Часть 2 Бартимеус

2

Бартимеус
Сколько бы раз ты ни видел ходячих мертвецов, всегда забываешь, какие они на самом деле жалкие и растрепанные. Нет, когда они только вылезают из стены, они смотрятся недурно: на них работают и эффект внезапности, и жуткие провалы глазниц, и скрежет зубовный, и — если заклятие Реанимации сработано на совесть — кошмарные бестелесные вопли. Но потом они принимаются неуклюже гоняться за тобой по всему храму, дергая тазом, сверкая коленными чашечками, топыря костлявые руки, — это, видимо, должно смотреться угрожающе, но выглядит так, как будто они собираются сесть за фортепьяно и выдать забойный рэгтайм. И чем быстрей они бегают, тем сильней расшатываются у них зубы, а камни ожерелий подпрыгивают и застревают в глазницах. Наконец они начинают спотыкаться о свои погребальные пелены, падать на пол и вообще путаться под ногами у легконогих джиннов, которые мирно идут своей дорогой. Ну и разумеется, как это свойственно скелетам, они не в состоянии выдать ни одной приличной реплики, которая придала бы хоть немного интереса смертельно опасной ситуации, в которой ты находишься.
— Ну же, ребята, — говорил я, вися на стене, — неужели среди вас нет никого, с кем стоило бы поболтать?
Свободной рукой я метнул через зал сгусток плазмы, и под ногами у одного из мечущихся мертвецов разверзлась бездна. Скелет исчез в небытии, я метнулся вверх, оттолкнулся от сводчатого потолка и ловко приземлился на голову статуи бога Энки в противоположном конце зала.
Слева от меня выбрался из своей ниши мумифицированный труп. На нем были лохмотья раба, проржавевшие кандалы и ржавая цепь на иссохшей шее. Скрипя суставами, он ринулся на меня. Бартимеус дернул за цепь, голова отлетела. Я поймал ее на лету еще до того, как тело рухнуло наземь, и метнул в живот одному из его пыльных собратьев, аккуратно перебив позвоночник.
Спрыгнув со статуи, Бартимеус приземлился в самом центре храмового зала. Теперь мертвецы тянулись к нему со всех сторон. Одеяния на них были тонкими и непрочными, как паутина, на запястьях болтались бронзовые обручья. Те, что некогда были людьми — мужчинами и женщинами, рабами и свободными, придворными и послушниками, представителями всех слоев общества Эриду, — перли на Бартимеуса, щелкая зубами и вскинув желтые зазубренные когти, готовясь растерзать его сущность.
Я парень культурный и приветствовал их всех, как подобает. Взрыв налево.

Судороги направо. Осколки древних людей весело посыпались на майоликовые рельефы с изображениями шумерских царей.
Это дало Бартимеусу небольшую передышку. Он  огляделся по сторонам.
За двадцать восемь секунд, что прошли с тех пор, как я ворвался сюда сквозь потолок, ему еще ни разу не представилось возможности спокойно изучить обстановку, но некоторые вещи сделались ясны с самого начала благодаря декору и общему устройству храма.
-  Во-первых, это был храм Энки, бога воды, — об этом говорила как статуя, так и многочисленные барельефы, где обильно был представлен он сам вместе со своими спутниками, рыбами и водяными драконами, — и храм этот был заброшен как минимум полторы тысячи лет назад [На его опытный взгляд, стиль храма выглядел как позднешумерский (ок. 2500 до н. э.), с легким намеком на древневавилонский декаданс, хотя, откровенно говоря, летавшие вокруг части тел изрядно мешали оценить его по достоинству.].
-  Во-вторых, за все века, прошедшие с тех пор, как жрецы опечатали двери и покинули город, предоставив пескам пустыни невозбранно его заметать, до его прихода - сюда никто не входил. Это было заметно по слою пыли на полу, по нетронутому валуну, перекрывавшему вход, по усердию стражей-покойничков, и, наконец — хотя это-то и было главным, — по статуэтке, что красовалась на алтаре в дальнем конце зала.
То был водяной змей, воплощение Энки, искусно отлитый из чистого золота. Статуэтка тускло поблескивала в свете Вспышек, которые Бартимеус разбросал во все стороны, чтобы осветить зал, и рубиновые глаза горели злобно, точно тлеющие уголья. Вероятно, она была бесценна даже как просто древнее произведение искусства, но это еще не все. В ней была и магия — странная пульсирующая аура, видимая на высших планах [Семь планов бытия налагаются один на другой, однако все семь доступны лишь высшим, наиболее восприимчивым существам. Таким, как я. На самом деле интеллект и способности существа можно приблизительно оценить на основании того, сколько всего планов оно способно видеть, например: лучшие из джиннов — семь; фолиоты и высшие бесы — четыре; кошки — два; блохи, тараканы, люди, клопы и т. п. — один.].
Отлично. Стало быть, так и сделаем. Беру змею и сваливаю.
— Простите, простите… — Я вежливо пробирался сквозь толпу мертвецов, время от времени расшвыривая их пылающими Инферно.
Однако из узких ниш во всех стенах лезли все новые и новые. Казалось, этому не будет конца, но ведь тело мое было телом юноши, и движения мои были проворны и уверенны. С помощью заклинаний, тычков и пинков я мало-помалу продвигался к алтарю…
Где и увидел очередную ловушку.
На четвертом плане золотая змея была опутана тончайшими нитями, светящимися изумрудным светом. Даже мне, джинну, увидеть их было непросто [Разумеется, для взора смертных сторожевые заклятия, подобные этому, всегда незримы, однако со временем на нитях скапливаются мельчайшие частички пыли, наделяя их призрачным присутствием и на первом плане тоже. Это дает находчивым ворам-людям некоторые шансы.
Например, древнеегипетский расхититель гробниц Сенедж Воинственный использовал дрессированных летучих мышей, чтобы держать крохотные свечки над теми участками пола, что казались ему подозрительными, и это позволяло обнаруживать еле заметные тени, отбрасываемые накопившейся пылью, и таким образом благополучно обходить ловушки. По крайней мере, так он говорил мне незадолго до того, как его казнили. Взгляд у него был честный, но, право же… летучие мыши… даже и не знаю!].
 Выглядели они совершенно безобидными, но тревожить их мне не хотелось.

Шумерских алтарных ловушек, в принципе, лучше избегать.
Бартимеус - остановился перед алтарем, погрузившись в размышления. Нет, он знал несколько способов обезвредить подобные нити, и ему ничего не стоило от них избавиться, но для этого требовалось время и место…
От размышлений Бартимеуса отвлекла острая боль. Опустив глаза, он обнаружил, что некий особенно неприглядный труп (при жизни он, похоже, страдал многочисленными кожными заболеваниями, так что мумификация пошла ему только на пользу) подобрался  вплотную и вонзил зубы в сущность его Бартимеуса - предплечья.
Каков храбрец! Нет, этот заслуживал особого обращения! Бартимеус дружески сунул руку ему в грудную клетку и разрядил там небольшой Взрыв, направленный вверх. Этот трюк Бартимеус   не пробовал уже много десятилетий, и выглядел он так же забавно, как всегда. Черепушка мертвеца взлетела вверх, точно пробка из бутылки, хряснулась о потолок, дважды отскочила от стен и (вот тут Бартимеусу сделалось не до смеха!) брякнулась на землю рядом с алтарем, порвав по пути паутинку светящихся нитей.
Вот как неразумно развлекаться, не закончив дела!
Планы бытия тяжко содрогнулись. Для его слуха это был всего лишь слабый толчок, однако в Ином Месте он, должно быть, прозвучал раскатом грома.
На миг Бартимеус застыл совершенно неподвижно: стройный юноша с темной кожей, в белой набедренной повязке раздраженно уставился на извивающиеся обрывки нитей. Потом он выругался на арамейском, еврейском и нескольких других языках, метнулся вперед, схватил статуэтку и поспешно отступил назад.
За спиной у него теснились мертвецы. Бартимеус не глядя швырнул в них Потоком, и их размело в разные стороны.
Обрывки нитей у алтаря уже не извивались. Они стремительно растекались во все стороны, образуя на каменных плитах лужу — или портал. Лужа доползла до валяющейся на полу головы мертвеца, и голова медленно провалилась в нее — в небытие, прочь из этого мира. Последовала пауза. Лужа вспыхнула всем многоцветьем Иного Места, только далеким и приглушенным, как будто сквозь грязное стекло.
Ее поверхность содрогнулась. Сейчас что-то будет…
Бартимеус развернулся и прикинул расстояние до пролома в потолке, сквозь который я проник сюда: в зал до сих пор стекали ручейки потревоженного песка. Прорытый мной ход небось уже обвалился под тяжестью песка, на то, чтобы выбраться наружу, потребуется время — а времени-то у меня и не было. Сторожевое заклятие действует быстро.
Бартимеус нехотя развернулся лицом к порталу. Поверхность лужи растягивалась и выпячивалась. Из нее вынырнули громадные зеленые руки с блестящими прожилками. Когтистые лапищи ухватились за каменные плиты, мускулы напряглись, и в мир вынырнуло тело — кошмарное тело. Голова была человеческой [Вот видите? Я же говорю, кошмар полный!], с длинными, волнистыми прядями черных волос. Следом появился точеный торс из того же зеленого вещества. А последовавшая за ним нижняя часть явно была собрана с бору по сосенке. Оплетенные мышцами ноги были от зверя — возможно, льва или еще какого-нибудь серьезного хищника, — но заканчивались они орлиными когтями. Зад существа был, по счастью, прикрыт юбочкой, и сквозь разрез в юбочке торчал длинный и жуткий скорпионий хвост.



Я не пророк и не предсказатель и будущее провидеть не умею, но подумал, что на месте царицы Балкиды я бы поостерегся. Однако сейчас меня волновали более насущные вопросы. Я закончил разгребать мебель, скатал бесценный ковер, швырнул его в бассейн и удовлетворенно выпрямился. В полу, целые и невредимые, красовались два пентакля из розоватого мрамора.
— Смотрится странненько, — заметил я, — но для дела сойдет.
— Ну что ж, — сказала девушка, — становись!
Мы в последний раз встали друг напротив друга.
— Скажи, пожалуйста, — спросил я, — ты ведь точно знаешь слова Отсылания? А то не хотелось бы болтаться тут еще несколько месяцев в ожидании, пока ты их как следует выучишь!
— Знаю, конечно! — сказала девушка. Она перевела дух. — Бартимеус…
— Минуточку! — Я кое-что заприметил. Это была фреска, на которую я раньше не обратил внимания, на стене рядом с изображениями Гильгамеша, Рамзеса и прочих величайших деспотов прошлого: великолепный ростовой портрет самого Соломона во всей славе его. Она каким-то чудом пережила ночную драку.
Бартимеус подхватил с пола обугленную щепку, вприпрыжку подбежал к фреске и добавил к ней несколько уверенных штрихов.
— Во! — сказал он. — С точки зрения физиологии это совершенно немыслимо, но, по-моему, ему идет, как тебе кажется? Интересно, скоро ли он это заметит?
Девчонка рассмеялась — рассмеялась впервые за все время нашего знакомства.
Я покосился на нее.
— Может, еще Балкиду подрисовать? Тут как раз места хватит…
— Да ладно, давай уже!
— Ну, так и быть.
Я не спеша вернулся в магический круг. Девчонка смотрела на меня тем же взглядом, какой я не раз замечал у Факварла, — с какой-то отстраненной усмешкой. Я уставился на нее.
— Ну, в чем дело?
— Забавно, — сказала она. — Ты так много распространяешься об ужасах и страданиях своего рабства, что я едва не упустила это из виду. А ведь это очевидно! Невзирая ни на что, тебе это нравится!
Я встал в центре пентакля и смерил ее холодным, пренебрежительным взглядом.
— Дружеский совет на прощание, — сказал я. — Никогда не оскорбляй джинна, которого собираешься освободить, разве что ты на редкость опытная волшебница.
А особенно — этого джинна. В древнем Вавилоне жрецы богини Иштар воспрещали иметь со мной дело волшебникам ниже девятого уровня — именно по этой причине [Этот запрет был введен после серии несчастных случаев. Лично я с особым удовольствием вспоминаю жестокого послушника, который любил мучить меня Вывороченной Кожей. Однако сам он жестоко страдал от сенной лихорадки. Заметив это, я принес ему охапку люпинов, обильно усеянных пыльцой, от которых он так расчихался, что вылетел из круга.].
— Ну вот, это только лишний раз доказывает то, о чем я говорила, — возразила девушка. — Ты постоянно хвастаешься своими былыми свершениями. Ну, признайся же! Ты от этого в восторге. Вот, даже сегодня ночью — я обратила внимание, что чем ближе мы подбирались к Кольцу, тем меньше ты ныл и жаловался.
— Э-э, ну… — Я решительно хлопнул в ладоши. — А куда мне было деваться? Мне просто стало не до того. Но можешь мне поверить, ни малейшего удовольствия мне это не доставляло. Ладно, довольно! Произнеси Отсылание и освободи меня.
Она кивнула и закрыла глаза. Юная, тоненькая девушка, старательно припоминающая заклинание. Я буквально слышал, как ворочаются шестеренки у нее в голове.
Ее глаза открылись.
— Бартимеус, — внезапно сказала она, — спасибо тебе за все!
Я откашлялся.
— Пожалуйста, чего там… Слушай, ты точно помнишь слова? Не хотелось бы материализоваться заново в гниющем болоте или еще где-нибудь.
— Да нет, слова я помню! — улыбнулась она. — Ты прилетай как-нибудь к нам в Саву. Тебе там понравится.
— Ну, это уж не от меня зависит…
— Только смотри не опоздай. У нас ведь не так много времени, как у вас.
И она принялась читать Отсылание. Ну да, слова она знала. Более или менее. Всего лишь три раза запнулась, два раза смазала окончание и один раз ошиблась. Но в данной ситуации я готов был закрыть на это глаза. В конце концов, она была не так уж велика ростом, и мяса на ней было с гулькин нос. И к тому же мне действительно очень хотелось домой!
Девчонка была того же мнения. Когда мои узы расторглись и меня повлекло прочь сквозь планы бытия, я увидел (под семью разными углами), что она уже вышла из круга. И решительным шагом, расправив плечи, направилась через разоренные покои Соломона, разыскивая лестницу, которая уведет ее прочь из башни, навстречу новому дню.

Пока пришелец выбирался из портала и распрямлялся, в зале царила зловещая тишина. Даже оставшиеся мертвецы как-то приутихли.
У существа было лицо шумерского владыки: правильные черты, оливковая кожа, черные волосы, ниспадающие блестящими локонами. Полные губы, квадратная борода умащена маслом. Но глаза у него были как черные дыры, пробитые в плоти. И эти дыры уставились на меня.
— А, Бартимеус! Не ты ли потревожил ловушку?
— Привет, Наабаш. Боюсь, что я.
Существо потянулось так, что суставы хрустнули.
— Ох, ну и зачем же ты это сделал? Ты ведь знаешь, как жрецы относятся к тем, кто тревожит покой храмов и ворует сокровища. Они твои кишки на подтяжки пустят. Ну… точнее, не они, а я.
— Знаешь, Наабаш, по-моему, жрецам теперь нет дела до здешних сокровищ.
— Правда? — Пустые глаза окинули взглядом храм. — Да, тут и впрямь давненько не подметали. Что, много времени прошло?
— Больше, чем ты думаешь.
— Но заклятие-то действует по-прежнему, Бартимеус. Тут уж ничего не поделаешь. «Пока камень стоит на камне и существует наш город…» Ну, дальше ты знаешь.
Скорпионий хвост дернулся с сухим, энергичным треском, из-за плеча Наабаша выпрыгнуло блестящее черное жало.
— Что это у тебя в руках? Никак священный змей?
— Я пока не разглядывал, сперва надо с тобой разобраться.
— А-а, ладно-ладно. Ты всегда был боек, Бартимеус, боек и дерзок не по чину. Не помню, чтобы кого-то бичевали чаще, чем тебя. Как же твоя непочтительность бесила людей!
Шумерский владыка улыбнулся, обнажив аккуратные двойные ряды остро отточенных зубов. Задние лапы чуть шевельнулись, когти сильнее впились в камень. Я видел, как натянулись связки, готовясь к внезапному прыжку. Я не сводил глаз с его лап.
— И кого же ты донимаешь теперь? — продолжал Наабаш. — Кто твой нынешний работодатель? Вавилоняне, наверное? В последний раз, как я проверял, они явно что-то замышляли. Они всегда зарились на золото Эриду.
Черноглазый юноша пригладил курчавые волосы. Я слабо улыбнулся.
— Я же говорю, времени прошло куда больше, чем ты думаешь!
— А-а, долго ли, коротко, мне все едино! — негромко ответил Наабаш. — Дело есть дело. Священный змей останется здесь, в сердце храма, и невежественные люди не смогут воспользоваться его могуществом.
Надо сказать, что я про этого змея до сих пор ни разу не слышал. На мой взгляд, это был типичный образчик старого хлама, из-за каких начинаются войны между древними городами, кричащая побрякушка, отлитая из золота. Однако полезно все-таки знать, что именно ты украл.
— Могуществом? — переспросил я. — А что он может-то?
Наабаш хмыкнул и с печалью в голосе ответил:
— Да так, ничего особенного. Внутри находится элементаль, которая при нажатии на хвост изрыгает изо рта потоки воды. Жрецы выносили его к народу во времена засухи, чтобы подбодрить людей. Кроме того, если я правильно помню, там внутри еще спрятана пара-тройка механических ловушек, чтобы отпугивать грабителей, которым вздумается отковырять изумруды с когтей. Видишь, там под каждым коготком имеются потайные шарниры…
Тут я сделал ошибку. Убаюканный спокойным тоном Наабаша, я невольно бросил взгляд на змея, которого держал в руках, чтобы посмотреть, что там за шарниры такие.
А ему, разумеется, только того и надо было.
Стоило мне отвести глаза, звериные лапы в мгновение ока согнулись, распрямились — и Наабаш исчез.
Я еле успел отскочить — скорпионий хвост рассек пополам плиту, на которой я стоял. На это мне проворства хватило, но от его руки мне уйти не удалось: громадный зеленый кулак огрел меня по ноге, как только я взмыл в воздух. Этот удар и драгоценный артефакт, который я держал в руке, помешали мне выполнить мой обычный маневр, который я с таким изяществом применяю в подобных ситуациях [«Беглое колесо»™, © и т. д. Бартимеус Урукский, ок. 2800 до н. э. Ему часто подражают, но никто еще не сумел превзойти создателя. Этот маневр запечатлен для вечности на росписях гробницы Рамзеса III эпохи Нового Царства: если приглядеться, на заднем плане «Предстояния царской фамилии перед богом Ра» за спиной фараона виден я, укатывающийся прочь.]. Вместо этого я упал, ушибся, перекатился по рассеянным на полу мертвецам и снова вскочил на ноги.
Наабаш тем временем выпрямился с царственным достоинством. Он развернулся в мою сторону, наклонился, уперся в пол человеческими руками — и прыгнул снова. А что же я? Я запустил Судороги в потолок у себя над головой. И отскочил вбок. Скорпионий хвост снова рассек каменные плиты — но на этот раз Наабаш не успел развернуться и достать меня на лету, потому что на него обвалился потолок.
Над погребенным храмом лежали пески пустыни, копившиеся полтора тысячелетия, так что следом за обвалившейся кладкой последовал приятный бонус: могучий серебристо-бурый каскад хлынул на Наабаша, похоронив его под несколькими тоннами песка.
В других обстоятельствах я бы задержался, чтобы громко позлорадствовать над стремительно растущей кучей, но я знал, что Наабаша даже целая гора песку надолго не задержит. Пора было сваливать.
На плечах у меня выросли крылья. Я метнул вверх еще один Взрыв, чтобы получше расчистить проход, и рванулся сквозь потолок и дождь сыплющегося сверху песка, навстречу ожидающей меня ночи.