Место для локтя

Лейла ударила меня пяткой в висок, когда я навалился на неё всем весом. Попала удачно; на несколько мгновений её лицо покрылось мелкими белыми цветами. Я слышал, как она смеётся подо мной, как давится смехом, стараясь набрать воздуха. Потом цветы исчезли.
— Локоть, — сказала она. — Ты мне локоть подвернул.
Я высвободил её руку. Лейла долго сгибала её, глядя куда-то в сторону. На нижней губе выступила кровь: тоже моя работа. Мы оказались ужасно неловкими, хотя дома столько раз пробовали лечь правильно.
— Если заговорю, разбудишь, — сказала Лейла.
Я кивнул.
Она взяла мою руку и положила себе на голову.
Лет десять назад мы ещё могли уснуть, соприкасаясь плечами. Потом Лейла стала просыпаться от малейшего движения; по утрам сердилась, по ночам уходила на пол. Я находил её под столом, обхватившую ножку. Та половина тела, которой она прижималась к дереву, бывала такой тяжёлой, что я с трудом переворачивал её на спину. Вторая рука взлетала при этом почти без усилия и ударяла её по лицу. Мы бранились. Я обвинял её в пьянстве. Она действительно пила, чтобы проспать хотя бы до рассвета.
Однажды стол исчез.
На его месте лежали стружки, каждая свёрнутая в тугой завиток. Лейла сидела среди них. Её колени были разбиты. Она сказала, что всю ночь ползла под столешницей и никак не могла добраться до края.
Вскоре нашлись люди, с которыми случалось подобное. Они собирались за смоковницами, ужинали перед сном, помогали тяжелеющим раздеться. Рассказы о том, что происходило дальше, расходились как сплетни. Женщина с большим животом уверяла, что семь лет прожила там у моря. Вернувшись, она несколько недель плакала над здешней водой: та бежала слишком быстро. Мужчина, уснувший с открытыми глазами, вернулся через час. За этот час у него выпали зубы; новые уже прорезали дёсны. Он всё время ощупывал их языком и никому ничего не рассказывал.
Лейла ходила туда без меня. Когда возвращалась, я притворялся спящим. Она долго стояла возле кровати, и доски под её ступнями понемногу прогибались.
В последний вечер она сказала:
— Пойдёшь со мной. Или я попрошу кого-нибудь меня сопровождать.
Я спросил, кого.
Она пожала плечами. Я долго смотрел, как она собирает хлебным мякишем подливу со дна тарелки.
Теперь я навис на ней, стараясь удержать свой вес на предплечьях. Лейла терпеливо отталкивала, пока я весь не опустился ей на грудь. Вдохнула сердито.
Впадина медленно сужалась. До ближайшей пары оставалось шагов пять; я видел мужчину, положившего щёку между лопаток своей спутницы. Но, когда он протянул руку поправить её волосы, его пальцы двигались так долго, что волоски на них успели поседеть. Я отвёл глаза.
У Лейлы над ухом застряла травинка. Она изгибалась, и на каждом изгибе возникал солнечный свет. Хотя солнце давно село. Я хотел сдуть травинку, однако губы вытянулись сами, как у спящего, и дыхание вернулось мне в лицо горячим током.
Лейла потяжелела.
Её тело оставалось подо мной. Тяжесть устремлялась дальше, в глубину, увлекала туда склон, смоковницы с их сбившимися плодами, моё желание вскочить. Земля под нами сделалась крутой. Я увидел собственную пятку высоко над головой и отвернулся, чтобы меня не вырвало.
— Просыпайся, — сказал я.
Лейла улыбнулась. В улыбке медленно появлялись её зубы, которых я знал меньше, чем следовало бы. У дальнего коренного был сколот край. Я впервые заметил это и испытал такую нежность к сколу, что стало стыдно за себя.
Между зубами вспыхнуло белое.
Я зажмурился, продолжая прикрывать её веко. Сон пришёл с той стороны руки, где было её лицо. Он поднимался по пальцам. Когда дошёл до запястья, я ещё слышал кузнечиков; у локтя их стрекот распался на отдельные удары, далеко разнесённые, удивительно гулкие. Моё плечо уже находилось под дождём.
Я стоял на широком берегу. Дождь шёл вбок. Каждая капля, пролетев мимо, возвращалась по дуге и повторяла свой путь чуть ниже. За несколько мгновений вода обмотала мне ноги. Я с трудом переступил. Вдалеке Лейла брела по колено в таких же водяных обмотках и смеялась.
Здесь она была моложе. Я узнал её по тому, как она придерживала грудь на бегу. Так она бежала к реке в первое наше лето; движение пережило всё, даже давнюю обиду на меня, что грубо лишил её девственности
Я крикнул ей, чтобы остановилась. Звук прошёл через дождь, раздвинув капли, и добрался до неё раньше, чем я закончил кричать. Лейла уже обернулась; а я ещё произносил её имя.
Над нами росли огромные светлые скопления. Они стягивались, делались ярче, затем в середине каждого появлялась тёмная крупинка. Свет вокруг крупинки начинал вращаться. Сначала лениво; вскоре я переставал различать отдельные огни. Вода у ног нагревалась. Лейла подняла мокрую ладонь, и в ней повторилось то же движение: блеск, сгущение, маленькое тёмное средоточие. Она поспешно стряхнула его.
Там, куда упала капля, берег ушёл вниз.
Мы бежали. Из-за плеча меня настигло тяжёлое дыхание; дышал я сам, там, на склоне, навалившись на женщину. Каждый мой вдох вдавливал берег глубже. Лейла схватила меня за руку и потянула в ближайшее сгущение света. Я упирался, успел ободрать ступни. Она развернулась и с такой силой дёрнула меня, что плечо выскочило из сустава.
Боль перенеслась вместе с нами.
На новом берегу дождь поднимался из земли. Лейла посмотрела на мою руку, взяла её повыше запястья.
— Сейчас.
Я закричал ещё до того, как она дёрнула.
Плечо встало на место. Дождь остановился.
Над нами теснились тусклые солнца. Они висели низко, нагревали кожу, словно к ней подносили горячий утюг. Каждое было обтянуто чем-то тонким, почти прозрачным. По этим оболочкам передвигались люди. Издали я различал только согнутые спины. Люди ложились, их подхватывали следующие, давили на них грудью, подтягивали колени. Солнца под ними уменьшались.
Лейла смотрела вверх, запрокинув голову так далеко, что ей пришлось поддержать затылок.
Рядом с нами поднялся холм. С него соскользнула женщина, за ней ещё несколько человек. Все торопливо выбирались из воды. Женщина смеялась и держала на ладонях собственные груди, до того налитые, что кожа на них казалась прозрачной. Внутри ползали светлые точки. Она прижала грудь к животу; точки слиплись, побелели. Женщина перестала смеяться. Её спутники бережно уложили её и начали ложиться сверху.
Лейла шагнула к ним.
Я удержал её за волосы. Вторую руку я едва поднимал: плечо опять наливалось болью.
— Пусти.
Я держал. Она ударила меня по запястью, сильно, по-садистски точно. Я разжал пальцы. На ладони осталось несколько волосков, и тут же каждый потянулся вниз, прокалывая кожу.
Лейла стояла передо мной. Я ждал, что она ударит снова. Она вдруг обняла меня, уткнулась лицом в плечо. Всё вокруг загудело от её короткого, счастливого смеха.
— У меня получилось, — сказала она.
За её спиной люди оседали вместе с холмом. Их становилось всё труднее рассмотреть. Свет вокруг них совершил несколько быстрых оборотов, собрался у самой земли. Когда он погас, на нас плеснуло тёплой водой.
Лейла уже спала у меня на плече.
Дальше я нёс её на руках.
Иногда земля под ногами становилась мягкой, и мы проваливались. Иногда достаточно было посмотреть на собственную тень. В каждом следующем месте оставалось что-то от предыдущего: косое падение дождя, запаздывающий звук шагов, мучительная лёгкость левой руки. Однажды я прошёл целый день по склону, на котором все растения росли с одинаковым изгибом, повторяя моё повреждённое плечо. Лейла проснулась, попробовала выпрямить стебель. Он сломался. Вокруг нас с сухим треском переломились тысячи стеблей.
Она прижалась ко мне и опять закрыла глаза.
Чем глубже мы опускались, тем теснее становилось над головами. Солнца напирали друг на друга. Их хватало на короткую вспышку, потом они сжимались, и мы торопливо уходили вслед за ними. Возникали целые поля сжавшихся солнц, сквозь которые следующий берег уже проступал множеством неровных пятен. По некоторым можно было пройти сразу. Перед другими мы ждали, и Лейла начинала дрожать у меня на руках. Там долго ничего не происходило. Свет постепенно слабел, дорога под ногами остывала. Тогда она тянула меня обратно. Так мы потеряли берег с прозрачной травой, где я успел омыть ей ноги. Она всё оглядывалась, я спотыкался; за нашими спинами медленно гасло.
Женщина с тяжёлыми грудями встречалась повсюду. Её лицо менялось. Иногда она шла в мужском теле, широко расставляя ноги. Я узнавал наклон головы перед сном. Он повторялся и у тех, кто ложился сверху. Лейла тоже начала склонять голову этим движением; я заметил и однажды грубо тряхнул её. Она даже не проснулась.
В конце концов мы попали туда, где я перестал чувствовать её вес.
Свет лежал на земле низким ровным слоем. Когда я поставил Лейлу на ноги, она медленно осела на колени. Волосы ещё долго колыхались над её головой. Я опустился рядом и обнаружил под светом сухую траву. Она легко поддавалась пальцам и очень медленно выпрямлялась.
Здесь можно было смотреть далеко. К самому краю видимого шли пологие складки земли, покрытые той же травой. Ничто над ними не сгущалось. Солнце — широкое, слабое — стояло почти у горизонта. Я ждал, что оно стянется в привычный яркий шар. Оно продолжало светить, постепенно меняя оттенок, пока я не перестал за ним следить.
Мы долго сидели. Потом легли. Я прикасался к Лейле ладонью, и её тело уходило от прикосновения, как уходит плод, опущенный в воду. Пришлось подгрести под неё траву, сделать неглубокую постель. Когда она задышала ровнее, я попробовал уснуть.
Меня разбудило движение у щеки.
Лейла лежала на мне. Её лицо потемнело от усилия. Она упиралась коленями в землю, стискивала меня бёдрами, пыталась собрать мой вес к середине тела. Каждый раз ей это почти удавалось; каждый раз я выскальзывал и мягко отплывал в сторону. Лейла подбирала меня снова, с рыданием, которое здесь тянулось долго и становилось тоньше по мере того, как она забывала выдыхать.
Я схватил её за плечи.
— Хватит.
Она вырвалась. Отошла, сорвала пучок травы и стала сжимать его. Между её пальцами пробивался слабый свет. Лейла зажала руки коленями. Я смотрел, как напрягается её спина, как по позвоночнику выступают красные пятна. Она пыхтела, раскачивалась. Свет в кулаке погас. Когда она разжала пальцы, из них посыпалась трава.
Мы прожили там долго. Я спал и просыпался. Лейла делалась всё легче; случалось, сквозь сон она отплывала от меня, и я подтягивал её за лодыжку. Под ногами понемногу зеленело.
Долгое время я держал её даже во сне. Потом пальцы разжались сами. Проснувшись, я испугался: Лейла лежала далеко, на возвышении, и приподнимала голову, высматривая меня. Пришлось ползти к ней, цепляясь за корни. Она дождалась, пока я окажусь совсем рядом, и засмеялась. Я рассердился: в лёгком теле злость горела мучительно, ей словно не хватало плоти. Лейла протянула ко мне ногу. Я схватил её слишком крепко и заметил, как сразу исчезла улыбка. Разжал пальцы. Некоторое время мы ползли рядом, касаясь друг друга локтями. Ноги наши поднимались над травой; вдали так же медленно поднимались и опускались края холмов.
Однажды над нами пронеслось что-то крылатое, увлекая за собой широкий шлейф пыльцы. Лейла проводила его глазами. Я лёг рядом. Она положила мне на живот ладонь.
Тогда я услышал голос снаружи.
Он произнёс моё имя. С трудом, будто имени было тяжело проходить сквозь воздух. Лейла продолжала лежать рядом, уткнувшись подбородком мне в плечо. Её губы оставались сомкнутыми.
Голос повторился.
Я помнил обещание. Поднял руку к лицу Лейлы, чтобы открыть ей веко, и нащупал собственные пальцы — те, что оставил там, в самом начале ночи. Они были холодные, сильные, вдавленные в её кожу. Я попробовал их отогнуть. Снаружи кто-то выругался моим голосом.
Лейла схватила меня за кисть.
— Останься.
Под нами росла трава. Я видел, как стебли медленно поднимаются возле её уха, как свет проходит между ними и колышется у корней. Снаружи опять назвали меня. Звук стал слабее. Лейла прижала мою кисть к животу, и я почувствовал под кожей то знакомое стягивание, от которого нагревалась вода на первых берегах.
Я отдернул руку.
Веко открылось с таким сопротивлением, словно я поднимал мокрую ткань, концами привязанную ко всему видимому. Трава повалилась к нам. Солнце качнулось над землёй. Лейла успела ударить меня локтем в грудь.
Я вскочил на склоне среди смоковниц.
Утро стояло неподвижно. Лейла сидела рядом, держась за левый глаз. Я убрал её руку. Глаз оказался цел. Только зрачок занял почти всю радужку, и там, в глубине, медленно проходил слабый свет.
— Ты звала, — сказал я.
Она посмотрела на меня здоровым глазом. Потом взяла моё лицо обеими руками, придвинула к себе. Её губы шевельнулись; слов я не услышал.
Она попыталась подняться. Ступни сразу ушли в землю по щиколотку. Я подхватил её. Лейла стояла, погружаясь всё глубже; из-под пяток поднимались корни, обтягивали ноги. Ближайшая смоковница низко наклонилась. Плоды на её ветках лопались от зрелости, роняя нам на плечи горячую мякоть.
Я попробовал вытянуть Лейлу. Её плечи послушно поднялись. Всё, что ниже груди, осталось в земле.
Она закричала.
Я повалил её набок. Земля поддалась, выпустила ноги, и мы покатились вниз, к середине впадины. Я успел подставить локоть. Нас остановило. Больно было так, что я непроизвольно открыл рот и несколько раз беззвучно схватил воздух. Лейла дышала мне в лицо. Её зрачок становился всё шире.
В согнутой руке, между предплечьем и плечом, оставалось немного места. Там была трава. Она двигалась медленно, несообразно нашему дыханию. Я просунул туда пальцы свободной руки, нащупал тёплую землю. Лейла тоже посмотрела вниз.
Она взялась за мой локоть.
Я позволил ей разогнуть его. Другую руку я по-прежнему держал в траве, раздвинув  пальцы, глубоко вдавив их в землю.