тебя зовут? – спросил я, чувствуя себя мальчишкой, впервые заговорившим с девочкой.
   – Маладэц! Я очэн, очэн рад, что понравилься тэбэ! – произнесла ты низким голосом, имитируя грузинский акцент, при этом состроив такое серьёзное личико, что невозможно было не прыснуть от смеха, что мы оба и сделали.
   – Нет, серьёзно, ты классная! – добавил я. – Этот купальник очень тебе идёт!
   – Мадлобт! – с той же интонацией в голосе ответила ты и потянулась к сумочке.
   – Что? – не понял я значение этого слова.
   – По-грузински это спасибо, – пояснила ты, вытащив из сумочки телефон, после чего принялась набирать номер.
   – Привет, Ленусик, любовь моя, – говорила ты по телефону, пытаясь сдержать смешок при каждой фразе. – Чего это вы меня оставили одну, а ко мне вон кумарик один пристал, еле отбилась, – ты повернулась в мою сторону и, высунув язык, подмигнула, потом снова переключилась на разговор: – Щютка. Вы где? Ну, супер… Да ты что?! Здорово!.. Ленусь, я тут с мальчиком красивеньким подружилась, – ты снова посмотрела на меня, склонив голову и слегка прищурившись, словно оценивала. – Симпатяжка-а-а, нет слов! Ага, точно… Супер. Ладно, не скучайте… Вечером зайду… Нахвамдис! – последнее слово ты выговорила с тем же «акцентом».
   – «Нахалдис» это «пока» по-грузински? – догадался я.
   – Нахвамдис это «до свыданыя», – пояснила ты, убирая телефон и поднимаясь с полотенца.
   Никогда не забуду, как ты стояла, опираясь коленями на мягкую ткань полотенца и, вытянув руку, произнесла: – Даша. Друзья называют меня Дариана.
   – Очень приятно! – выговорил я эту банальную фразу и назвал своё имя, также протянув руку: – Андрей.
   Наши ладони сомкнулись. Я почувствовал тепло твоей руки, и крепче сжал пальцы. Но через мгновение твои длинные пальчики выскользнули так же неожиданно, как и сомкнулись.
   – Какие предложения, Андрюша? – спросила ты, натягивая шортики.
   – В смысле? – я смотрел на тебя как подросток, не понимавший ч т о надо делать или говорить в столь затруднительном для первого свидания положении.
   – В смысле куда пойдём? – передразнила ты, теперь надевая свой цветастый топ; босоножки ты сунула под мышку, а сумочку повесила на левое плечо. Только теперь я заметил, какая ты высокая и стройная. У тебя была тонкая кость, и выглядела ты настолько хрупкой, что невольно хотелось защитить тебя от этого жестокого, далёкого от совершенства мира.
   – Не знаешь, где здесь можно остановиться, хотя бы на одну ночь? – спросил я, следуя за тобой по горячему песку.
   – Домой к себе я тебя взять не могу, прости – мамочка с папочкой не разресят, – потешалась ты надо мной, но без насмешки, а как-то ребячески, что было так свойственно тебе.
   – Может, здесь можно снять номер в гостинице? – нашёлся я, надеясь, что ночевать на улице мне не придётся. – Что это вообще за город?
   Ты назвала город и добавила, повиснув у меня на плече и смешно запустив ноготки мне в щёку:
   – Что ж, придётся Дашуточке поработать гидом у Андрюшечки. Идём, я покажю тэбэ наш город!



                «В отеле»

   Всю дорогу ты, не переставая говорила, показывая мне город и делая комментарии к тем местам, о которых рассказывала. Можно было подумать, ты и правда была моим гидом. Наконец мы добрались до гостиницы – это было деревянное строение в один этаж. Номер я снял пока на сутки. Наверное, я слишком устал, поэтому, как только мы вошли в небольшую, но уютную комнату, я упал на кровать и сразу же уснул. Последнее что я запомнил, перед тем как провалиться в сон, – как ты задёргивала шторы.
   Разбудил меня твой голос; склонившись над кроватью, ты произнесла:
   – Скучашки по вредной мордочке, – а потом добавила, прокричав мне в ухо: – Просыпайся же, соня! Вон уж утро на дворе – птички прилетели! Вот и кончилась зима, встрепенулись ели, тает снег, шумит вода, и скворцы запели!
   – Как, уже утро? – встрепенулся я, не хуже твоих скворцов.
   – Утро, дорогой, утро! – смеялась ты, весело подтрунивая надо мной. И в который раз я подумал: как же повезёт тому, кого ты полюбишь. И он каждое утро, как сейчас я, станет просыпаться, заряжаясь твоей бодростью и смехом, которым переполнено всё твоё нутро, а улыбка не сходит с твоих тонких губ, будто навеки приросла к ним; твоё восхитительное тело со смуглой кожей будет давать ему не столько плотские утехи, сколько душевные (не скажу – духовные); твои шутки станут его визитной карточкой в тот мир, где не каждому посчастливится чувствовать себя таким же счастливым, как ты…
   Даша… Дарья… Дариана…
   – Чего приуныл, дружок? Шучу я, – прыгнув на кровать, ты повалила меня на подушку, продолжая дурачится. – Вечер ещё… Всего лишь вечер… Вечер, ах вечер, вечер ласковый, будь со мной… – пропела ты, а затем, соскочив, подбежала к столу. Пока ты разглядывала находившиеся там вещи, я успел рассмотреть комнату. Как я уже сказал: она была небольшой, но просторной – вполне годилась, чтобы провести в ней сутки и покинуть – навсегда. Скрипучая кровать стояла под окном; напротив находился стол; диван и стул стояли рядом; дверь была слева – удобно и всё под рукой. Мой взгляд снова остановился на тебе. Пока я спал, ты успела переодеться. Сейчас на тебе были чёрные леггинсы, голубая ветровка и всё те же белые босоножки.
   – Чего там? – спросил я, заметив, как ты, склонив голову, что-то с увлечением рассматривала. – Иди сюда.
   Ты резко повернулась – в руках у тебя была книга.
   – «Я выходил из такси и, открывая дверцу машины, чуть не сбил её с ног, – читала ты. – Пакеты, которые она держала в руках – хлеб, яйца, молоко – посыпались на тротуар, так мы и встретились впервые, под мелким, уныло моросящем дождём…» Супер! Как романтично! – в твоих глазах блестел огонь, то ли от только что прочитанного, то ли это было свойственно твоему характеру: восхищаться всем, что бы ни оказалось у тебя перед глазами и «приклеивать» ярлык: «Ну, блин, супер!» Это выражение вскоре начну использовать и я, но это не всё, что ты оставишь мне на память о себе.
   Я ещё собирался что-то сказать, но раздавшийся у тебя из сумочки глухой звон прервал ход моих мыслей. Теперь я наблюдал, как ты вытащила телефон, глянула на экран, потом ответила:
   – Да, Ленусик, привет!.. В зале ожидания Московского вокзала!.. Улетаю, Ленусик, улетаю… С моим мальчишечкой… Туда, где нас никто, никогда не найдёт, где мы будем счастливы и любимы…
   Хотя ты и говорила шутливым тоном, но в голосе проступали и серьёзные нотки, надо было лишь уловить их смысл.
   – Сютка… Дрыхнет, обормот… Ага, устал, бедненький… Супер… Ок, через 15-20 минут…
   – Андрюша, хочешь провести время в компании трёх симпатичных девушек и двух молодых людей приятной наружности? – этот вопрос ты задала уже мне, убирая телефон в сумочку.
   – Заманчивое предложение! Супер! – улыбнулся я, подражая тебе. Говорят, у всех, с кем бы я ни общался, я перенимаю их привычки. Возможно, это так.
   – Тогда поднимай жопку, беги в душ и…
   – И?
   – И поторопись! У тебя десять минут. Жду на улице, – ты говорила тоном бригадного генерала воинской части – спорить с тобой, как я понимал, было бесполезно. Твой серьёзный голосок и восторженный вид десятилетней девочки, пребывающей в предвкушении чего-то необычного – просто заражали. Но я, увы, не был тем «молодым человеком с приятной наружностью» из твоей компании, на всё взирающим с той пока ещё небольшой высоты своего возраста, не знающего, что однажды и в его двери постучится тот не очень приятной наружности господин, которого называют «зрелый возраст». Мне тридцать пять, тебе – не больше восемнадцати. Когда тебе будет столько, сколько мне сейчас, я уже не смогу дать тебе того, чего ты, возможно, ещё будешь ждать от меня, если наши отношения продолжатся…
   Если бы только я мог показать тебе город, где я был молод!.. О, если бы ты была молода в одно время со мной… – не помню, кто сказал, но точно не я.
   – Ну, ты чего завис, как стрекоза в воздухе? – пожурила ты, видя, что я так и не сдвинулся с места.
   – Даша, не обижайся, но я…
   – Время, дорогой, время! – ты торопила меня и это сбивало с мысли.
   – Пойми меня правильно: мне было бы неловко находиться в кругу твоих друзей, с которыми у меня нет ничего общего, впрочем, как и у них со мной, – произнёс я.
   Возможно, оттого что говорил я тоном старика, твои глаза округлились, брови поползли вверх, а на губах заиграла ухмылка.
   – Ну, блин, супер, – бросила ты своё излюбленное выражение и направилась к выходу. На пороге остановилась, обернулась, одарила меня улыбкой и заботливо так произнесла: – Не хочешь, как хочешь, дело твоё, дорогой. Увидимся завтра. Да, и сходи в «Каламбур» покушай. Это здесь, рядом. Ты же проголодался, бедненький.
   – «Каламбур» это что?
   – Это кабак, – ответила ты с сарказмом в голосе. – Но готовят прилично. Пока. До завтра. Не скучай.
   Дверь за тобой захлопнулась, и тоска снова овладела как комнатой, так и мной. Без тебя здесь нечего делать. Вот только недавно всё кругом было озарено светом и теплотой, а стоило тебе уйти, как всё погрузилось во мрак.
   Вдыхая оставленный после тебя мягкий аромат дорогого парфюма, я соскочил с кровати, подбежал к столу, где лежала книга, из которой ты вычитала несколько предложений, и всмотрелся в обложку.
   – Ромен Гари «Свет женщины» – прочитал я название и пролистал страницы.



                В кафе

   Утром следующего дня, не дождавшись тебя, я решил прогуляться по городу, но сначала надо было заскочить в этот самый «Каламбур» выпить кофе и чего-нибудь съесть, как ты уверяла – там прилично готовят. Бар действительно оказался рядом с гостиницей – буквально в трёх шагах от неё. Правда, посетить его мне не удалось – он почему-то не работал. «Что ж, поем в другом месте», –решил я и пошёл вдоль тротуара – где в правом ряду тянулись магазины, кафе, лотки зеленщиков с фруктами и овощами и много чего ещё. И тут я снова увидел тебя. Ты сидела на высоком белом стуле в дверях кафе и разговаривала с каким-то человеком, как я понял, это был продавец. Мне стало интересно понаблюдать за тобой со стороны, как бы увидеть тебя глазами постороннего. Ты что-то держала в руках. Приглядевшись, я рассмотрел белый пластиковый стакан с воткнутой в него соломинкой. Ты снова переоделась. Сегодня на тебе было короткое чёрное платье и кожаная куртка, на ногах всё те же белые босоножки. Длинная прядь каштановых волос закрывала правый глаз, другая была забрана за ухо – ты была сексуальна и обворожительна! Я видел взгляды мужчин, проходивших мимо тебя, и испытывал доселе неведомое мне чувство. Что это было, я не мог себе объяснить. Ты смеялась, что-то говорила, время от времени обхватывая губами соломинку, а я стоял как подросток и смотрел на тебя. Мне пришла в голову одна идея, которую я тут же решил осуществить. Выйдя из своего укрытия, я подошёл к кафе, в дверях которого ты сидела.
   – Девушка, вы так прекрасны! Разрешите, я вас сфотографирую, – произнёс я шутливым тоном.
   – Прошу вас! – раскинув руки, рассмеялась ты, а твой собеседник – поражённый моей наглостью – отошёл в сторону.
   – У вас необыкновенная улыбка! Но, не могли бы вы сделать более серьёзное лицо, – говорил я, держа наготове телефон. Я правда намеревался сделать снимок.
   – Вам не нравится моё лицо? – подыгрывала ты моей шутке.
   – Напротив! Вы восхитительно выглядите! – поспешил я успокоить. – Но мне любопытно, каким бывает ваше лицо, когда вы грустите.
   Не успел я закончить фразы, как твоё лицо преобразилось, став до того серьёзным, что я был поражён этой внезапной перемене. Ты выпрямила спину, взяла стакан в правую руку, а левую положила на подлокотник стула, вытянула ноги и, чуть склонив голову – замерла – глядя в объектив серьёзным, сосредоточенным взглядом. Боясь, что ты сейчас рассмеёшься, я тут же сделал снимок.
   – Всё. Можете расслабиться, – сохраняя фото в телефоне, произнёс я. – Вы просто Богиня!
   Ты улыбнулась, поднесла соломинку к губам, сделала глоток и, поднявшись со стула, подошла ко мне. Слезая, ты расставила ноги, засветив голубые трусики. Невольно я испытал возбуждение.
   – Чего там получилось? – спросила ты, встав вплотную ко мне. Ощущая исходивший от тебя запах, я испытал ещё большее возбуждение и, чтобы подавить его – сосредоточился на снимке.
   – Заметил, какой у меня прикус? – спросила ты, глядя на фото.
   – Тебе очень идёт, – признался я, и это было правдой.
   – А ещё у меня одна бровь выше другой и нос с горбинкой, – похвасталась ты и добавила, но уже шутя: – Вот такой дефективной родилась я у мамочки, дорогой.
   – Ты прекрасна! – отозвался я, пряча телефон в карман, и – уж не знаю, как это вышло – запечатлел на твоих сладких губах лёгкий поцелуй.
   – Это что ещё такое, – ты рассмеялась и шлёпнула меня ниже спины.
   – А ну-ка, ещё раз, – попросил я, хотя, признаться, терпеть этого не мог, но твоё прикосновение было для меня верхом блаженства.
   – Понравилось, обормот, – ты снова рассмеялась и отвесила мне ещё один шлепок.
   Всё это происходило на глазах изумлённого продавца, на которого ни ты, ни я не обращали внимания. Нам было весело, мы дурачились, шутили, наслаждаясь обществом друг друга – всем, что дарит судьба двоим на короткий миг.
   Смеясь, мы вошли в кафе.
   – Бармен, будьте так любезны, подайте нам вина и омаров, – распорядился я, устраиваясь за одним из столиков – ты уже заняла место, не дав мне возможности поухаживать за тобой.
   – Чтооо? Омаров? – прыснула ты и, рассмеявшись добавила: – Дорогой, ну откуда тут омары? Здесь только кофе, конфетки и пирожные. Это, дружок, кафе-кондитерская, а не кабак! – говорила ты тоном менеджера по рекламе. Мне нравился твой юмор, твои шутки, твой голос, твоя улыбка.
   – А почему бы и нет? – веселился я.
   – Миша, объясните этому обормоту, что здесь в жизни не водились омары, – обратилась ты к продавцу, продолжавшему смотреть на нас как на диковинные экземпляры из антикварной лавки.
   Наконец, то недоразумение, которое я внёс, было улажено; ты сделала заказ – он состоял из бутылки вина (оно всё-таки было в наличии) и пирожных. Официант пошёл выполнять его, а мы – устроившись напротив друг друга – продолжили своё ни к чему не обязывающее общение. Было здорово, или, как ты выражаешься – супер – общаться друг с другом, ничего не требуя, не строя планов и не заморачиваясь о том, что нас ожидает в дальнейшем; то, что будет завтра – будет завтра…
   – Сколько тебе лет? – спросил я, когда принесли наш заказ, от которого у меня уже заранее разболелись зубы и кольнуло в правом боку при виде бутылки с блестящей этикеткой – последнее и заставило меня поинтересоваться твоим возрастом.
   – Не беспокойся, я уже достаточно взрослая девочка, чтобы позволить себе немножко побаловаться винцом, – ответила ты, поняв мой намёк, и принялась откупоривать бутылку. Ты делала это с таким проворством, что я невольно поймал себя на мысли, будто для тебя это было чем-то естественным и привычным.
   – И всё же? – не отступал я.
   – Восемнадцать, – ответила ты, разливая вино по бокалам. – Три недели как исполнилось, – прибавила, высунув язык.
   – А сегодня какое число?
   – Счастливые времён не замечают? – перефразировала ты на свой лад известную поговорку. – Сегодня, дорогой, двадцать третье июля… Чин-Чин! – подняв бокал, ты, не дожидаясь, когда я последую твоему примеру – поднесла его к губам и чуть ли не одним махом осушила его до единой капли.
   – Однако! – восхитился я твоему «мастерству».
   Ставя пустой бокал на стол, ты усмехнулась, бросив на меня выпущенный исподлобья косой взгляд. Твою улыбку, а вместе с ней весёлость и жизнерадостность как рукой сняло; ты вдруг заблудилась в каких-то только тебе одной известных мыслях, которыми никогда ни с кем не делилась – это являлось твоей тайной, коей мне так и не доведётся раскрыть.
   – Расскажи о себе, – попросил я, чтобы вывести тебя из того состояния, в которое ты внезапно впала; что это было – я не хотел знать.
   – И что же ты хочешь узнать обо мне? – спросила ты, всё с тем же серьёзным видом – как если бы нацепила маску на своё миловидное личико, которая тебе совершенно не шла.
   – Ты закончила школу, куда собираешься поступать? – спросил я; мне правда было интересно узнать, чем ты намерена заняться в будущем; какие у тебя интересы; о чём ты мечтаешь; о чём грустишь, когда находишься одна, если это когда-нибудь случается, в чём я сомневался.
   – Я собираюсь поступать в Санкт-Петербургский университет имени Бонч-Бруевича на факультет цифровой экономики, – отчеканила ты таким тоном, словно давала интервью.
   – Ничего себе! Чего вдруг? – сказал я, сделав удивлённое лицо и округлив глаза – поддразнивая тебя. Всё это как-то не вязалось с твоим характером – университет, экономика; я же видел тебя в другом амплуа. И, словно прочитав мои мысли, ты поспешила пояснить:
   – Но это, дорогой, всё так – для корочки.
   – Для корочки? – улыбнулся я. – Для какой? Хлебной?
   – Ага, точно, – рассмеялась ты, запустив в меня пробкой от бутылки, потом взяла пирожное и, надкусив его, стала медленно пережёвывать, запивая кофе; твои сладкие губы так призывно обхватывали соломинку, что мне снова захотелось впиться в них поцелуем – долгим и страстным.
   – На самом деле, – продолжала ты, вернув на лицо серьёзную мину, – я бы хотела стать фотомоделью. Фотография – моя страсть! – призналась ты, растягивая губы в мечтательной улыбке.
   – Здорово! – воскликнул я, чтобы поддержать тебя и тем самым вывести из того состояния, в котором ты сейчас пребывала – серьёзная мордашка тебе не шла, я мог воспринимать тебя только, когда ты смеялась, шутила, дурачилась, что-то рассказывала, а на губах светилась приветливая улыбка, которой ты одаривала всех и каждого, кто бы ни находился рядом с тобой. Открытая, тёплая, нежная, милая, лучезарная, ласковая, душевная – мне трудно найти подходящий синоним, чтобы дать точное определение твоей улыбке «с неправильным прикусом». И в то же время меня страшно огорчала внезапная перемена, случавшаяся с тобой время от времени: ты вдруг замолкала, становилась серьёзной и сидела, задумчиво глядя в одну точку, медленно водя пальчиком по кромке полупустого бокала или поигрывая соломинкой; потом переводила на меня взгляд, обхватывала бокал своими длинными пальчиками – блестя колечками, надетыми на средний и безымянный, – подносила к губам и, на мгновение задержав на мне взгляд – чтобы подмигнуть – делала глоток.
   – Ты правда так считаешь? – твои глазки загорелись как у ребёнка; ты выскочила из-за стола, встала посреди зала и, приподнимая полы коротенького платьица, начала принимать разные позы, словно и правда находилась в объективе фотокамеры; «светя» голубыми трусиками, ты нисколько не стеснялась посторонних взглядов тех немногих посетителей, что заходили в кафе в этот утренний час. Мне нравилась твоя раскрепощённость и умение находить общий язык с каждым, кто бы ни встретился на твоём пути – вот почему моё внезапное появление на пляже – не смутило тебя, и ты «приняла» меня как человека, с которым давно знакома. Впрочем, на моём месте мог оказаться любой.
   – Браво! Не хватает только фотокамер! – заметил я, наблюдая представление, разыгранное тобой в этом тихом местечке; оно словно преобразилось, и даже сидевшие в стороне от нас двое молодых парней, ещё недавно понуро глядевшие в свои телефоны, теперь оживились и не спускали с тебя глаз. Я догадывался к у д а они смотрят, и испытал до сих пор неведомое мне чувство ревности, которое старался подавить. Я понимал: такая девчонка не может оставаться без внимания; рядом с тобой никогда не будет пустыни; к тебе всегда будут тянуться, благодаря твоей способности привлекать одним только взглядом, улыбкой, смехом, наспех брошенной шуткой, красотой, от которой исходит свежее дыхание роз, – и с этим приходилось мириться.
    Чтобы твои «старания» не прошли напрасно, я вытащил телефон и принялся фотографировать тебя. Чувствуя себя в объективе фотокамеры ещё более раскрепощённой, ты корчила смешные рожицы, бросала на меня страстные взгляды, чередуя их с томным и загадочным выражением, которое ты напускала на своё миловидное личико. Для большего эффекта не хватало только вентилятора.
   Зазвонил телефон. Ты состроила недовольную мордочку и вернулась к столу.
   – Да, дорогая! Слушаю тебя, моё солнышко, – заговорила ты в трубку прерывистым голосом. – В кафешке сидим, с Андрюшечкой, – подмигнув мне, ты переключилась на разговор: – Ну, здрасьте, я ж говорила: с мальчишечкой подружилась…
   При слове «мальчишечка» я не удержался от смешка; заметив это – ты снова подмигнула и, заняв место за столиком, продолжила разговор:
   – Симпооотный! Прямо душка!.. Ага, точно… Ну, ты же знаешь, какая я влюбчивая…
   Эта фраза задела меня, но я старался не показывать этого, и, выйдя из-за стола, сделал вид, что рассматриваю товар, выставленный на витрине, продолжая прислушиваться о чём ты «секретничала» с подружкой.
   Закончив разговор, ты снова впала в то задумчивое состояние, которое так часто «посещало» тебя, – что было для меня загадкой, которую я хотел бы разгадать, чтобы войти в твой мир, в котором – и я в этом не сомневался – я был временным гостем. Не знаю почему, но мне казалось: ты так же быстро расстаёшься с людьми, как и сходишься с ними. Я вернулся к столу, но не стал задавать вопросов; я ждал, когда ты сама заведёшь разговор, если, посчитаешь нужным. Я наблюдал, как ты потянулась к бутылке, вылила в бокал то немногое, что в ней оставалось и сразу же выпила. Я хотел остановить тебя – мне показалось, что для своего возраста ты слишком много пьёшь – но не решился сделать это; собственно, кто я тебе? Случайно появившийся в твоей жизни незнакомец, которого привлекло твоё дружелюбие, умение сходиться с людьми, простота в общении, непосредственность с которой ты смотришь на окружающий мир; незнакомец, который так же быстро исчезнет из твоей жизни, как появился в ней; вопрос в том – как долго ты готова держать его около себя…
   – Тебе не кажется, что ты слишком много пьёшь? – сам не знаю, как вырвались эти слова.
   Ты усмехнулась, глянув на меня внезапно повлажневшими глазами; я не понял – были это слёзы или ты просто захмелела. Потом сказала:
   – Нет, не кажется! – и медленно опустила пустой бокал на столик.
   В кафе зашли двое посетителей, мы оба посмотрели на них; затем ты перевела глаза на меня и снова заговорила – твой голос был похож на голос умудрённой жизненным опытом пятидесятилетней женщины, у которой большая семья и море проблем.
   – Как же мне не пить, дорогой, когда передо мной стоит такая дилемма, – произнесла ты, вновь придав лицу серьёзность.
   – Какая дилемма? Что ты имеешь в виду? – спросил я, хотя догадывался, о чём идёт речь; вероятно, ты намекала на нашу разницу в возрасте; что может быть общего у девушки, которой только исполнилось восемнадцать, с человеком старше её почти на семнадцать лет. Ты готова была отдать мне своё тело; провести со мной этот месяц до конца лета, пока не отправишься поступать в свой институт – где встретишь того, кто пленит твоё сердце, и уведёт в тот сказочный мир, о котором ты мечтаешь. Возможно, такой человек у тебя уже есть, я же, один из тех, кто время от времени появляется в твоей жизни на короткий срок, а потом – исчезает. Ты готова была отдать мне своё тело, но не душу. Не ту часть себя, что могла бы связать нас, а со временем – вырасти в нечто большее – это и должно было стать единым союзом двух половинок, который уже ничто не способно разрушить.
   Заиграла тихая музыка. Она доносилась из музыкального автомата, что стоял в конце зала у окна. Кто его включил – я не видел – но она была как раз к месту; музыка словно сопровождала слова, которые срываясь с твоих губ, мешались с ней и медленно растворялись в воздухе.
   – Секс, – ответила ты, и это слово заставило меня вздрогнуть. – Вот чего я не смогу тебе дать, дорогой, – продолжала ты, с оттенком смущения в голосе, которое тебе так же шло, как и твой заражающий оптимизмом игривый нрав. – Я хочу подарить э т о, человеку, с которым соединю свою жизнь! Которого я назову своим мужем, а не просто другом, или знакомым… Ты понимаешь меня, Андрюша?
   – Выходит ты ещё… – я запнулся, не решаясь выговорить это слово.
   – Да, Андрюша, я ещё девушка, – ответила ты, опустив глаза, затем, выдержав паузу, с вызовом произнесла: – Что, теперь ты меня станешь презирать?
   – Презирать?
   – За то, что я не отдалась первому встречному!? – прокричала ты, отодвигая тарелку. – Ты думал я такая доступная? Нет, дорогой, я просто умею сходиться с людьми, потому что стараюсь замечать в них только хорошие черты, отсеивая все их недостатки. А кто не без греха? Пусть этот человек первым бросит в меня камень! – внезапно ты замолчала, я тоже не мог произнести ни слова, видя, как твои глаза наполнились слезами; это и заставило меня воздержаться от вопросов и, вообще от чего бы то ни было.
   – Ну, чего замолчал? Скажи же что-нибудь, господин серьёзный, – твой голос содрогал стены и ранил меня тем самым камнем, который «должен бросить безгрешный в грешника», но никто не смел сделать этого, ибо нет на Земле того, кто был бы без греха. – Миша, ещё вина! – не дождавшись ответа, прокричала ты, повернув голову в сторону прилавка.
   – Не надо, – попросил я, опуская ладонь тебе на руку, которую ты тут же убрала, упрямо бросив в ответ: – Нет, надо!
   – Ты думаешь, я такая всегда? Счастливая, жизнерадостная? – продолжала ты. – Ошибаешься, дружочек. Я бываю и страшно вредной, и злой, и жестокой, как все девочки. Думаешь, милашку встретил с ангельским личиком, с намерением затащить её в постель? Да, так думаешь? Ну, отвечай.
   – Не выдумывай глупости, с чего ты это решила? – говорил я, пытаясь уловить смысл твоих слов; твой взгляд и голос – внезапно утратившие свою былую ласку и доброжелательность – в очередной раз ввели меня в заблуждение; ты словно играла роль, и я не мог понять – какую.
   – Да, ты прав, Андрюшечка, – продолжала ты, понизив голос. – Я пью. И уже давно. А знаешь, как это началось? Сказать? – произнеся эти слова, ты бросила в меня острый взгляд, который, застыв на мне, буравил так, как если бы ты нанесла мне рану и теперь расковыривала её – глубже и глубже проникая в мою плоть острым клинком. – А началось всё с того, что я полюбила одного мальчика – сильно так полюбила, как никогда в жизни ещё не любила. Я готова была сделать для него всё, что бы он ни попросил. Всё, на что только способна любящая женщина.
   «Любящая женщина» – эту фразу ты произнесла так уверенно, будто сама была той женщиной, о которой говорила. Женщиной, а не восемнадцатилетней девушкой. Откуда тебе знать, что такое любовь и страдания, что она несёт в себе – думал я, – когда ты ещё только вступаешь во взрослую жизнь, а значит, – тебе ещё предстоит столкнуться с этим. И всё, о чём ты сейчас собираешься поведать – это не что иное, как невинный лепет подростка, делающего неправильные выводы о взрослой жизни, но сам пока ещё не столкнувшегося с ней.
   – Я любила его и гордилась им, – продолжала ты голосом, в котором сквозил холод и отчаяние. – Все мои подружки завидовали мне. Мне это льстило и поднимало мой авторитет среди этих наивных дурёх, с которыми я вынуждена тусоваться. Как же – в меня влюблён самый красивый мальчик из нашей грёбаной школы!..



                В такси

   Вот уже второй день подряд меня будит твой голос. Я начинаю и заканчиваю день рядом с тобой. Утром я слышу, как ты, склонившись надо мной – будишь, называешь соней и одариваешь своим ласковым взглядом и божественной улыбкой с неправильным прикусом; вечером – проводив меня до дверей гостиницы (по привычке я называю её отелем), ты уходишь, бросая мне на прощание короткий взгляд, подкрепив его воздушным поцелуем… Я мысленно ловлю его и бережно храню в памяти, чтобы потом, когда безжалостное время разлучит нас, разъединив как две несхожие друг с другом половинки, я мог вспоминать этот короткий миг, проведённый рядом с тобой.
   – Привет, соня! Всё дрыхнешь, обормот, – врываясь в комнату, ты подбегаешь к кровати и прыгаешь на меня; ты в буквальном смысле душишь меня в своих тёплых объятиях, наполняя мой день новыми впечатлениями, которые ты вносишь с собой. – А ну-ка, поднимай жопку и собирайся – мы уезжаем, – объявляешь ты тоном, не терпящим возражений, и мне ничего не остаётся, как отдаться во власть твоей фантазии – что-то ты там опять задумала.
   – Это ещё куда? – сонно отзываюсь я, поражаясь этой энергии, которой переполнена каждая пора твоего необыкновенного тела. Может, я преувеличиваю, и, на самом деле ты не такая, какой можешь показаться на первый взгляд, но тем не менее, мне хочется видеть тебя именно такой, какой ты предстаёшь передо мной в моих фантазиях, в моих мечтах, моих мыслях… Теперь…
   – Увидишь, – коротко бросаешь ты и направляешься к двери. – Поторопись, такси ждёт… На сборы у тебя три минуты, – добавляешь, скрываешься в коридоре.
   Спорить с тобой было бесполезно: уж если ты чего решила – обязательно добьёшься своего. Твоя энергия, твоя непоседливость, желание всегда быть на виду – просто подкупали.
   Когда я вышел, ты сидела в салоне выставив свои длинные ножки из приоткрытой дверцы, и мило кокетничала с водителем – полным мужчиной лет пятидесяти. Одно из двух: или это был твой знакомый, или ты могла найти общий язык и с людьми много старше тебя – чему я нисколько не удивился бы.
   – А вот и наш копуша, – пошутила ты и спросила: – Андрюшечка, сядешь спереди или сзади?
   Демонстративно открыв заднюю дверцу, я плюхнулся на сиденье – что и было моим безмолвным ответом на твой вопрос; то, как ты развалилась на сиденье, выставив на обозрение свои загорелые ножки – снова заставило меня испытать ревность – как я уже говорил, до сих пор неведомую мне.
   Сунув ножки в салон, ты хлопнула дверцей и обернулась ко мне.
   – Ну что, Андрюшечка, готов? Едем?
   – Едем, – буркнул я и уставился в окно, скорчив обиженную гримасу, которая не сходила с моего лица всю дорогу, пока такси мчало нас в ту неизвестность, где мне предстояло провести с тобой самые чудесные часы моей клонившейся к закату жизни. Я видел, как ты усмехнулась и произнесла, обращаясь к водителю:
   – Вперёд, шеф! – и назвала адрес.
   Такси тронулось, и, поравнявшись с морем встречных машин, помчалось по шоссе, время от времени сворачивая и выезжая на другие участки дороги, голубой полосой тянувшиеся в бесконечность. Пока я понуро оглядывал всё, что мелькало у меня перед глазами, ты сидела с телефоном в руках и чего-то там искала или писала эсэмэски своим многочисленным друзьям и подружкам, которых собиралась пригласить в то таинственное место, куда мы сейчас ехали. Когда такси свернуло с дороги на узкую тропинку, окружённую лесом, я закрыл глаза и мысленно пережил всё, что было накануне. Мы вышли из кафе – ты, раскрасневшаяся, вернувшая на лицо свою милую улыбку, обхватила меня за плечи и повела по лабиринту улочек, ни на минуту не умолкая; невольно я чувствовал себя потерявшимся в мире взрослых подростком, которого вытащили на поверхность взрослой жизни и откуда он теперь не хотел уходить. Пока мы гуляли по городу у тебя без конца звонил телефон, и тебе постоянно приходилось отвечать. Я предложил отключить его, но, треснув меня по носу ты сказала, что это невозможно. Потом ты забежала домой (я ждал тебя на улице), переоделась и мы пошли в какой-то ресторанчик, где пообедали, выпили кофе; ты снова заказала вина, а после отправились на пляж. Пока ты резвилась в воде, а потом на берегу, я без конца фотографировал тебя и даже украдкой снял на видео. Мне надо было сохранить твой образ. На память…
   И когда ты уйдёшь, когда разлука тебя заберёт – твой образ сохранит для меня память.
   – Андрюшечка, просыпайся, приехали, – услышал я твой голос, ворвавшийся так неожиданно, что я невольно вздрогнул, возвращаясь в реальность.
   – Где это мы? – спросил я, оглядывая ряд деревянных домов, укрывшихся в сосновом лесу.
   – Дома, дорогой, дома, — произнесла ты, вытаскивая из багажника увесистую сумку, затем, перебросив её через плечо, пошла к калитке, за которой скрывался двухэтажный дом, выстроенный в стиле ампир. Впрочем, мне это могло показаться.
   – Сколько? – спросил я у таксиста, уже собравшегося уезжать.
   – Андрюша, не отставай, – крикнула ты, входя во двор и добавила: – Дяде платить не надо – он свой.
   Я пожал плечами, воровато оглянулся и под рёв мотора отъезжавшего такси двинулся за тобой.



                На даче

   Когда я подошёл к крыльцу, ты, вытянувшись во весь рост, шарила рукой в основании дверного наличника, где, как я догадался, был ключ. Найдя его, ты отперла дверь и со словами: «Входы, дарагой» – переступила порог. В нос тут же ударил кисловатый запах – видимо, здесь давно никто не появлялся.
   – Фу-у-у, какая духотень, – протянула ты и, ворвавшись в комнату, поспешила раскрыть окна. Следуя за тобой, я осматривал помещение, в котором чувствовал себя очень неловко – это было то состояние, которое мы испытываем, оказавшись в чужом доме или месте, где никогда не были.
   – Располагайся, дорогой, чувствуй себя как дома! – говорила ты голосом гостеприимной хозяйки, при этом твой взгляд блуждал по всему помещению, словно ты и сама оказалась здесь впервые, а может, так бывает со всеми, кто приглашает в свой дом гостя, опасаясь беспорядка: и вот теперь, ты и пытаешься разглядеть, где что не так, и по возможности «исправить» это.
   – Андрюшечка, я в душ, а ты пока располагайся и не скучай – я скоро, – крикнула ты и, прихватив сумку, скрылась за деревянной дверью в конце коридора. Вскоре оттуда донёсся глухой шум льющейся воды.
   Я остался один в просторной гостиной. Окна были открыты настежь, и застоявшуюся духоту медленно вытеснял прохладный вечерний воздух, густо перемешанный с ароматом сосновой смолы. Я присел на старый, глубокий диван, обитый порыжевшим от времени вельветом, и принялся разглядывать обстановку; помещение дышало тем особым, трогательным провинциальным уютом, какой бывает только в домах с богатой семейной историей.  Мебель стояла вдоль стен – от этого середина комнаты оставалась пустой, не считая стола и стоявших на нём двух стульев. У правой стены высился массивный дубовый буфет с резными дверцами, за стёклами которого чинно поблёскивали хрустальные фужеры и старый фаянсовый сервиз в мелкий цветочек; в углу примостился пузатый комод, заставленный безделушками: фарфоровыми статуэтками балерин, старыми открытками и плетёными шкатулками; на стенах в простых деревянных рамках висели глянцевые фотографии прошлых лет и пара пейзажей, написанных маслом – видимо, кем-то из местных художников; на полу лежал тканый шерстяной ковёр с замысловатым узором, местами выцветшим под лучами солнца. Время здесь словно замедлило свой ход, застыв в янтарных каплях смолы на бревенчатых стенах.
   Чтобы как-то скоротать время, я поднялся с дивана и принялся рассматривать висевшие на стене фотографии. Моё внимание сразу же привлёк снимок, на котором был изображён высокий мужчина с редеющими русыми волосами, держащий на руках девочку лет шести. Рядом стояла почти одного с ним роста женщина с копной густых каштановых волос; она держала за руку ещё одну девочку – года на четыре старше той, что сидела на руках у мужчины. Я всмотрелся в её черты, пытаясь найти в них твои. Без сомнения – это была ты. Ты улыбалась, и я узнал этот неправильный прикус, который даже в детстве не портил твоей улыбки, наоборот – придавал ей ещё больше обаяния, которого тебе было не занимать. Вероятно, вторая девочка была твоей сестрой, а мужчина и женщина – ваши родители. С которыми я так и не познакомлюсь, потому что однажды… А впрочем, мне бы не хотелось говорить об этом. Сейчас.
   Я перевёл взгляд на другой снимок. На нём была всё та же девочка, но уже старше. Здесь тебе было лет четырнадцать. Ты сидела, вальяжно откинувшись в глубоком бархатном кресле бирюзового оттенка, на фоне тяжёлых портьер. На тебе была простая тёмная футболка и облегающие серые джинсы, но весь твой вид дышал той грацией, которая так пленила меня при нашей встрече. Твои длинные, стройные ноги в кожаных сапогах до колен были дерзко выставлены вперёд, заполняя собой почти весь кадр. Ты слегка склонила голову, задумчиво прижав указательный палец к губам, словно взвешивала какую-то только что пришедшую в голову шалость. Прямые каштановые волосы мягко обрамляли лицо, а взгляд больших тёмных глаз, устремлённый куда-то в сторону, казался одновременно лукавым, оценивающим и по-детски раскованным. Уже тогда в тебе угадывалась эта удивительная способность играть с камерой, примерять на себя разные роли и при этом оставаться невероятно притягательной.
   Вскоре шум воды стих. Через пару минут из кухни, расположенной по соседству, донеслись отдалённые звуки: весёлое звяканье ножей, приглушённый стук кастрюльных крышек и шипение масла на сковороде; а ещё чуть позже я почувствовал умопомрачительный запах жаркого с чесноком и пряными травами. Этот аромат окончательно уничтожил остатки моей неловкости, наполнив душу щемящим чувством покоя. Я решил не мешать тебе и продолжал рассматривать фотографии, понимая, что та Даша, которая сейчас весело гремела посудой на кухне, родилась именно из этого хрупкого, но уже такого уверенного в себе подростка.
   Следующий снимок, остановивший на себе мой взор был сделан совсем недавно – с твоего выпускного. Ты стоишь возле школы; на тебе короткое синее платье с белым передником и лёгкие босоножки, а по бокам стоят твои родители, чмокая тебя в обе щёчки. Я невольно улыбнулся этому по-домашнему мягкому, родному кадру.
   Рядом висела ещё одна рамка. С фотографии смотрела девушка в тёмном пальто, с наброшенным на голову широким бирюзовым шарфом. Она стояла на фоне по-осеннему пожелтевшего стадиона, и в её чертах угадывалось то же тепло, но без твоей фирменной чертовщинки. Наверное, это была твоя сестра. А чуть ниже взгляд зацепился за детский рисунок. Он был явно не закончен. На нём был изображён мальчик, сидящий на пеньке с удочкой в руках, на крючке которой покачивалась маленькая рыбка. Но рисунок так и не закончили – он был не до конца раскрашен. В правом нижнем углу детской рукой было выведено имя: «Настя Д.» Прочитав его, я невольно перевёл взгляд на фото девушки в пальто. Значит, это был её рисунок. Теперь я знал, что у тебя есть сестра.
   Здорово было вот так, по этим снимкам знакомиться с тобой и твоей семьёй. Донёсшийся с кухни шум отвлёк меня, и я машинально повернулся. Моё внимание привлёк массивный книжный стеллаж, занимавший почти всю стену. Книги могли рассказать о тебе не меньше, чем старые фотографии. Здесь царил идеальный, почти поэтичный беспорядок: потрёпанные томики классики соседствовали с женскими романами в мягких обложках, а где-то между ними сиротливо примостился самоучитель грузинского языка с кучей закладок-стикеров. Я протянул руку, собираясь достать одну из книг, как вдруг за спиной послышался звон тарелок и шаги.
   – Встречай хозяйку, обормот! – твой звонкий голос заставил меня обернуться.
   Ты вошла в гостиную, аккуратно удерживая в руках большой деревянный поднос. На нём исходила паром глубокая глиняная миска с жарким, темнела горбушка свежего ржаного хлеба, стояли два высоких бокала и уже знакомая мне бутылка тёмного стекла. Пока я спал в гостинице, ты успела прихватить из кондитерской ещё одну.
   За то время, пока ты отсутствовала, ты полностью преобразилась. Влажные волосы теперь были зачёсаны назад, открывая чистое, свежее лицо без капли макияжа, а вместо дерзкой кожаной куртки на тебе была свободная шёлковая сорочка нежно-голубого оттенка. Шёлк струился по хрупкому телу, едва доходя до колен, и в полумраке ты казалась совсем ещё юной, беззащитной и невероятно домашней.
   – Ничего себе... – вырвалось у меня, и я поспешил перехватить у тебя поднос и поставить его на стол.
   А ты между тем выставила посреди комнаты низенький столик, сняла с дивана несколько подушек и бросила их на пол рядом с ним: с одной стороны и с другой. Я понял твою затею и переставил поднос.
   – Садыс, дарагой! – произнесла ты низким голосом, указывая на подушки и уже занимая место на полу. Оценив твою шутку, я присел напротив.
   – А что, прикольно! Как на Востоке! – сказал я, вдыхая мясной аромат, который мгновенно заполнил комнату, заставив мой желудок предательски сжаться.   
   Так мы и ужинали, устроившись на подушках и весело передавая друг другу тарелки. В отличие от меня, запихивавшего в рот всё без разбору, ты ела, аккуратно разрезая ножом кусочки, накалывала их на вилку и так же медленно отправляла в рот. Этот образ вальяжной аристократки, как и другие, которые ты разыгрывала, очень тебе шёл. Только твоё пристрастие к алкоголю до сих пор не давало мне покоя. Вот и сейчас, сама, без моей помощи, откупорив бутылку, ты разлила содержимое по бокалам и со словами «Чин-чин» мгновенно осушила его. На этот раз я не стал делать тебе замечание. Не хотел портить то тёплое уединение, что окружало нас.
   – Дашка, да ты волшебница! – проглотив очередной кусочек, произнёс я, делая комплимент твоим кулинарным талантам. – Никогда ещё не ел ничего подобного.
   Ты картинно расправила плечи, задрала подбородок и, вернувшись к своему благородному образу, сдержанно и с мягкой улыбкой произнесла:
   – Гмадлобт, генатсвале! Я очэн старалься для дарагова гостя.
   Потом снова наполнила бокал и медленно поднесла к губам. Улыбка исчезла, теперь ты смотрела на меня сквозь стекло. Смотрела оценивающе, будто хотела что-то спросить, но не решалась.
   – Учишь грузинский? – спросил я, чтобы отвлечься от грустных мыслей, которые снова застряли у меня в голове. – Я видел учебник, полный закладок, там, на стеллаже. Хочешь обосноваться там?
   – Нет, дорогой – улыбнулась ты. – В Тбилиси живут мои дедушка и бабушка по отцовской линии. Иногда мы всей семьёй навещаем их.
   Рассказывая, ты снова оживилась, что мне было очень приятно.
   – Это очень красивый город, – продолжала ты. – Со своими вековыми традициями. А видел бы ты, какие там люди: добрые, щедрые, гостеприимные. Они никогда не отпустят тебя с пустыми руками.
   В этот момент мне вспомнился роман Искандера «Сандро из Чегема». Роман сложный, длинный, но несколько глав я всё же осилил. Не удивлюсь, если в твоей библиотеке он занимает особое место.
И так как ты замолчала, снова пригубив из бокала, я решил нарушить паузу и спросил, указывая на стенку, где висели фотографии:
   – Девушка на снимке – твоя сестра?
   – Какая ещё девушка? – надув губки, произнесла ты и была ещё прекраснее в этом своём по-детски ревнивом образе. – Пока я там готовлю для тебя, ты уже на других девушек поглядываешь.
   Ревность тебе абсолютно не шла. Это было заметно и по голосу, и по выражению лица. Оно было насмешливым, но не злым.
   – Да, это Д…нова старшая, – добавила ты «смягчившись». – На четыре с половиной года старше меня.
   – Рисунок тоже её? – продолжал я сыпать вопросами. Мне было интересно хоть что-нибудь узнать о твоей семье, пусть даже то немногое, что ты решишься рассказать.
   – Настька у нас Пикассо! – ты снова рассмеялась.
   – Художник?
   – Ну, блин, ещё какой! – ты опять рассмеялась. – Модильяни отдыхает.
   Снова повисла пауза. Наверное, в этот момент и правда, как гласит поговорка, между нами, тихий ангел пролетел. А впрочем, я не удивился бы, если б увидел его воочию. Вокруг тебя, рядом с тобой всегда мир и покой, даже несмотря на то, что ты постоянно что-то рассказываешь, шутишь, смеёшься, фантазируешь и медленно подносишь бокал к губам. Даже эту привычку ты умеешь сделать какой-то особенной, превратив её в игру.
   – А если честно, Настя учится на дизайнера, – продолжала ты, вернув лицу серьёзное выражение, и добавила, но уже с улыбкой: – Так что скоро вся эта рухлядь полетит к чёртовой бабушке.
   – А что родители скажут? – спросил я, невольно приправив свой тон старческой укоризной.
   – А родители только спасибо скажут, – ответила ты, а потом, вновь имитируя грузинский акцент, выпалила: – Ты почему вино не кущаещь? Не любищь?
   И мы опять звонко рассмеялись.
   Потом ты поднялась, подошла к музыкальному центру, стоявшему на комоде, и нажала на кнопку. Хрипловатый голос неторопливо запел: «Ночь и тишина, данная навек. Дождь, а может быть, падает снег... Всё равно, бесконечной надеждой согрет… Этот город, которого нет…»
   Ты взяла со столика бокал, плеснула туда немного вина и, закружившись посреди комнаты, начала танцевать. Шёлковый подол взлетал в такт музыке, твои длинные загорелые ноги чертили узоры на ковре, а в руке покачивался бокал. Ты двигалась легко, гарцуя под грустную мелодию, и на твоих губах снова играла та самая загадочная улыбка… Которую я вспоминаю и сейчас, по прошествии стольких лет, которые…
   – Знаешь, Андрюша, – заговорила ты, не прекращая плавных движений и глядя на меня сквозь ресницы. – Фотомодель – это так, баловство. На самом деле моя главная мечта – стать актрисой. Кино, театр… Вот где моя настоящая страсть! Я хочу проживать на сцене чужие жизни, судьбы, перевоплощаться, заставлять людей верить в то, чего нет.
   Я застыл, поражённый догадкой, которая мгновенно расставила всё по своим местам.
   – Ах ты лиса… – я невольно рассмеялся, чувствуя, как с сердца спадает огромный, давивший со вчерашнего вечера груз. – Так в кафе про твою «несчастную любовь» и то, что ты пьёшь уже бог знает сколько лет… Это была всего лишь твоя сценка? Твой бенефис перед изумлённой публикой? Ну, блин, супер!
   Ты остановилась посреди комнаты, сделала глоток из бокала и, озорно высунув язык, звонко расхохоталась своим по-детски чистым смехом:
   – Скажи же, Андрюша, я гениальна? Станиславский поверил бы мне?
   – Поверил?! Да он бы тебе не задумываясь дал роль Оленьки Прозоровой! – ответил я и, вскочив с пола, бросился к тебе. Обхватив твою тоненькую талию, я закружил тебя по комнате. Ты же, смешно отставив руку, в которой держала бокал, звонко смеялась, пытаясь подстроиться в такт моим широким шагам. Я не удержался и впился губами в твои. На этот раз ты отдалась поцелую полностью. Отбросив бокал и обвив мою шею руками, ты крепко прижалась ко мне, и на какое-то время наши губы слились в долгом поцелуе. Чувствуя контуры твоего упругого тела и хмельной запах, который источали твои влажные губы, я горел одним желанием – овладеть тобой.
   Внезапно ты прервала поцелуй. Зацепившись пальчиком за лацкан моей куртки, ты подвела меня к широкой кровати, застеленной цветастым покрывалом, и, не снимая с губ проказливой улыбки, пихнула ладонью в грудь. Не удержавшись на ногах, я упал спиной поперёк кровати.
   – Ты чего задумала? – спросил я, опираясь на локти.
   – Лежи, дорогой, и не рыпайся. Сейчас у нас будет близость, – эти слова ты произнесла с такой лёгкостью, будто приглашала меня выпить чашечку кофе.
   – Ты правда этого хочешь? – спросил я, снова чувствуя себя подростком. – А как же твои слова про того единственного, которого ты назовёшь своим мужем?
   Не стану лукавить, конечно, мне хотелось этого. Но в то же время я боялся. Боялся сделать что-нибудь не так, как ты того ожидаешь. Ведь если верить твоим словам – это было у тебя впервые. А первый раз для девушки всегда очень важен.
   – Пусть тебя это не волнует. Это мои проблемы, – ответила ты тоном взрослой женщины. Я также заметил, как изменилось и твоё лицо. Оно словно утратило подростковый задор и стало «взрослым». Черты заострились, лишив тебя прежней детской уязвимости; живой, бунтарский блеск в глазах сменился холодной решимостью. Мне отчаянно хотелось вернуть ту прежнюю, смешливую девчонку, рассмешить её, разрушить этот лёд, но твой «взрослый» вид без слов говорил: время игр безвозвратно ушло. И в этом новом, незнакомом мне профиле больше не оставалось места для прежних милых капризов. Передо мной стояла женщина, которая приняла решение справляться со всем в одиночку, и эта внезапная зрелость пугала меня сильнее, чем те проблемы, о которых ты шутя рассказывала.
   Положение спасла неожиданно прозвучавшая где-то в глубине дома весёлая мелодия. Резко развернувшись, ты выбежала в прихожую. Спустя мгновение послышался твой весёлый голос, сопровождавшийся смехом. Я же так и остался неподвижно лежать поперёк кровати, опираясь на локти. Твой голос стал серьёзнее, ты как будто пыталась кого-то утешить, что было так свойственно твоему характеру.
   Потом ты снова появилась на пороге комнаты.
   – Прости, Андрюша, близость отменяется. Беда, – произнесла ты взволнованно.
   – Что-то случилось? – также взволнованно проговорил я, принимая на кровати сидячее положение. – Что-то серьёзное? Может, я смогу чем-то помочь?
   – Ну, если считать ссору с мальчиком чем-то серьёзным, то да – у Ленки не просто беда… Катастрофа… – ответила ты серьёзным тоном, но по выражению лица было заметно, как ты едва сдерживаешь улыбку.
   Я не ошибся: через секунду комнату пронзил твой раскатистый смех, который заразил и меня.
   – Как по-грузински «я люблю тебя»? – спросил я, когда мы оба отсмеялись.
   – Ме шен миквархар! – ответила ты, медленно приближаясь ко мне.




                Заключение

   Что можно сказать теперь, спустя годы, которые возвращают мне твой образ. Но уже в моей памяти. Она бережно хранит для меня те незабываемые мгновения, что я пережил. Рядом с тобой. Память… Это как кадры на киноплёнке: мы возвращаемся к ним вновь и вновь, стоит лишь запустить старую видеокассету… Но память «включается» иначе. Не знаю, как у других, но меня она уносит в тот город, когда я пересматриваю те фотографии, что сделал тайком от тебя, и видео; случайные кадры, на которых ты предстаёшь такой, какой я всегда тебя буду помнить: молодой, красивой, жизнерадостной, с божественной улыбкой, которая почти не сходит с твоего лица. Улыбка – это то, что я запомнил. В первую очередь. Твоя красота, чистота, душевность, умение сходиться с людьми, детская непосредственность, живой взгляд на жизнь и та чертовщинка во взгляде, которая нет-нет, да промелькнёт, на мгновение меняя твой привычный образ… Но даже это я вспоминаю с трепетом…
   Как и твоё умение по-взрослому держать в руке бокал и медленно подносить его к губам, глядя сквозь стекло. А потом выбегать на середину зала и кружиться в медленном танце, как в тот день в кафе-кондитерской… Помнишь, как ты поведала мне свою «страшную тайну», когда я намекнул на то, что ты слишком много пьёшь. «…Все подружки завидовали мне… Как же – в меня влюблён самый красивый мальчик из нашей грёбаной школы!..» Эти последние слова невольно вызвали на моих губах улыбку, но я сумел подавить её, чтобы ты не подумала, будто я смеюсь над тобой. Но думаю, будь это так, ты бы не обиделась. В тебе нет этого свойственного всем нам качества – обижаться… Потом заиграла музыка… Это была песня Баскова:

                Я не верил, что на свете это где-то может быть.
                Что, как сумасшедший ветер может с ног внезапно сбить.
                Я не думал, что такое вдруг произойдёт со мной,
                Только встретившись с тобою, понял, что ещё живой!

   Эти слова, подумал я тогда, были написаны словно для нас. Как точно они передавали моё состояние в те без малого полтора месяца, что я провёл рядом с тобой.
   Потом, раскрасневшаяся, но счастливая, ты вернулась за столик. Наполнила бокал, бросив на меня тот самый взгляд – с чертовщинкой, и залпом осушила его. Опустила ты его под мелодию входящего звонка. Тебе опять кто-то звонил. Ну, конечно, всё та же Ленка. Её ты весело называла: «Ленусик».

                Не было бы и печали, если б любил другую,
                Я по тебе скучаю, я по тебе тоскую.
                Знать бы ещё вначале, что полюблю такую,
                Не было бы печали, если б любил другую…

   Эти слова всё ещё гремели у меня в голове, пока ты разговаривала по телефону. Разговаривая, ты вышла из-за стола. Я наблюдал, как ты медленно кружишься по просторному залу – легко, как пушинка. Короткое платьице, при каждом повороте взлетало вверх, открывая узкие бёдра. Ты смеялась и была прекрасна как никогда. И я в который раз поразился этой внезапной перемене: ещё недавно в твоём голосе сквозила горечь, а глаза пылали огнём, и вот теперь, ты снова смеёшься и шутишь, бросая на меня дурашливые взгляды из-под длинных ресниц. В этот момент ты казалась мне актрисой на сцене, переходящей из одного образа в другой. И я поймал себя на мысли: благодаря своей точёной фигурке и длинным ногам ты была бы блестящей фотомоделью, но и актрисой, была бы ничуть не хуже…
   Закончив разговор, ты вернулась за столик. Музыкальный автомат сменил мелодию и теперь из него лилось что-то медленное, навевающее грустные мысли. Но ты была рядом, и мою грусть как рукой сняло. Рядом с тобой, вокруг тебя – всё оживает, расцветает и поёт… К нашему неожиданно прерванному разговору мы больше не возвращались. Ты словно забыла о нём, и я не стал напоминать. Расплатившись с продавцом, мы вышли на улицу и, держась за руки гуляли по городу. Ты опять что-то рассказывала, смеялась, шутила, время от времени отвлекаясь, когда в твой телефон приходило либо СМС, либо входящий вызов. Меня это немного злило, но я не хотел портить тебе настроение своими дурацкими обидами… Так мы подошли к длинному пятиэтажному зданию, окружённому детской площадкой, с тянувшимся вдоль тропинки рядом декоративных кустарников. Махнув рукой в сторону дома ты сказала, что живёшь здесь и забежала в подъезд. Я же остался дожидаться тебя на площадке. Через полчаса ты вышла. Короткое платьице и куртку ты сменила на узкие джинсы и футболку. Ты даже успела принять душ, я понял это по влажным волосам. Ты приближалась ко мне, чеканя шаг так, словно дефилировала по подиуму. И снова с кем-то болтала по телефону. Наверное, опять с Ленкой, с которой мне вскоре предстоит познакомиться при весьма печальных обстоятельствах. Я сидел на скамейке, затягивался сигаретой и в голове снова пронеслась та недавняя сцена в кафе, когда ты призналась в своей неразделённой любви. Неужели, был кто-то, кто поступил с тобой так жестоко? А это твоё признание в алкоголизме… Может, прозвучит странно, но я поверил. Уж больно убедительно ты «прикладывалась» к бокалу. Я не на шутку испугался за тебя…
   Сейчас, вспоминая эту сцену, с моих губ не сходит улыбка. Оказывается – это была всего-навсего твоя гениальная игра…
   В этом ты призналась мне на другой день… Во время нашего романтического ужина на даче твоих родителей. Это был удивительный вечер, а может, день. Не знаю… Не знаю, сколько было времени… С тобой я был как те счастливые, которые не следят за временем, потому что оно пролетает как одно мгновение… Рядом с тобой…
   Может я это уже говорил, но мне хочется повторять это снова и снова, чтобы в который раз оживлять (пусть только в памяти) твой Образ… Твою улыбку… Твой смех… Твой голос… Твой танец… Твой взгляд сквозь стекло бокала… и твои шутки…
   Одна из них меня очень насмешила: «Лежи и не рыпайся, дорогой. Сейчас у нас будет близость…»   
   Правда, «близости не случилось». Но случилось нечто большее – ты подарила мне ощущение жизни. Как в той песне: «Только встретившись с тобою, понял, что ещё живой!»
   Близость…
   Близость, которая казалась неизбежной, растворилась в паническом голосе твоей закадычной подружки Ленки. У «Ленусика» случилась беда – её бросил мальчик. Романтический ужин был мгновенно забыт. Ты не сомневалась ни секунды, бросившись на помощь подруге. Я решил составить тебе компанию – а вдруг понадобится и моя помощь. Забрасывая вещи в сумку, ты одновременно вызывала такси, которое подъехало только спустя двадцать минут.
   Когда мы поднялись на четвёртый этаж пятиэтажного дома, дверь нам открыла невысокого роста девушка твоего возраста. Если бы не её растрёпанный вид, её можно было бы назвать красивой. Её глаза были красными, опухшими от слёз, а взгляд – стеклянным, словно она находилась под кайфом. Ты тут же бросилась утешать её: обняла за плечи и повела в комнату. Я же остался в коридоре. Он был длинным. По бокам располагались комнаты: две справа и одна слева. Та, где вы скрылись, находилась слева. Я слышал твой громкий, встревоженный голос. Потом ты выбежала в коридор, в буквальном смысле волоча подругу за собой, и скрылась в ванной.  Минуты через две из-за двери донеслись звуки, от которых внутри у меня всё сжалось. Девушку рвало. Крики, кашель, всхлипы – всё это мешалось с рвотными спазмами. Я не понимал, что происходит. То ли она была пьяна, то ли… Любопытство вынудило меня заглянуть в комнату. Среди разбросанных вещей я заметил на столе пластиковый пузырёк, вокруг которого было рассыпано несколько таблеток. «Девушка, вероятно, наглоталась снотворного», – пронеслось у меня в голове.
   Вскоре всё стихло. Дверь ванной резко распахнулась и первой кого я увидел была твоя подружка. Бледное лицо пылало яростью, а душивший её кашель казался рычанием дикого зверя. Но твоё выражение лица было не лучше. Впервые я увидел тебя такой взволнованной. Не обращая на меня внимания, словно меня и вовсе не было, ты продолжала отчитывать подругу. «Дура, дура… – кричала ты, следуя за ней в комнату. – Мало того что дура, так ты ещё и идиотка… Знаешь, сколько у тебя их ещё будет?!» – Он единственный! Я люблю его», – доносился из спальни плач, переходящий в крик. «Да он мизинца твоего не стоит, если позволил тебе сделать такую глупость», – продолжала ты.
   Стоя в прихожей за захлопнувшейся у меня перед носом дверью, я понимал, что это не злоба душит тебя, а волнение… Волнение за подругу. Ты и здесь проявила себя как настоящий друг. Ты сначала «помогла ей избавиться» от этих злосчастных таблеток, которых она наглоталась в порыве отчаяния, а только потом принялась «вдалбливать» ей, какую глупость она совершила. У тебя это не укладывалось в голове. У тебя – человека, который ценил каждое мгновение, что дарит нам жизнь. Всё хорошее, и даже плохое, с чем ты, благодаря своему характеру могла справляться, не прибегая к таким крайностям.
   Больше такой, за этот месяц и несколько дней, что мы провели вместе – я тебя не видел. Подруга была спасена, и ты вернула свой прежний вид, ни разу не вспомнив об этом инциденте (назову это так). Ты не любила думать, а тем более говорить о плохом. Это было ещё одним потрясающим качеством твоего характера. Как и то, что ты никогда не судила людей…
   И не смотрела на них свысока…
   Как же быстро пролетели эти полтора месяца. Город остался позади, а ты... Ты осталась у меня в сердце. И вот сейчас, спустя годы, я думаю: кем ты была на самом деле? Маленькой беззащитной девочкой? Взрослой женщиной, несмотря на свой юный возраст? Актрисой, чей талант пробуждался в тех небольших сценках, которые ты разыгрывала в кругу своих друзей? А может, человеком, способным на всё смотреть чистым, открытым взглядом, хотя порою это и бывает трудно? Да, наверное, последнее определение тебе подходит больше.
   Потом был вокзал…
   На платформе собрался народ. Кто-то уезжал. Кто-то провожал. В этот раз уезжала ты. Тебе надо было поступать в тот институт, о котором ты говорила месяц назад в кафе-кондитерской…
   Раннее утро в конце августа. Какое было число? Двадцать девятое? Месяц и семь дней минуло с того дня, когда я впервые увидел тебя на пляже. Наверное, я никогда не забуду выражения твоего лица, когда подошёл поезд и ты, крепко обняв меня, чмокнула в губы…
   И со словами: «Не скучай, обормот, я скоро вернусь!» – прыгнула на подножку. Я поддержал тебя, помогая подняться… Помогая этому пышущему жаром железному чудовищу поглотить тебя…
   Уже из купе ты провожала меня взглядом, полным восторга в предвкушении того, что тебя ожидало там – в другом городе. Ты не грустила – нет… Потому что понимала: вскоре мы встретимся…
   Ещё не зная о том решении, которое я принял…
   Я медленно шёл вдоль перрона, следуя за набиравшим скорость поездом…
   Вот наши взгляды на миг встречаются, ты улыбаешься… Потом оборачиваешься – кто-то раскрыл дверь твоего купе… В этот момент толпа подхватывает меня…
   Когда ты снова переводишь глаза в мою сторону… Я стою стиснутый с обеих сторон толпой провожающих, таких же, как и я… Ты пытаешься разглядеть меня среди этой толпы… На мгновение я выхватываю твой силуэт в окне…
   Потом он растворяется…
   Больше я тебя не увижу…
   «…Иногда мы ищем друг друга взглядом в полумраке, чтобы преодолеть неловкость. Фотография маленькой девочки на ночном столике. Фотография маленькой девочки, которая смеётся, – на камине. Портрет, нарисованный, вероятно, по памяти – линии неуверенные, неловкие. То, что было у нас общего, принадлежало другим, но объединяло нас на время битвы против одиночества. Это было не между нами. Но между нами и одиночеством. Отказ ложиться под колёса, отрицание смирения. Я чувствовал твои слёзы на своих щеках… В тот день… Мы встречаемся на один короткий миг, чтобы потом вновь возвратиться в своё одиночество…» Эти строки я вычитал из той книги, начало которой ты прочитала в тот первый день, когда мы познакомились. Я всё же дочитал её, в те часы, когда ждал твоего прихода в номер моей гостиницы. Я так и прожил в ней все эти пять недель… Вот только недавно ты была здесь – весёлая… И всё оживало… Рядом с тобой… Вокруг тебя… И вот тебя нет… Мне нечего больше делать здесь… Без тебя…
   Я не хотел, чтобы в тени моего возраста этот цветок постепенно увял. У неё была целая жизнь…
   У неё было будущее… Новые встречи… Знакомства…
   Часто вспоминаю тот рисунок, который нарисовала её сестра… Тот – незаконченный… Теперь он ассоциируется у меня с нашим «недорисованным» романом.
   Спустя несколько лет, я снова увидел её… Через страницу ВКонтакте. Сегодня ей тридцать лет. Она замужем. У неё ребёнок. Актрисой она так и не стала, но получила образование в том университете… С фотографий на меня смотрит уже другая девушка… Женщина… Взрослая… Нашедшая своё место в жизни… Но всё такая же, какой я её и запомнил…
   Даша… Дашка… Дарья… Дариана…
   Я запомнил её счастливой.