Линия разлома. Глава седьмая

“ Расклад“

Утренний Иркутск пах пеплом, вымороженной хвоей и горелой сажей. Пожарище «Сибирского подворья» всё ещё чадило: над обугленным остовом из лиственничных бревен поднимался тонкий, сизый столбик дыма, мгновенно замерзавший в морозном воздухе.
 
В кабинете Особого отдела на Губернаторской улице царил тихий, государственный порядок. На огромном дубовом столе, под зеленым светом абажуром лампы, ровными стопками лежали бумаги из спасенного на Ангаре сундучка. Сам сундучок — с оббитыми медными уголками, стоял у ног Семёна Петровича Невежина.

— Из черной проруби его до весны не достанут, — промолвил Валериан, подбрасывая в чугунную печку пару сухостойных берёзовых полен. — Течение под мысом такое, что коня с санями сносит за секунду. Силантий Крохин отплясал свое….

— И это, Валериан Павлович, закономерный итог — не поднимая глаз от сафьяновой конторской книги, ровным, суховатым голосом отозвался Невежин. — Живой Крохин полгода вилял бы на допросах, юлил, выговаривал себе смягчение приговора и путал бы нас ложными следами. А этот сундучок... Ах, какая чистая, какая неподкупная бухгалтерия! Живой предатель лжет всегда, а вот умерший торгаш оставляет после себя безупречный баланс.

Семён Петрович снял пенсне и с удовольствием хлопнул ладонью  по кожаному переплету.

— По этим записям, наши уже берут мелкую шваль по квартирам, стрелочник с Амурской взят, провиантский смотритель из Слюдянки арестован, курьеры перехвачены. К полудню от городской сети Ясухиро не останется даже тени. Мы выжгли их гнездо до самого основания.

— Значит, дело за малым Семен Петрович? — Взять последнего из могикан  и в Петербург домой -  резюмировал Арданов. Невежин улыбнулся.

— Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается.

Семён Петрович, слегка постучал кончиком графитового карандаша по синей глади озера на карте:

— Окада — фанатик, но не дурак. Он понимает, что сеть рухнула. Ему нужны свежие инструкции из Петербурга, ему нужны деньги на провиант и, главное, ему нужен точный график эшелонов, чтобы не взорвать пустой лед. Что делает зверь, когда все лесные тропы перекрыты, а каналы подворья сгорели? Он идет к единственной нити,   которая еще связывает его с внешним миром.


— Телеграфист — отрывисто произнес Арданов, и в его глазах вспыхнул суровый огонёк.


— Единственный сохранившийся мостик, — кивнул Невежин. — Окада уверен, что Осип — обычная проданная душа, работающая за не большую плату. Волк не знает, что неделю  назад мы взяли телеграфиста за горло. Окада неизбежно выйдет на него — сам или через своего самого верного пса. Ему нужны ответы. И мы ему эти ответы дадим.
— Окада прекрасно понимает, что Ливанов — дряблый, испуганный чинуша, который    после пожара на «Подворье» должен был либо удариться в бега, либо запеть в наших подвалах.  Он придет, чтобы проверить, кто держит нити.
Семён Петрович опустился в кресло, положив сухие ладони на сукно стола, и стал сгибать длинные, белые пальцы, перечисляя нюансы:

— Нюанс первый: проверка глухоты. Окада не появится на Савинской лично в назначенный час. Первым он пустит «призрак» — подставного человека, возможно, бездомного бродягу или нанятого за пятак мальчишку-извозчика. Проверить, не дернется ли из подворотни наш филёр, не заскрипит ли снег под жандармским сапогом. Если мы возьмем мальчишку — Окада уплывет в тайгу навсегда.

Наш дублирующий ход: Засада в доме Савинова должна быть «мертвой». Никаких филёров в подворотнях. Мои люди сядут на чердаке за тридцать шесть часов до встречи, со своими сухарями и готовностью, печей не топить. На улице — ни души.

— Нюанс второй:  Окада знает психотип телеграфиста. Если Осип на встрече будет слишком спокоен — Окада поймет, что за спиной труса стоят сценаристы. Если он будет слишком сильно паниковать — Окада тоже заподозрит игру.

Наш дублирующий ход: телеграфисту мы дадим в руки не просто поддельный график Хилкова. Мы дадим ему настоящий, но вчерашний, урезанный документ с синей печатью Штаба, и заставим телеграфиста перед встречей выпить полстакана очищенной. У него должны естественно дрожать руки, от него должно пахнуть сивухой и настоящим, несыгранным животным страхом исполнительного чиновника.


— Нюанс третий: пути отхода и диверсия. Окада не дурак, чтобы заходить в тупик без «второго ключа». Как только телеграфист передаст график, Окада подстроит отвлекающий фактор в другой части города, чтобы разорвать наше внимание.


—  Скажем, поджог сеновала у Якутской заставы или взрыв на мосту через Ушаковку.
Наш дублирующий ход: Мы не станем снимать резерв из центра. Арданов, ваш эскадрон казаков перекроет не улицы, а заберегу Ангары и откосы оврага в версте от дома Савинова. Пусть Окада думает, что он вырвался из кольца на окраину — там-то, на чистом снегу под луной, вы его и встретите.

Семён Петрович замолчал. В печке треснуло прогоравшее березовое полено, выкинув сноп ярких искр за чугунную дверцу.

— И наконец, Валериан... Главный нюанс. Человек в волчьей дохе. Окада знает, что мы знаем про его доху и лисий тымак. Это слишком заметная примета для Иркутска.

— Вы считаете, он сменит обличье? — быстро спросил Арданов.

— Он сбросит её, как старую шкуру, — убежденно проговорил Невежин, и за стеклами его пенсне вспыхнул сухой, математический блеск.

 — На Савинскую улицу в волчьей дохе придет его верный пес или таёжный закупщик. А сам Степан — Окада... сам Окада будет стоять в сотне саженей оттуда. В скромной шинели городского почтальона или в тулупе монастырского водовоза. Он будет смотреть не на телеграфиста. Он будет смотреть на окна окрестных домов — искать, откуда заскользит по ледяному стеклу лучик нашего наблюдения.

Невежин поднялся, подошел к Арданову и оперся ладонью о его плечо:

— Мы должны переиграть его не силой, Валериан Павлович. Мы должны переиграть его в аккуратности. Мы сопоставим его самурайский расчёт с нашей русской въедливостью. До встречи ровно тридцать часов. Прикажите филёрам переодеться в лохмотья нищих у монастырских ворот — и пусть не смеют греть руки дыханием. Начинаем расставлять сети.


“Наживка“

На конспиративной квартире, как и прежде было тихо. За печью шуршала мышь, шарясь в не непроглядной темноте, за ледяным окном в вышине зажглись первые, вечерние звезды. Дверь тихонько скрипнула.

Телеграфист сдерживая дыхание шагнул в избу. За эти дни он усох, пожелтел и казался тенью самого себя. Его форменный сюртук с ведомственными петлицами висел на худых плечах, а пальцы, привыкшие отстукивать морзянку, беспрестанно теребили пуговицу. В его глазах застыл дикий, постоянный ужас человека, зажатого между государственной виселицей и японским ножом.

— Садитесь, Осип Васильевич, — Невежин указал ему на табурет. Голос Семёна Петровича звучал почти по-отцовски заботливо, но именно эта ровная, без гнева прохлада пугала Ливанова больше всего. — Вы чаю не желаете? Ну и напрасно.

Ливанов судорожно сглотнул, прижимая руки к груди:

— Семён Петрович... Вся Набережная гудит! Говорят, Крохин утонул, «Подворье» сгорело... Если японцы проведают, что это я... Они же меня из-под земли достанут! Вы же обещали защиту!

— И я сдержу слово, — Невежин оперся руками о край стола, наклоняясь к самому лицу телеграфиста. — Но теперь вы сыграете свою главную роль. Человек в волчьей дохе ищет связь. Он блуждает во тьме. И очень скоро он или его посыльный сунет вам в руку записку или явится лично.

— И... что я должен сделать?! — голос Осипа, сорвался на писк.

— Вы сыграете жадного, до смерти напуганного чинушу, — Сказал Невежин, шагнув вперед и положив тяжелую руку на дрожащие плечо телеграфиста. — Вы скажете, что Крохин сгинул, в городе лютует жандармерия, а вы сами сидите на упакованных баулах.

Невежин поднял палец, призывая к тонкости.

— Но при этом, Осип Васильевич, вы скажете ему о главном. — Вы заявите, что у вас есть бумага экстренных, военных эшелонов по байкальскому льду, подписанный лично князем Хилковым. Передать по телеграфу вы якобы боитесь — линия под контролем Особого отдела, что вы отдадите его только из рук в руки.


— За золото? — пролепетал телеграфист.

— За очень большое золото, — тонко улыбнулся Невежин. — Вы потребуете личной встречи. Назовете конспиративную квартиру — дом мещанина Савинова на самом краю города, место глухое, удобное.

— А если... если он поймет, что это ловушка?! — Ливанов упал на колени, цепляясь за край невежкинского тулупа. — Семён Петрович! Он же не человек, он дикий зверь! Он заколет меня прямо на пороге!

— За вашей спиной на Савинской улице будут стоять шесть моих лучших людей и поручик Арданов с револьвером, — Невежин мягко, но настойчиво высвободил тулуп из судорожных пальцев телеграфиста.  Он придет за бумагой, Осип Васильевич, а мы... мы просто закроем за ним тяжелый дубовый засов.

Семён Петрович подошел к окну и поправил пенсне.

За стеклом вставала огромная Луна, бросая желтовато — призрачный свет на бревенчатые срубы.



“Степан“ 


Он стоял во тьме глухого, промёрзшего переулка за Знаменским монастырем, вжавшись спиной в бревенчатый сруб брошенной бани. На нём была тяжелая волчья доха мехом наружу, под ней — стеганая бекеша,  на голове — глубокий, подбитый лисицей тымак, надёжно скрывавший лицо от редких прохожих.

«Это не случайность, — размышлял Окада, и его дыхание белой струйкой пара, уходило в морозный воздух. — И не пьяная драка извозчиков. Это удар. Точечный, безжалостный, хирургический удар».

Он не был дураком. Напротив — холодный, изощрённый ум штабного офицера, умноженный на звериное чутьё таёжного охотника, мгновенно сложил все фрагменты этой  мозаики в единое целое.

Судя по тому, как тихо и споро филёры и жандармы в серых бекешах с утра начали брать “расходный“  материал на Амурской и Большой, русская контрразведка, получила многое.

 Окада — как офицер Генерального штаба, воспитанный в уважении к стальной дисциплине Токио, — был обязан немедленно лечь на дно. Раствориться в таёжных падях под Култуком, увести оставшихся исполнителей за Амур и ждать новых приказов. Так поступил бы любой чистокровный японский разведчик.

Но в жилах Степана — Окады, текла не только кровь самураев клана Сацума, в нём бушевала суровая, упрямая кровь нижегородских старообрядцев — людей, которые после раскола и исхода не признавали нового порядка вещей. Уйти сейчас, когда на льду Байкала русские сапёры уже вбивают костыли в деревянные шпалы, прокладывая рельсы к Порту-Байкал? Уйти, зная, что через две недели по этому льду на Восток потекут эшелоны с русскими батальонами и артиллерией?

«Если я отступлю, — думал Окада, сжимая в кармане дохи рукоять тяжелого охотничьего ножа, — байкальская дорога ляжет на лед, и тогда все жертвы Иркутской сети, окажутся напрасны. Я не могу вернуться к барону с пустыми руками. В Японии за такое делают харакири. В Сибири — просто замерзают в сугробе».

Ему нужен был последний удар. Окончательный, сокрушительный удар. У него оставались двенадцать ящиков шведского динамита и пятнадцать отчаянных, готовых на всё людей. Не хватало лишь одного — графика. Точного дня, часа и минуты, когда по хрупкому байкальскому льду пойдет первый тяжелый паровоз с боеприпасами.

Телеграфная связь — мысленно произнёс Окада, и на его губах под лисьим тымаком мельком скользнула жесткая, суховатая ухмылка. — Маленький, дряблый телеграфист. Он напуган до полусмерти пожаром на Подворье. Инстинкт ему подскажет, что следующий в списке будет он сам. —  Поэтому надо работать аккуратно и стремительно.

Окада не питал иллюзий. Он понимал, что чиновник может     быть уже на крючке у сыскного отдела. Это могла быть ловушка —  стальная, с приманкой из свежего мяса.

«Пусть ловушка, — жестко отрезал Степан, поправляя на плечах тяжелый волчий мех. — Но в ловушку идет тот, кто верит приманке. Я же приду за головой того, кто эту ловушку поставил».

Он выскользнул из тени монастырской стены. Морозный снег даже не хрустнул под его подшитыми войлоком пимами — Окада двигался мягко, по-звериному, едва касаясь наста.

Его план был прост и дерзок, как сам сибирский буран. Он не станет сам ломиться в двери  на телеграфе. Он передаст через

 верного чеченца-курьера записку. Он вытащит телеграфиста из центра города на самую глухую окраину Иркутска, на место, где с одной стороны — заваленный сугробами овраг, а с другой — открытый путь в тайгу.
Если телеграфист принесет журнал переписки Хилкова с Петербургом — Окада заберет их и уйдет в падь. Если же за спиной телеграфиста встанут филёры в серых шинелях... Что ж. Капитан Окада был готов дать свой последний бой.

Человек в волчьей дохе стиснул зубы и растворился в белом, морозном мареве, направляясь к постоялому двору у Якутского тракта.