Неотправленное письмо

                НЕОТПРАВЛЕННОЕ ПИСЬМО
                (писано в 2005 году)         
               
          О, Валентна!
          Романтическое настроение посетило меня, когда, вернувшись из Киева усталая, как четыре пса, я cмыла в Днестре дорожную пыль и вот - ужинаю в одиночестве при свечах, под сводами виноградной арки. Я приготовила довольно вкусное блюдо из овощей, тушеных на подсолнечном масле, и даже выпила немножко вина. За здоровье моих товарищей-политзаключенных, сидящих в эту дивную ночь в тесной, вонючей камере, и за других моих соратников, кто пока на воле, и за моего сына, который пообещал кормить меня с ложечки и возить на инвалидной коляске, когда я совсем состарюсь (но, разумеется, я этого не допущу). И еще за одного человека, который говорит, что любит меня. Он все время мне делает подарки, хотя сам не имеет ни кола, ни двора. Он намного старше меня, и столько повидал на своем веку, что нам с тобой и не снилось. Он тоже ходит по лезвию. Жаль, что его сейчас нет рядом со мной, ведь так хорошо было бы сидеть при свечах вдвоем и слушать, как во тьме дивно звенят цикады!..
          Но я бы с удовольствием посидела так и вместе с тобой. О, Валентина, где наша пиратская молодость?! Помнишь, как мы гуляли в Серебряном Бору и вместе сочиняли бесконечный роман, в котором было много солнца, моря и приключений, мужчины дарили дамам жемчужные ожерелья и бросались на абордаж… Наш роман так и остался незаконченным. Но ведь и жизнь наша еще не кончена!

          Несколько лет после увольнения из МВД я была редактором оппозиционной газеты «Глас народа» и жила там же, в редакции «ГН», изображая еще и охранника, и домоправительницу. Однажды нашло похожее настроение, я села за компьютер и начала набирать нечто… Кажется, о том, что, если бы в юности уехала в Мексику со своим первым любовником, то могла бы в итоге придти к тому же, что имею сейчас: питаться тушеными овощами на подсолнечном масле, ночевать в помещении какой-нибудь леворадикальной газеты, слушать вечерами пение цикад и держать монтировку под кроватью на случай вторжения черносостенцев, ошибочно  именуемых демократами. Только масло, наверное, было бы не подсолнечное, а оливковое, вместо овощей с рисом – «дымящаяся паэлья» (практически то же самое), а вместо монтировки – мачете. И, поверь, это далеко не самое худшее, что может случиться с женщиной. 
          Но в тот раз меня что-то отвлекло. Ах, да, вспоминаю! – именно какие-то демократы, какой-то телефонный звонок, чем-то пытались угрожать мне и тогдашнему лидеру приднестровской оппозиции Александру Радченко. Тебе это имя, конечно, не говорит ничего, а мы с ним вместе тут пережили многое. Радченко был лидером социал-демократической партии Приднестровья и, поначалу, мы неплохо сотрудничали… Потом, как водится, пути коммунистов и социалистов разошлись.
          И еще одного звонка не могу простить местным черносотенцам, но это случилось позже. Зимой. Тоже в редакции «ГН». После выборов. Угрозы во время выборов – это, кажется, уже стало нормой любого буржуазного государства, - но после!.. Я весь день честно отработала как редактор, и считала, что ночь – моя. За окном тихо падал снег и сквозь снежинки сверкали звезды. Я сидела за компьютером, передо мною, на принтере, стояла чашка крепкого кофе (в то время считалось недопустимым, а сейчас все так делают) и лежала книга Максимилиана Волошина.
          Мне пришла фантазия написать о поэтах «серебряного века»… По мере того, как снежинки падали и остывал кофе, моя мысль конкретизировалась: просто необходимо написать очерк о Черубине де Габриак – ведь это так созвучно нашему времени!
         Ты не можешь не знать историю Черубины. Она чем-то похожа на тебя. Если она была… В одном литературном журнале я вычитала, будто ее не было вовсе, а все стихи от имени Черубины писал Николай Гумилев. Мистификация раскрылась, многие литераторы были в щоке, и Волошин, не умевший стрелять, вызвал на дуэль Гумилева. Однако Гумилев, как кадровый офицер, не мог себе позволить стреляться с пацифистом Волошиным, и скандал с помощью друзей кое-как замяли.
          Однажды у меня тоже завязалась дуэль (правда, литературная) с некоей госпожой Анной Волковой, бывшей преподавательницей истории КПСС, а ныне – придворной поэтессой нашего президента Смирнова. Она сочинила, точнее, пыталась сочинить стих, критикующий предвыборную программу Радченко. Взвалив на себя задачу, по-моему, непосильную… Да, великий медик древности Авиценна стихами писал медицинские рецепты, где требовалась предельная точность, - но он был гений!.. Анна же, не будучи Авиценной, зарифмовать политический памфлет толком не сумела, и получилась ерунда… Опубликованная, тем не менее, правительственной газетой.
          Ну, я не стала лезть в литературные дебри, а в ответ сочинила просто басню под названием «Жизнь животных». Там действуют дряхлеющий царь зверей - Лев, придворные работники прессы – Лиса, Свинья, Филин и Дятел (который всем вдалбливает, будто «Льву альтернативы нет»), а также Волчица, которая им подвывает…
          Госпоже Анне было угодно в Волчице узнать себя. Она явилась в редакцию и возмущенно прыгала по кабинету. Я посоветовала ей писать прозой. Впоследствии этому инциденту была посвящена еще одна заметка в «ГН», где и упомянута мимоходом «дуэль из-за несуществующей Черубины де Габриак». Не ради красного словца, а с целью заинтересовать читателя, помимо политики, еще и поэзией.
          К счастью для Приднестровья, высокообразованные люди здесь не перевелись, - и в редакцию тут же явился легендарный Игорь Ростиславович Ильин с толстенной книгой в руках. Долго обьяснять, почему Ильин – легендарный, позволю себе перечислить лишь некоторые моменты биографии этого человека: окончил сельскохозяйственную академию, служил в полку «Нормандия-Неман», возглавлял совхозы и опытные хозяйства в самых глухих районах страны, сейчас мог бы отдохнуть, но продолжает трудиться, пишет стихи и научные работы по почвоведению и до сих пор ездит на велосипеде. Машины у него нет.
          Отец Ильина был репрессирован в тридцатые годы, и Игорь Ростиславович чтит его память. В то же время он – убежденный коммунист. Просто, как ученый, считает: коммунизму действительно нет альтернативы. Мы познакомились, кажется, на каком-то митинге, потом он привел меня в тираспольское литобъединение, и это стало тоже одной из граней моей жизни. Он сделал многое, чтобы я могла публиковаться не только в коммунистической прессе, но увы! – не все в этом мире зависит от него. Результат – несколько публикаций в литературных журналах ПМР и России, выходящих небольшим тиражом (и то – выбрали из всего самые слабенькие вещи, остальное им показалось излишне красным).
          Игорь Ростиславович не выносит неопредленности, неграмотности, неточности. Пожалуй, в стихах это даже ему вредит, ведь поэзия – далеко не точная наука… Но в данном случае речь о прозе. Так вот, он явился с книгой Волошина и сказал: «С чего вы взяли, что Черубина – несуществующая?».
 
          Я начала читать Волошина, и мне открылся поистине новый мир! Потом в библиотеке взяла еще сборник воспоминаний о Волошине и поэтах его эпохи. Нет, этот мир – не мой, он не для меня, но тем более интересно - другая жизнь…
          Волошин был пацифистом, но пацифистом деятельным, не уклоняющимся, так сказать, от боя. Знаменитый дом его в Коктебеле имел даже специальную потайную комнату. Там он прятал красных бойцов, когда наступали белые, там же скрывал и белогвардейцев, когда Коктебель переходил в руки красных. И это нельзя назвать безнравственностью, ибо в обоих случаях поэт действовал совершенно бескорыстно, в соответствии со своим нравственным убеждением. И, кстати, рисковал головой.
         «Он был многолик, но не двуличен», - пишет о Волошине Лев Озеров. Очевидно, Волошин, как и многие одаренные люди, полагал, что человек и должен быть многолик, успеть охватить как можно более в жизни, жить не в одной плоскости, а сверкать, подобно драгоценному многограннику… Отсюда, наверное, и его склонность к мистификациям, и стремление вовлечь в эту сверкающую многогранную жизнь духа других людей – поделиться с ними своим нематериальным богатством… Хотя и материальным он тоже всегда делился.
          Разумеется, я не могу одобрить, что он помогал то белым, то красным, в зависимости от того, кто был в тот момент гонимым… Но не могу и не признать, вслед за современниками Волошина, что и то, и другое он совершал не только бескорыстно, но и артистично! Без страха и сомнения.
          На мой взгляд, деятельный пацифист – редчайшее явление для того времени. Да, позже появятся и другие деятельные пацифисты: к примеру, американцы, протестующие против агрессии США во Вьетнаме… Но это будет потом. В России в годы гражданской войны я других примеров просто не знаю.
          Бездействующих пацифистов всегда полно, но они неинтересны.

          А Черубина жила на свете. Только на самом деле ее звали по-русски – Елизавета Дмитриева. Простая учительница без дворянской приставки «де». Впрочем, простая ли?.. Она преподавала историю, дело было еще до Революции; однажды к ней на урок явилось с проверкой какое-то гимназическое начальство и проверяющий спросил: «Дети, кто ваш любимый царь?». В ответ гимназисты грянули хором: «Гришка Отрепьев!». Странно, как Дмитриеву не погнали тогда с работы. Но согласитесь, что у банальной учительницы дети так не отвечают.
          Быть может, она смотрела на Григория Отрепьева глазами Марины Мнишек?..
          Многих поэтов и поэтесс порицают за то, что они, видите ли, слишком любят себя и ценят. С Дмитриевой не так. Она не любила себя – русскую девушку с симпатичными, но далеко не аристократическими чертами лица, происходившую из семьи среднего достатка. Она получила образование, но это образование дало ей лишь информацию о бурных исторических событиях, заморских странах и придворных интригах… Оно не дало ей доступа ко всему этому! Реальность же ее угнетала, казалась обыденной и серой.
          Между тем, она жила в интереснейший, переломный момент истории. И, кстати, являлась современницей другой необыкновенной женщины – тоже Дмитриевой и тоже Елизаветы. Сначала я не поверила, что возможно такое совпадение. И в то же время – такое противоречие: Дмитриева - революционерка, участница Парижской Коммуны и Первой Русской Революции 1905 года, Дмитриева, нашедшая себя именно в своей эпохе, где у нее были и баррикады, и настоящая любовь… И тут же – Дмитриева, не нашедшая ничего и мечтающая об уходе в иное измерение?.. Да – это в самом деле разные люди.
          Мне жаль Дмитриеву-Черубину. Дмитриеву-революционерку нельзя жалеть, ею можно лишь восхищаться. Хотя царское правительство поступило с ней не только очень жестоко, но и очень грязно. Не найдя повода, чтобы посадить неугодную женщину в тюрьму или выслать из столицы, они схватили ее мужчину. Он вовсе не занимался политикой, он был просто порядочный человек, вдовец с двумя маленькими дочками на руких, и эти девочки уже начинали привыкать к мачехе, уже называли ее мамой… А его бросили за решетку, припутали к какому-то уголовному делу о мошенничестве в крупных размерах, сфабриковали улики – и по этапу в Сибирь! Елизавета взяла детей и поехала за ним. Добровольно. Охранка добилась-таки своего!..       
          Но все-таки она дожила до торжества семнадцатого года, хотя была к тому времени уже стара и не принимала активного участия в Октябрьской Революции.
          Дмитриева-поэтесса моложе; она скончалась в конце двадцатых годов, и муж после ее смерти сделал все, чтобы собрать и опубликовать ее стихи. Сам он не был поэтом, просто он очень ее любил. Кажется, и Гумилев с Волошиным к ней были неравнодушны. Быть может, и другие мужчины… Лишь она сама упорно не любила ни свое скромное положение учительницы гимназии, ни ту земную оболочку, в которую был заключен ее неуемный дух!

          Рождение Черубины произошло в Коктебеле, когда однажды на морском берегу нашли выброшенного волнами маленького кальмара. Решили, что он похож на монаха в рясе с капюшоном. Начались всякие поэтические фантазии: наверное, это мог бы быть католический монах, и не простой, а из благородной семьи; какая-то таинственная история заставила его уйти в монастырь… Придумали ему имя: Керубино де Габриах. Потом кто-то из поэтов волошинского окружения, или сам Волошин вдруг предложил: а пусть это будет не монах, а монахиня, - ведь так еще интереснее! И возникла Черубина де Габирак.
          Отрывок из стихотворения Черубины де Габирак приводился в том самом литературном журнале, где утверждалось, будто никакой Черубины не существовало. Я была еще школьницей, когда он случайно попался мне на глаза:
                «Опять одна в степях чужбины,
                И нет подобных мне вокруг…
                Зачем так нежны кисти рук,
                Так тонко имя Черубины?!..»
          В то время я томилась, как в птица в клетке, в своей собственной семье, страдала от непонимания и одиночества, как Татьяна Ларина. Стихи эти показались мне прекрасными! Они и сейчас прекрасны. Но тогда они были, к тому же, созвучны моему душевному состоянию. «И нет подобных мне вокруг»!.. Да, подобных мне рядом со мною не было. Нужно было еще найти их, найти свое место в этой жизни. Иногда казалось, что не найду никогда, и тоже возникало желание - уйти в какой-нибудь другой мир. Или – дерзкая мысль! – преобразовать мир по своему собственному усмотрению...
          Дальнейшая моя история известна всем, кому положено ее знать.           История же Черубины такова: она отсылала свои стихи в популярный литературный журнал, не указывая обратного адреса и не требуя гонорара. В мистификацию были посвящены лишь несколько человек, прочие литераторы и читающая публика свято верили в реальность «графини Черубины». Заочно был влюблен в Черубину сам редактор журнала (он-то и присвоил ей графский титул!). Но обман не мог продолжаться вечно; посвященные лица решили закруглить ситуацию. Был пущен слух, что Черубина навеки уходит в монастырь, потом – будто бы она при смерти…
          Еще немного – и она бы «скончалась», унося с собой свою тайну, - но кто-то проболтался. Огорченная Дмитриева, кажется, больше не писала стихов, - а жаль! Действительно, жаль.
 
          Но лишь несколько строк о Черубине успела я написать тогда. Раздался телефонный звонок, грубо вырвавший меня из атмосферы серебряного века, я сняла трубку и из трубки понеслось: «ваш Радченко враг республики…». Какой Радченко?! При всем моем уважении к этому человеку – его в тот момент для меня не существовало, ведь я мысленно находилась в эпохе, где он еще не родился. Я заругалась почти что нецензурно и пообещала набить всем морды. Очерк так и остался незаконченным.
          Ну, не паршивцы ли они после этого?!..
          Вскоре газету «Глас народа» закрыли по решению суда. Хотя мы не позволяли себе и десятой доли того хамства и вранья, как, к примеру, «Днестровский курьер». Но капитализм и истинная свобода слова несовместимы.
          Мы создали другую газету – «Человек и его права». Но тут Радченко Александра Григорьевича и, в особенности, его зама Бучацкого Николая Онуфриевича стало заносить вправо. Сперва какие-то странные контакты с буржуйскими «общественными организациями» (якобы независимыми), затем – не менее странные намеки, что, если я не умерю свой коммунистический пыл, то мы не получим каких-то грантов… Громкий скандал в редакции из-за стихотворения одного нашего читателя, которое заканчивалось словами: «И красный петух поднимает народного гнева крыла»…
          О, как романтично звучало бы, если бы я могла написать, что рассталась с прежней командой из-за высокой поэзии, а не из-за политики!.. Однако на деле все было куда банальнее. Разрыв между коммунистами и социалистами назревал, но не стихи и даже не политические разногласия явились последней каплей. Григорьевич с Онуфриевичем создали правозащитный фонд и взяли туда юристом моего личного врага – бывшего высокопоставленного чиновника прокуратуры Лункаря, который в свое время мешал мне работать по делу о торговле наркотиками.
          Нет, рядовых наркоманов хватать не запрещалось. Но когда мы покусились на местных наркодельцов, то это было воспринято, как покушение вообще на бизнес, на саму идею введения капиталистических отношений любой ценой. А наш отдел был хоть и небольшой по численности, но крутой: мы месяцами не получали тогда зарплату, все время дико хотелось жрать, но мы между собой сговорились – не брать на лапу, и все. Хоть сдохни, а не бери!
          О, дорогая подруга, ты даже не представляешь, какое утонченное наслаждение получает голодный мент, когда ему дают, - а он не берет!.. Ему еще больше дают, - а он опять не берет!.. Какая прелесть – наблюдать за изменением выражения лица дающего: ведь нарушаются не только его ближайшие преступные планы – рушатся его представления о мироустройстве в целом... Но для того, чтобы испытать эти бесподобные ощущения, нужно быть по-настоящему голодным ментом.
          Многим мы тогда подпортили бизнес и настроение. В итоге наш отдел был расформирован, моих людей раскидали по разным подразделениям и съедают их там по-одиночке, а я - просто ушла по выслуге. Только все равно я – мент. Помнишь ту поговорку, советского еще времени: «Кто был ментом – тот ментом помрет»? Это про меня, про таких, как я.
          Сейчас милиция сильно изменилась. Фактически, ее нет. Есть сборище случайных людей, которые, в лучшем случае, думают, как бы дотянуть эту лямку и уйти на пенсию по-хорошему. В худшем – преследуют личные цели: карьера, обогащение… То же самое происходит с прокуратурой. На судей вообще смотреть не могу! Всякий раз, когда судья выносит оправдательный приговор в пользу какого-нибудь мафиозника, у судьи тут же появляются бриллиантовые побрякушки в ушах (если это женщина) или новый автомобиль (если судья – мужчина).
          Но старший следователь прокуратуры Лункарь, очевидно, все же перегнул палку. Или просто с кем-то не поделился. Короче, из прокуратуры его попёрли. Тогда он вдруг решил изобразить жертву административного произвола и встать в оппозицию к правящему режиму. На самом деле, я думаю, он просто хотел, чтобы Радченко вывел его на западные правозащитные организации, где крутятся очень большие деньги.
          А.Г. был человек честный и излишне доверчивый… Но я ни на минуту не верила тому коррумпированному юристу, не собиралась ему прощать ни того, как он спасал от заслуженного наказания преступников, ни того, как он возбудил уголовное дело против лучшего моего опера. Едва этот тип возник на пороге редакции «ЧП», я тут же указала ему на дверь. Сие было сделано публично. Вот тут был всем скандалам скандал!.. Петух, поднимающий крыла, ни в какое сравнение не идет.

          Мне пришлось покинуть «ЧП», и мы с ребятами создали чисто коммунистическую газету «Правда Приднестровья». Выдвинулся и новый лидер – Олег Хоржан. Под редакцию сняли хату – частный дом с небольшим двориком, затененным виноградными лозами. Вот здесь-то я сейчас и сижу при свечах. Это вовсе не значит, что в хате нет электричества; я могу хоть сию минуту пойти и сесть за компьютер. Просто не хочу! Хочу сидеть под ночнывм небом и писать простой авторучкой при свете колеблющегося пламени.
          Впрочем, я не уверена, что завтра отправлю это письмо: уж больно длинным оно выходит. В нем ощущается безнадежная попытка объять необьятное. Я вообще не уверена, что закончу это письмо когда-нибудь... Тем более – не знаю и нынешнего твоего адреса. Но мы с тобой так давно не виделись, не беседовали, не предавались фантазиям!.. Если все же закончу писать – обещаю, что все будет перепечатано слово в слово, без редактирования. Ибо такого состояния души, как сегодня, - завтра уже не будет. Завтра – новый день, новые проблемы, новые приключения.
          А ты бы видела, на каких клочках я пишу сейчас!.. Обложка конверта со штампом Государственной думы, обертка от пачки ксероксной бумаги, предвыборная листовка Симоненко, черновик заявления на продуктовую передачу в одесский следственный изолятор… Да, вот еще одна сторона моей теперешней жизни: деятельность по линии Комитета защиты политзаключенных.
          Быть может, ты слышала, но скорее – не слышала, о «Деле одесских комсомольцев», или о «Комсомольцах-террористах»? На самом деле, даже если исходить из ныне существующего законодательства, состава преступления, именуемого «терроризмом», у них нет. И не все они комсомольцы (старшему было 35 на момент ареста), и не все - одесситы. Часть – граждане России. И даже одного нашего приднестровца, Женю Семенова, угораздило туда попасть.
          Забрали их еще в декабре 2002 года, шьют кучу тяжких статей: и терроризм, и бандитизм, и покушение на свержение буржуазного строя... Даже самые деполитизированные из адвокатов возмущены: не бывает же, чтобы банда ставила перед собой политические цели! Ну, а на свержение – да, покушались. С тремя стволами и самодельным взрывным устройством (которое, к тому же, в нужный момент и не сработало!). Двое отстреливались при задержании, остальные залетели чисто с пропагандистскими материалами и сопротивления практически не оказывали – просто опомниться не успели, как их схватили, скрутили… И поволокли прямиком в гестапо.
          В качестве гестапо был выбран Ленинский РОВД города Николаева (за что арестанты его переименовали в «Гитлеровский»). Потом их всех привезли в одесский следственный изолятор (куда я, с помощью местных комсомольцев, регулярно таскала мешки с продуктами). А недавно, в связи с рассмотрением апелляционных жалоб на приговор, их этапировали в Киев.
          Да, эти ребята – настоящие враги буржуйского строя. Если бы буржуи их за это просто убили – кто бы возражал? - война есть война! Как сказал на суде обвиняемый Данилов Игорь по кличке «Артем»: «Гражданская война уже началась». Однако даже на войне всегда считалось неприличным издеваться над пленными, а тут...
          Подвесить человека за наручники к решетке, изуродовать кисти рук, ломать кости, а потом – подписывать на государственном уровне какие-то лицемерные декларации против пыток? – О, да, это вполне в духе буржуазной демократии!
          Данилова потом уголовники в камере с ложечки кормили, он даже ложку держать не мог. На допросе ему сломали семь ребер – и все-равно он не выдал никого! Студента-физика Олега Алексеева довели - потребовал авторучку, будто бы подписать признание, и сразмаху всадил эту авторучку себе в глаз. Он хотел достать до мозга и таким образом покончить с собой, как это описывалось в каком-то рыцарском романе. Но там у героя была не авторучка, а кинжал. В реальной жизни убить себя таким образом не получилось, сейчас парень – инвалид по зрению. Девятнадцатилетнего комсомольца Бердюгина Сергея замучили – умер от разрыва печени.
          Никто из гестаповцев не наказан, но, при рассмотрении апелляционных жалоб обвиняемых, Верховный Суд Украины решил изобразить объективность - отдельные статьи из обвинения убрали. Ведь уже не 2002 год, и как-то стало неудобно судить человека за листовки, где сказано: «режим Кучмы – режим геноцида»; такое сейчас приспешники Ющенко говорят и с трибуны. Хотя сами ничуть не лучше.
          Так вот, статьи-то некоторые ребятам  убрали, а срока – оставили. Кому – 14 лет, кому – 13, кому – 11…
          Я, собственно говоря, и моталась в Киев, чтобы присутствовать на суде и законспектировать выступления обвиняемых. Пригодится и для истории, и для нынешних публикаций в «ПП». Моральная поддержка политзаключенных – тоже немаловажно. Ребята искренне радовались, видя в зале сочувствующих – знакомых и незнакомых. Ну, и продуктовые передачи были сделаны, с помощью киевских товарищей.
          Потом мне киевляне устроили даже экскурсию по городу – показали то, что можно бесплатно посмотреть, потому что денег ни у кого уже не было. Рассказывали новейшую историю города, где какие происходили события, в частности - драки с нациками...
               
          И ты спросишь – как можно после этого ужинать в саду при свечах и наслаждаться пением цикад? А вот, оказывается, можно. Это тоже – одна из многочисленных граней моего бытия. Более того: с тех пор, как я ступила на этот путь, для меня любой день на воле может оказаться последним. Каждый глоток чистого воздуха может оказаться последним. И я поэтому не просто живу, не просто дышу, а наслаждаюсь всеми проявлениями жизни: красивым пейзажем, интересной беседой, спелым яблоком.
          Вот на столе передо мною, в оранжевых отсветах огня, возвышается букет сорняков, собранных на ближайшем пустыре… Как они изящны! Вот в темноте бесшумно пробежало какое-то животное: то-ли кошка без хвоста, то-ли сбежавший от соседей кролик…
          Один из парней, проходящих по «Одесскому делу», тот самый Женя Семенов, в тюрьме приручил крысу, там любое живое существо в радость. Зеки прозвали крысу «Маркизой». Маркиза приходила к ним через отдушину, на краю отдушины они ей оставляли еду, а как-то раз забыли оставить, и Маркиза громко пищала, выражая свое возмущение. Потом Семенов вынужден был подраться с уголовником, который оскорбил Владимира Ильича Ленина. Уголовник был намного сильнее, но все-таки Женька дрался, пока их не растащили охранники.
          Евгений Семенов – единственный из всей группы «террористов», кто сейчас находится на свободе, его освободили из зала суда. Очевидно, после смерти Бердюгина судья решил подстраховаться, подстелить соломки там, где, возможно, придется падать… Срок дали, но условный. Полтора года он и так уже отсидел, хотя ему доказано всего несколько листовок. И еще Жене дали понять, чтобы быстро покинул Украину, пока правоохранительные органы не придумали повод для нового ареста. Полтора месяца он жил у меня в редакции, приходил в себя и писал тюремные воспоминания. Благодаря ему стали известны многие жуткие подробности дела… Сейчас уехал у Россию. А тюремная его повесть готовится к публикации, благо редактор уже имеется – это я.
          Как я могу, зная все это, с наслаждением плавать в Днестре, любоваться красивыми юношами и девушками, играющими на пляже в мяч, есть сочные арбузы, смеяться над рыжим песиком, который стащил у хозяина кусок колбасы? Могу! Быть может, это в последний раз?.. А потом очень долго не будет ни пляжей, ни арбузов?..
          В женькиной рукописи тоже прослеживается эта мысль. И есть такие слова: «Товарищи! Цените все хорошее, что у вас есть на свободе!».
   
          При всем при том, я занимаюсь абсолютно легальным делом, формально укладывающимся в рамки как приднестровского, так и украинского законодательства. За мной закреплены два человека из одесской группы, которым я должна таскать передачи, общаться с их адвокатами, переписываться и морально поддерживать их родителей и т.п. Я сама настаивала на том, чтобы в Комитете была персональная ответственность каждого за свой участок работы.
          Один из моих подопечных – тот самый Игорь Данилов по кличке «Артем», о коем было сказано выше. Другой – Романов Илья по кличке «Доктор». Сейчас с перепиской стало чуть посвободнее, и я получаю от них интереснейшие письма, особенно от Ильи. Если Данилов – прирожденный боец, воевавший еще в 1992 году за Приднестровье, то Романов – артистическая натура: рассуждает в письмах о пролетарском искусстве, просит приносить бумагу для рисования и цветные карандаши. Литературный стиль – выше всех похвал! Но наблюдаются левацкие закидоны, вплоть до предложения «сбросить Пушкина с корабля современности». Зная, что я, как и многие другие товарищи, с ним не согласна, пишет, что «хорошо бы организовать на эту тему дискуссию». Но, пока он находится в тюрьме, это проблематично.
          Родители обоих этих товарищей живут очень далеко и ничем не могут помочь. Мать Данилова все-таки приезжала несколько раз на суд, с трудом изыскав деньги на дорогу. У Романова ситуация еще сложнее: мать ему сочувствует, но отец не разделяет его политических взглядов. Если я звоню матери Ильи, то выбираю время, когда отец на работе. К тому же старики воспитывают внучку – дочь Ильи от первого брака, а у девочки, говорят, порок сердца… Конечно, все силы (и деньги) уходят на этого бедного ребенка.
          А еще бы неплохо найти такое место, откуда можно звонить «на шару» по межгороду, по всем вот этим делам! Потому что единственный мой доход – пенсия офицера МВД. Для партии я работаю бесплатно - у партии денег нет. У Комитета защиты политзеков денег нету тем более. Того, что они собирают на митингах и в виде добровольных пожертвований, едва хватает на оплату адвокатуры. Не надо забывать, что у Комитета - не одна одесская группа. Политзеков сейчас везде хватает…

          В Приднестровье я объявила через газету благотворительный сбор средств в пользу политзаключенных. Но в условиях рыночной экономики ведь так: чем порядочнее человек, тем хуже его материальное положение. Летом сельские жители несут в редакцию овощи (тоже надо!). А один дед додумался – привез двухлитровый бутыль домашнего вина и говорит: «Вы это им там как-нибудь передайте!..». Я ему долго объясняла, что «это» невозможно никак. Под конец он махнул рукой и изрек: «Ну, хоть сами выпейте!», и забрать бутыль наотрез отказался. Я, пожалуй, сейчас выпью еще немножко этого вина – становится прохладно.
          Другая старушка (я обязательно хочу тебе о ней рассказать) нашила из старой простыни носовых платочков и принесла: «Вот, возмите для тех ребят». Денег у нее нет, но она старается хоть чем-то помочь, а не орет, как некоторые: «Что я могу?! Нет, ну что я могу?!! Ну, чем мои три рубля им там помогут?!!».
          Ох, насмотрелась я на разных людей, пока работала в милиции, но еще более насмотрелась, работая в Комитете!..
          Поразил меня один мужик, беспартийный. Принес довольно большую сумму и положил на стол: «На святое дело». Пояснил, что он – мастер по холодильным установкам, и не оторвал эти деньги от семьи, а просто взял сверхурочную работу – отремонтировал лишний холодильник. Ну, ночь просидел с этим холодильником… Но он это делал с удовольствием. Положительные эмоции являются лучшей наградой человеку, - так и должно быть. Об этом еще Чернышевский писал (кстати, тоже сидя в тюрьме).

          А в свободное время я сочиняю фантастические рассказы. Всем нравится, но публиковать не хочет никто. Боюсь, что, если это и будет когда-то опубликовано, то лишь после победы Революции, до которой лично я, по всей видимости, не доживу.
          О, Валентина, как дивно поют цикады!..