Последняя ведьма. Глава 7

ПОСЛЕДНЯЯ ВЕДЬМА
Глава 7. ЗАПРЕТНАЯ ТЕРРИТОРИЯ
Я шагнула в трещину и мир — исчез.
Это была не тьма, не свет, не что-то среднее — просто ничего.  Как будто я перестала судествтвать на секунду, на две, на вечность.
Я не чувствовала тела: ни рук, ни ног. Только сердце колотилось где-то там, в пустоте. Оно билось так громко, будто хотело вырваться и закричать.
А потом стали всплывать образы.  Они возникали быстро, как  молнии или вспышки. Как будто кто-то  рисовал их  в пустоте.
Первая вспышка:  Молодая, красивая женщина, с глазами, как у кошки и руками, которые  держали светящуюся книгу. Она улыбалась тепло, как мама и в ней было что-то родное.
Вторая вспышка:  Старый, сгорбленный мужчина с глазами, как у вороны и длинными руками, которые  чертили какую-то карту. Он хмурился. Как будто искал что-то и не находил.
Третья вспышка: дети, бегущие по коридору. Они смеялись, прыгали, играли. А за ними позли тени.  Они тянулись и хотели схватить, забрать стереть всё на своём пути.
Четвёртая вспышка: дверь с кованой ручкой и перед ней молодой человек с чёрными волосами и тонким шрамом на виске. У него был багровый камень на шее. Он обернулся, посмотрел на меня и улыбнулся, как отец.
Пятая вспышка:  Густая, как смоль тьма. И  в этой тьме много- много глаз. Они открывались и закрывались, будто кого-то искали.
А потом образы исчезли и я упала на твердый каменный пол и открыла глаза.
Комната была круглой, но не той, что в подвале. Стены  из чёрного камня без окон без дверей. Только камень и млабый зеленый свет, будто сам камень светился изнутри.
Воздух был густой, тяжёлый, пахнущий землёй, полынью и чем-то, что я не могла назвать.
Я медленно встала.  Колени дрожали, руки  тоже. Пряник  на плече сьежившись молчал, будто боялся, а трещина в амулете  пульсировала горячо, как никогда.
А потом я увидела его.
Сторож сидел в центре комнаты на камне, как на троне. Горб выглядел зловеще, длинные руки ледали на коленях, а большие белые глаза без зрачков смотрели на меня.
И я — испугалась, по-настоящему.
Стены, словно, дышали. Я видела, как камень, то сжимался, то разжимался, как что-то живое, что  смотрит на меня в упор тысячами глаз.
И в этих стенах я снова увидела образы. Они были чётче, будто кто-то  показывал их, специально для меня.
Стена первая: девушка, лет семнадцати, с рыжими волосами и веснушками. Она стояла перед Гнусом, плакала и что-то говорила, просила, умоляла, а потом вошла в кованую дверь и не вернулась.
Стена вторая:  Высокий юноша с тёмными глазами и книгой в руках. Он  кивнул на дверь, вошёл и не вернулся.
Стена третья: девочка, лет двенадцати с куклой в руках. Она смотрела на Гнуса, не мигая, а потом  улыбнулась, шагнула в дверь и не вернулась.
Стена четвёртая: Мальчик с рыжими волосами и веснушками, как у той девушки. Он стоял, смотрел и ждал, кого-то, кто не приходил.
Я смотрела на эти образы и чувствовала как что-то в груди сжимается. Мне было страшно. Не за себя, а за всех, кто был здесь до меня. За тех, кто верил и не вернулся.
Пряник на плече, вдруг замер, перестал дышать, будто тоже что-то увидел.  Он прижался к моей шее, будто говорил: «Я — здесь. Я с тобой. Не бойся».
— Ты видишь, — сказал Гнус. — Ты видишь их. Тех, кто ушел и не вернулся. Кто остался навсегда в этих стенах. Они всё помнят и они ждут того, кто  закончит то, что они начали.
Он встал с трудом, будто каждое движение причиняю ему боль, будто он нёс что-то, что было тяжелее  времени.
— Где я? — спросила я дрожащим голосом. Э
— В сердце Академии, — сказал он. — В комнате, которой нет на картах. В месте, где всё началось. И где всё закончится.
Он поднял руку  и камень,  стены, свет задрожали, а на стенах  проступили  тысячи имен тех, кто попытался, но  не смог.
Я смотрела на имена и чувствовала как в груди ворочается страх. Не за себя, а за тех, кто был здесь до меня.
А голоса всё не замолкали. Они  становились громче и отчётливее. Они  будто — звали.
«Соколова...»
«Ты — ключ...»
«Ты — дверь...»
«Ты — наша надежда...»
«Не подведи...»
«Пожалуйста...
— Ты — Соколова, — сказал Гнус. — Я знал твоего отца. Он был здесь десять лет назад. Он стоял там, где ты стоишь, смотрел на меня и я сказал ему то же, что скажу тебе. Дверь — не выход. Дверь — вход в то, чего ты боишься, в то, что ты потеряешь или найдёшь.
— Что там? — спросила я. — За дверью?
— Станция, — сказал он. — Но не та, что ты видела.  Настоящая. Там живут те, кого забыли, кого оставили, потеряли. Они не мертвы, но и не живы. Они — между. Как дверь. Как трещина. Как всё, что ты носишь в себе с самого рождения.
Он замолчал, посмотрел на Пряника, на трещину  на мои руки, а потом заговорил тише, будто сам с собой.
— Твой отец открыл дверь десчть лет назад и выпустил то, что не должно было выйти. Теперь оно здесь: в коридорах, в гостиных, в чайниках, в тебе. Оно ждёт, растёт, готовится. И оно не Ставрос. Ставрос — только тень. Оно намного страшнее.
Я смотрела на него и чувствовала как горячо пульсирует трещина. Она, будто хотела вырваться и закричать моим голосом: «Нет. Я не хочу. Я не могу. Я не буду». Но я  стояла, потому что ноги не двигались, о голос не слушался, а что-то внутри  держало.
Пряник  на плече, вдруг, лизнул меня в щёку, мягко, как  настоящий кот. И я  почувствовала что-то, что— держало, крепче, чем страх.
А голоса всё  пели медленную  колыбельную.
«Соколова...»
«Ты — сможешь...»
«Ты — не одна...»
«Мы — с тобой...»
«Всегда...»
Я закрыла глаза и поверила в то, что я не одна, что рядом есть кто-то, даже когда  кажется, что всё — конец.
— Что это? — спросила я. — Что ты выпустил?
— Не я, — сказал он. — Твой отец и те, кто был до него.  Мы все выпускаем, рано или поздно. Потому что дверь не закрыть. Её можно только держать. Или отпустить. И тогда — всё. Конец. Или начало. Решать тебе.
Он встал и подошёл ко мне так близко, что я почувствовала: от него не пахнет ничем, как от Ставроса.
— Ты хочешь увидеть Асю! — сказал он.  — И Костю. И Ярослава. И всех, кто ушёл, чтобы знать, что  они ждут, что они живы.
— Да, — сказала я. — Хочу.
И это было правдой. Такой правдой, что горло сжалось, глаза защипало и я забыла, как дышать.
Пряник на плече  прижался крепче, будто говорил: «Я — с тобой. Всегда. Куда ты — туда и я. Потому что ты — моя. Потому что я — твой. Потому что мы — вместе. Навсегда».
— Тогда — смотри. — Он поднял руку и воздух вокруг задрожал, ав центре комнаты появилась дверь с кованой ручкой. Она заскрипела и приоткрылась, выпустив полоску зеленого света.
Я толкнула дверь и вошла.
Комната была огромной и бесконечной, будто я стояла в центре вселенной. Стены были из света, потолок — из звёзд, а пол — из воды.
И везде были люди. Десятки. Сотни. Тысячи. Они стояли, сидели, лежали, смотрели, молчали, говорили, смеялись, плакали, ждали. Все такие разные и такие одинаковые. Все — забытые.
Я смотрела на всех, кто был здесь, до меня и чувствовала, как в груди раскрывается, что-то, что было закрыто, что я не хотела открывать, потому что если открою — будет больно и я заплачу, а я не хотела плакать. Но сейчас я беззвучно плакала. Слёзы текли по щекам и капали на пол, на воду, на звёзды. Я не вытирала их, потому что руки не слушались.
А в центре стояла Ася и смотрела на меня,  улыбалась.
— Ты пришла, — сказала она. — Я знала. Я всегда знала, что ты придёшь.
Я бросилась к ней и обняла так крепко, что рёбра заболели. Она была настоящей, будто не было её выбора, будто не было ничего.
— Прости, — прошептала я. — Прости, что не удержала. Прости, что не сказала. Прости, что не успела.
— Ты успела, — сказала она. — Ты всегда успеваешь. Ты — Соколова.
Она отстранилась, посмотрела на меня и в её глазах  я увидела всё , что она скрывала, что она боялась сказать.
— Ты должна кое-что увидеть, — сказала она. — Пока не ушла. Пока не стало слишком поздно.
Она взяла меня за руку. И повела через комнату, мимо всех забытых, к самой дальней стене, где было что-то тёмное как камень.
Это был огромный чугунный котёл.  В нём  кипело что-то зелёное, пахнущее полынью и чем-то, что я не могла назвать.
И в этом котле я снова увидела образы: смеющаяся Ася,  Костя, который разрисовывает чашку, задумчивый Ярослав, улыбаюшийся Ставрос. А потом тьма, густая, как смоль. И в этой тьме  открывались и закрывались глаза, которые кого-то искали или ждали.
— Это запретное зелье, — сказала Ася. —Графомания. Оно не убивает. Оно хуже. Оно заставляет забыть кто ты, где ты  зачем ты. Оно стирает всё, как наклейку. Это зелье Забвения, которое выпустил твой отец. И теперь оно здесь.  Ставрос варит его каждую ночь  чтобы выпустить на Академию и  всех людей, чтобы никто ничего не помнил.
Я посмотрела на котёл и почувствовала, как сильно и горячо  пульсирует трещина. Она хотела закричать, ударить, разбить, то, что было самым страшным злом.
Пряник, вдруг, зашипел, как настоящий кот, который увидел  врага и прижался ко мне крепко - крепко.
— Кто это сделал? — спросила я каким-то чужим голосом— Кто?
— Он, — сказала Ася. — Ставрос  но  он  не хозяин. Он только рука. Он думает, что он  кукловод, но он, лишь марионетка.  Зло — не он. Зло — это Забвение, которое хочет — стереть всё навсегда.
Она замолчала, посмотрела на меня, и в её глазах я увидела страх, как у меня, как у всех, кто знает.
— Но это ещё не всё, — сказала она. — Он оставил тебе послание.  Оно заперто кровью и мы не смогли его открыть.
Она подвела меня к каменному столу. На столе лежала старая книга, в кожаном переплёте, которую читал мальчик-призрак. Рядом лежал конверт с печатью из воска.
За столом сидел мальчик - призрак.
Он поднял голову, посмотрел на меня и улыбнулся.
— Вот ты и пришла, — сказал он голосом  похожим на шёпот.  — Я знал. Я всегда знаю. Садись. Нам нужно поговорить.
Я села напротив.
— Кто ты? — спросила я.
— Я — хранитель, — сказал он. — Хранитель Книги Памяти, которую я читаю всегда. В этой книге вся память мира.
Он замолчал, посмотрел на книгу, и в его глазах  я увидела все имена, все двери, все ошибки тех, кто был до меня и всё, что он скрывал и боялся сказать.
— Но теперь — ты должна взять то, что я хранил для того, кто придёт, кто сможет,  кто не сдастся.— сказал он и протянул мне книгу.
— Это — Книга Памяти, — сказал он. — В ней всё, что ты должна узнать, чтобы не ошибиться. Возьми её. Она теперь твоя навсегда.
Я взяла книгу. Она была тёплой, будто живой, как Пряник. Я открыла её и увидела всё сразу, как будто знала всегда.
— Теперь — иди, — сказал мальчик. — Тебя ждут.
Он рассеялся в воздухе и исчез, будто его  и не было. Осталась только книга в моих руках и память в моей голове. 
И тогда я увидела очень старую женщину в длинном сером платье с седыми волосами,  испещренным морщинами лицом и руками, покрытыми серыми прожилинами. Я сразу узнала её, хотя никогда не видела. Это была Память - древняя, как жизнь женщина с глазами, которые видели всё.
Она села напротив на стул и долго смотрела на меня, а потом грустно улыбнулась, как человек, который слишком долго носил маску.
— Ты взяла книгу, — сказала она голосом, который помнил всё. —Это хорошо. А теперь слушай меня внимательно и запоминай.  Она посмотрела на книгу, которую я держала, и в её глазах я увидела всё, о чем она молчала.
— Когда-то, — сказала она, — Академия была другой: не тюрьмой, не убежищем, а домом. Она была местом, где учили, растили, любили. И правила здесь были другие.
Она подняла руку и в воздухе — проступили светящиеся строки.
Правило первое: Дверь открывается не силой, а памятью. Тот, кто помнит — проходит. Тот, кто забыл — остаётся.
Правило второе: Плата — не жертва, а  дар. Тот, кто отдаёт с радостью — получает вдвое. Тот, кто отдаёт со страхом — теряет всё.
Правило третье: Фамильяр — не слуга, а часть души. Тот, кто принимает — становится целым. Тот, кто отвергает — остаётся пустым.
Правило четвёртое: Стихии — не оружие, а язык. Тот, кто говорит — будет услышан. Тот, кто молчит — останется один.
Правило пятое: Смерть — не конец, а дверь. Тот, кто проходит — возвращается. Тот, кто боится — остаётся.
Правило шестое: Выбор — не между добром и злом, а  между собой и другим. Тот, кто выбирает себя — теряет всё. Тот, кто выбирает другого — находит всё.
Правило седьмое: Ключ — не тот, кто открывает, а тот, кто закрывает. Тот, кто откроет — выпустит тьму. Тот, кто закроет — спасёт свет.
Я смотрела на эти строки и чувствовала, как врутри что-то раскрывалось, как цветок. Это что-то было робкой надеждой. Потому что эти правила, которые когда-то спрятали, остались в Книге Памяти, а теперь они были во мне.
Пряник оживился и  лизнул меня в щёку, мчгко, как котенок, будто говорил: «Ты — сможешь. Я — знаю. Я — верю. Потому что ты — моя. Потому что я — твой. Потому что мы — вместе. Навсегда».
— Эти правила, — сказала Память, — были изменены. Советом десять лет назад, после того, как твой отец открыл дверь. Они испугались и захотели контролировать всё. Они запретили фамильяров и усложнили плату. Они сделали смерть — концом. Они забыли всё, что знали и сделали Академию тюрьмой, а  студентов — заключёнными.
Она замолчала и посмотрела на меня.
— Но я не могу рассказать тебе всё, — сказала она. — Я могу, только,  показать образами, как показывала в стенах, в голосах, в книге, в Прянике и во всём, что ты видела, слышала и чувствовала, но не понимала. Потому что страх  заглушал, а боль заслоняла. Теперь ты всё знаешь, помнишь и понимаешь. И теперь  ты можешь то, что я не могу и не может никто. 
Она встала и подошла ко мне очень близко. Я почувствовала, что от неё пахнет полынью, снегом и чем-то очень знакомым.
— Ты — Соколова, — сказала она. — И ты — ключ. И теперь ты знаешь правила, которые помогут, если ты  всё вспомнишь, поверишь и сделаешь правильный выбор.
Она  стала облаком и исчезла. Осталась только книга в моих руках, правила в моей голове и образы в моём сердце. А ещё трещина в моей груди, которая пульсировала спокойно, будто была уверена, что я всё смогу. А Пряник на плече ласково мурлыкал, как моя любимая кошка дома.
Я  закиыла на минуту глаза  а когда открыла, увидела, что стою в библиотеке, а вокруг все, кто меня здесь ждал.
Велеслава стояла у окна и смотрела на звёзды в своей  тёмно-зелёной мантии. Она не обернулась. Но я знала: она всё чувствует. Как всегда.
Отец сидел за столом в тени и я не видела его лица. Только длинные бледные руки с фамильными кольцами лежали на столе. Он не двигался и не дышал, будто  мёртвый.
Ставрос стоял у полки и с улыбкой  смотрел на книги. Его глаза  были пусты, как всегда. И в этих глазах я увидела тень Забвения, которое ждёт своего часа.
Сторож сидел в кресле в углу, сиотрел на меня и улыбался, как хозяин.
А в центре комнаты стояла Ася и смотрела на меня, улыбалась.

— Наконец-то ты вернулась! — Сказала она. — Я знала. Я всегда знала, что ты вернёшься.
Я смотрела на них и чувствовала, как где-то глубоко, внутри меня что-то выпрямляется и растёт. И чем больше оно становилось, тем прямее была моя спина, тем крепче стояли ноги, тем выше поднималась голова.
Пряник  на плече  мурлыкал всё громче и ярче, будто говорил: «Мы — вместе. Куда ты — туда и я. Потому что ты — моя. Потому что я — твой. Потому что мы — семья. Навсегда».
— Я знаю, — сказала я тихо, но твёрдо. — Я знаю правила, которые все забыли, потому что их изменили. Я знаю всё.
Велеслава медленно обернулась, посмотрела на меня и в её глазах  я увидела надежду, которой не нужны слова и доказательства.

— Ты взяла книгу и ты знаешь правила. Ты понимаешь, что это значит.
— Понимаю.
Она посмотрела на отца, на Ставроса, на Гнуса, на Асю, а ротом  снова на меня.
— Тогда — ты знаешь, что делать, — сказала она. — Ты — ключ. Ты — та, кто закрывает. Ты — та, кто спасёт свет. Или — та, кто выпустит тьму. Решать тебе. Сейчас. Здесь. Пока не стало слишком поздно.
Отец  поднял голову и долго смотрел на меня с надеждой. В его глазах  я увидела всё, что он знал и боялся сказать.
— Ты — моя дочь, — сказал он. — И ты — ключ. И ты — та, кто выбирает. Я этого ждал много лет с той ночи, когда родились вы: ты и Ярослав, свет и тьма, ключ и замок, начало и конец.
Теперь, ты всё знаешь, — сказал он. — Теперь  ты видишь и можешь выбрать...   Решай скорее, дочка! Пока не стало слишком поздно. Может, книга поможет...
Я  подняла книгу, чтобы открыть её и Ставрос бросился ко мне так быстро, что я не успела моргнуть. Он схватил меня за руку так крепко, что кости хрустнули, и улыбнулся так, что мороз побежал по спине.
— Не надо, — сказал он голосом, в котором я услышала страх.
— Отпусти, — сказала я.
— Не надо, — повторил он. — Ты не понимаешь... не знаешь что там внутри. Ты думаешь, что это  — спасение.  Но ты ошибаешься. Это не свет, а боль.  Ты не выдержишь. Ты сломаешься. Как... как я, как все мы
Я смотрела на него и видела, что он  боится. Потому что если я открою книгу, он исчезнет. Не физически. Хуже. Он  забудется, как наклейка. Как всё, что он украл.
— Ты боишься! — сказала я.
— Нет, — возразил он. Я просто... предупреждаю. Ты не знаешь, что делаешь. Ты не понимаешь. Ты — просто девочка, которая думает, что может всё. Но ты — не можешь ничего.
И тогда  Пряник спрыгнул с плеча на пол, быстро подбежал к Ставросу и укусил его за ногу. Это было так неожиданно, что Ставрос, на секунду отпустил  книгу. И этого хватило.
Я  открыла книгу и яркий теплый, как руки мамы, свет вырвался наружу.  Ставрос  отступил, на шаг и  исчез. Не растворился, не ушёл, а, просто перестал быть. Как будто его никогда не было. А на полу лежала серебряная ложка, не создающая звона.
А Пряник  вернулся ко мне на плечо и громко замурлыкал, будто говорил: «Я — с тобой. Всегда. Как амулет. Как книга. Как всё, что ты любишь. Как всё, что ты защищаешь.  Я — твой фамильяр. Я — часть твоей души. Я — твой дом. Навсегда».
 Теплый мягкий свет шёл  из книги медленными волнами  как пар над чашкой, как что-то, что  живое.
Вокруг звучали голоса.  Они тихо пели колыбельную, которая была старше магии.
Ообразы медленно выходили из книги, будто возвращались.
Сначала молодая красивая женщина, с глазами, как у кошки и книгой в руках, улыбаясь, шагнула в библиотеку и осталась.
Потом  старый, сгорбленный мужчина с глазами, как у ворона и картой в руках осторожно прошёл в центр комнаты.
Потом появились дети. Они  шептались, смеялись и играли.
Четвёртой вышла девушка, лет семнадцати с рыжими волосами и веснушками.
Пятым был высокий юноша с тёмными глазами.
Шестой стала девочка лет двенадцати с куклой в руках.
Седьмым появился мальчик с рыжими волосами и веснушками.
Люди пояалялись один за одним. Их было много. Десятки. Сотни. Это были все те, кто был здесь до меня. Они  вернулись все сразу.  Навсегда.
Я смотрела на них и чувствовала, как в груди открывается что-то, что было закрыто.
А Пряник  спрыгнул на пол и пошёл к тем, кто возвращался. . Он подходил к каждому и касался мягко лапой. И те, кто возвращался  чувствовали, что возвращалось то, что было потеряно. И они улыбались.
А Велеслава  смотрела, как возвращаются те, кого она  потеряла, и плакала. 
Пряник  прыгнул к ней на плечо и прижался к её щеке, а она улыбнулась, сквозь слёзы, понимая, что теперь всё будет хорошо.
— Они вернулись, — прошептала Велеслава. — Они вернулись, потому что ты  веришь, потому что ты выбираешь не себя, а жизнь - всё, что было,  есть и будет.
Она подошла ко мне и положила руку мне на плечо.
— Ты  сделала это, — сказала она. — То, что не смог никто.  Ты  вернула всё: дом, свет, память.  Потому что ты — Соколова.
Я посмотрела на неё и улыбнулась. И мы почувствовали вместе, как только что, в этой библиотеке родилось что-то тёплое и доброе, как дом.
11.10.2026.
Лариса Рудковская