Видел

Пьеса в одном действии. Шесть эпизодов. Без антрактов.

ПОЯСНЕНИЕ ДЛЯ ПОСТАНОВКИ
Сцена не меняется. Деревенская площадь: колодец, лавка, бревно, забор. Всё условно. В правом углу — ржавый столб с чёрным репродуктором и табличкой: «НЕ РАБОТАЕТ. ОБРАЩАТЬСЯ К ПЕТРОВИЧУ». Между эпизодами — затемнение на 3–5 секунд. Звук: птицы, вода, тишина, ветер. Свет включается — новый эпизод.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ГРИША — мужик лет сорока пяти. Говорит тихо, но так, что все слушают. Отвечает не так, как ждут, а так, как есть.

ДЕД МАТВЕЙ — старик лет восьмидесяти. Всё помнит. Никому не верит. Особенно себе.

ТЁТЯ ЛЮБА — женщина лет шестидесяти. Верит всему, что сулит выгоду или оправдание.

ПЕТРОВИЧ — председатель. Формально главный, фактически — громоотвод.

ВАЛЯ — женщина лет тридцати. Муж ушёл. Ищет знак, как другие ищут потерянные ключи.

 КОЛЯ — мужик лет тридцати пяти. Пьёт. Но не всё равно ему.

ПЕРВЫЙ, ВТОРОЙ, ТРЕТИЙ ГОЛОСА — деревенский хор, разделённый на фракции.

ГОЛОС СВЕРХУ — репродуктор. Равнодушный механизм.

ЭПИЗОД ПЕРВЫЙ. ВЕЧЕР. ОН СКАЗАЛ
(Свет: тёплый, закатный. Птицы. ГРИША стоит в центре. У него ничего нет. Только глаза.)
(Входит ПЕТРОВИЧ. Протирает очки. Обращается к залу.)

ПЕТРОВИЧ: Граждане. Вы, конечно, люди продвинутые. Вы в интернет ходите, вы про космос читаете. А вы подумайте: что будет, если в деревне, где главный источник информации — это баба Люба у колодца, вдруг появится человек, который видел Бога? Парадокс, однако. Вы думаете, начнётся духовный рост? Ан нет. Начнётся передел имущества. Потому что человек, извините, существо мыслящее, но мыслит он, как правило, о том, как бы соседу навредить. Или хотя бы в очередь первым встать.
(Петрович отходит, садится на бревно.)

ГРИША: Я видел Бога.
(Тишина. Все смотрят. Потом все разом:)

ТЁТЯ ЛЮБА: Где?

ПЕТРОВИЧ: Когда?

КОЛЯ: Как?

ВАЛЯ: Какой он?

ДЕД МАТВЕЙ: Не было никакого Бога.

ГРИША: Был.

ДЕД МАТВЕЙ: Не было.

ГРИША: Я видел.

ДЕД МАТВЕЙ: Что ты видел? Свет? Ты пьяный был?

ГРИША: Трезвый, как стеклышко.
 
ДЕД МАТВЕЙ: Врёшь.

ГРИША: Не вру.

ДЕД МАТВЕЙ: Все врут. Это, как говорится, закон природы. Как гравитация. Только гравитация — вниз, а ложь — куда получится.

ТЁТЯ ЛЮБА: Матвей, помолчи. Гриша, расскажи.

ГРИША: Ночью. На реке. Туман. Я шёл. И вдруг — стало тихо. Не свет даже. А тепло. Как в детстве, когда мама блины пекла. И я заплакал.

ВАЛЯ: Какой он?

ГРИША: Память у меня, видно, на это не рассчитана. Помню только, что стало хорошо. Так хорошо, что страшно.

ВАЛЯ (плачет): Господи...
КОЛЯ: А чего он сказал?

ГРИША: Ничего. Просто посмотрел.

КОЛЯ: И всё?

ГРИША: А чего тебе мало, Коля? Тебе ещё и расписку написать?

ДЕД МАТВЕЙ: Ничего он не видел. Пришёл, рассказал, теперь все верят. Дураки.

ПЕТРОВИЧ: Матвей, не начинай.

ДЕД МАТВЕЙ: А что, правда глаза колет?

ТЁТЯ ЛЮБА: Какая правда? Ты там был?
 
ДЕД МАТВЕЙ: Не был. А он был?

ТЁТЯ ЛЮБА: Он говорит — был.

ДЕД МАТВЕЙ: Мало ли кто что говорит. Вон Кузьма на прошлой неделе тоже говорил, что с ним ангелы разговаривают. Оказалось — «Тройной» одеколон выпил.

ГРИША: Я не заставляю верить. Я просто сказал.

ДЕД МАТВЕЙ: Сказал. А теперь все смотрят на тебя как на икону. А ты кто? Пришёл. Никто тебя не знает. Откуда ты?

ГРИША: Из города.

ДЕД МАТВЕЙ: А чего пришёл?

ГРИША: Ушёл.

ДЕД МАТВЕЙ: От кого ушёл?

ГРИША: От себя. Потому что с собой, извините, жить стало тесно.
 
ДЕД МАТВЕЙ: А, ну понятно. От себя ушёл, к нам пришёл. Спасибо. У нас тут, извините, своих дураков хватает, очередь не занимать.

ПЕТРОВИЧ: Матвей, хватит.

ДЕД МАТВЕЙ: А что хватит? Я тут восемьдесят лет живу. А он пришёл — и уже святой. Так не бывает. Святые, они, между прочим, не приходят. Они уходят. Это, можно сказать, профессиональное правило.

ГРИША: Я не святой.

ДЕД МАТВЕЙ: Конечно, не святой. Святые не приходят. Они уходят.
(ДЕД встаёт и уходит. Пауза.)

ТЁТЯ ЛЮБА: Не слушай его. Он старый. Он не понимает.

ГРИША: Он прав.

ТЁТЯ ЛЮБА: В чём?

ГРИША: В том, что я не святой. Я просто человек, у которого случилось то, что случилось. А вы теперь ищете в этом выгоду.

ВАЛЯ: Этого достаточно.
 
ГРИША: Для чего?

ВАЛЯ: Для веры.
(Свет медленно гаснет. В темноте — птицы. Потом тишина.)

ЭПИЗОД ВТОРОЙ. УТРО. ОН ОСТАЛСЯ
(Свет: яркий, утренний. Петух. ТЁТЯ ЛЮБА накрывает на стол у колодца. ГРИША сидит. Входит ПЕТРОВИЧ.)

ПЕТРОВИЧ: Гриша, надо поговорить.

ГРИША: О чём?

ПЕТРОВИЧ: О тебе. И, извините, о нас. Потому что ты сказал — а мы услышали. А услышать, я тебе скажу, — это уже ответственность. Сказать — это как плюнуть. А услышать — это как проглотить. Не то чтобы приятно, но приходится.

ГРИША: А что со мной?

ПЕТРОВИЧ: Ты вчера сказал. Люди услышали. Теперь волнуются.

ГРИША: Пусть волнуются. Волнение — оно, говорят, для пищеварения полезно.
ПЕТРОВИЧ: Не пусть. Это деревня. Тут если один сказал — все говорят. А если все говорят — никто не работает. А если никто не работает — председатель виноват. То есть я.

ТЁТЯ ЛЮБА: А что такого? Человек видел Бога. Радоваться надо.
 
ПЕТРОВИЧ: Чему радоваться? Что он видел, а мы нет?

ТЁТЯ ЛЮБА: А может, и мы увидим.

ПЕТРОВИЧ: Как?
 
ТЁТЯ ЛЮБА: Через него. Может, он — посланник.

ПЕТРОВИЧ: Люба, ты что, с ума сошла? У тебя, как бы это выразиться, логика удивительная. У тебя два плюс два — всегда «избранный».
(Входит ВАЛЯ. Садится. Смотрит на ГРИШУ.)

ТЁТЯ ЛЮБА: А что? Вон в городе тоже были. Приходили. Говорили. Люди верили. Свечи ставили.

ПЕТРОВИЧ: И чем кончилось?

ТЁТЯ ЛЮБА: Не знаю. Но верили же.

ПЕТРОВИЧ: Вот именно.

ГРИША: Я не посланник.

ТЁТЯ ЛЮБА: А кто?

ГРИША: Обыкновенный.

ТЁТЯ ЛЮБА: Обыкновенный не увидит.

ГРИША: Увидит.

ТЁТЯ ЛЮБА: Почему ты?

ГРИША: Не знаю.

ТЁТЯ ЛЮБА: Вот видишь. Значит, избранный.

ПЕТРОВИЧ: Всё. Приехали.

ВАЛЯ: Гриша, а можно... я хочу тоже увидеть.

ГРИША: Как?

ВАЛЯ: Ну, ты скажи как. Что делать? Куда идти? Молиться?

ГРИША: Никуда идти не надо. Надо просто остановиться. А вы всё бежите.

ВАЛЯ: Ты же видел.

ГРИША: Видел. Но рецепт не сохранился.

ВАЛЯ: А зачем тогда видел? Если не знаешь как — зачем?

ГРИША: А зачем человеку икота? Не просит же. Просто случается.
 
ВАЛЯ: Не просил, а увидел. А я прошу — и не вижу. Почему?
 
ГРИША: А почему дождь именно на мою голову? Вопрос не ко мне, Валя. Вопрос к тучам.
 
ВАЛЯ: Не знаешь... Все не знаешь. А люди на тебя смотрят. Ждут.

ГРИША: Я не просил, чтобы ждали. Я не автобус.
 
ВАЛЯ: А чего ты хотел?
 
ГРИША: Ничего. Просто шёл.
 
ВАЛЯ: Куда?

ГРИША: От себя.

ВАЛЯ: Так не бывает.

ГРИША: Бывает. Просто вы привыкли, что у всего есть цель. А у шага — нет. Шаг он и есть шаг.
(ВАЛЯ встаёт и уходит. Пауза.)

ПЕТРОВИЧ: Ну, Гриша. Дожили. Теперь бабы не спят. Мужики пьют. Дед Матвей ворчит. А всё ты.
 
ГРИША: Я не виноват.

ПЕТРОВИЧ: А кто?
 
ГРИША: Никто. А может, все сразу.

ПЕТРОВИЧ: Вот именно. Никто. А разбираться мне. Потому что председатель — он, как громоотвод. Гром бьёт — а страдает громоотвод. Ему всё равно, куда ударить, ему нужно просто куда-то деть заряд. А я стою, заземлённый, и принимаю этот ток на себя. И знаете, что обидно? Что даже искры не видно. Просто тишина и запах палёной нервной системы.
(Свет медленно гаснет. В темноте — петух. Потом тишина.)

ЭПИЗОД ТРЕТИЙ. ДЕНЬ. ОНИ РАЗДЕЛИЛИСЬ
(Свет: резкий, полуденный. Шум. Площадь. Народ. Слева — одни. Справа — другие. В центре — пусто.)

ПЕРВЫЙ ГОЛОС: Он видел! Значит, есть!

ВТОРОЙ ГОЛОС: Ничего он не видел! Врёт!

ПЕРВЫЙ ГОЛОС: А зачем ему врать?

ВТОРОЙ ГОЛОС: А зачем правду говорить?
 
ТРЕТИЙ ГОЛОС: А может, он того? Псих?
 
ПЕРВЫЙ ГОЛОС: Сам ты псих!

ТРЕТИЙ ГОЛОС: А чего он тогда к нам пришёл? В городе все психи.
 
ВТОРОЙ ГОЛОС: В городе, не психи. В городе — умные. Чистый интеллект, дистиллированный разум. Но они, эти умные, оттуда уехали. Видимо, поняли: когда вокруг одни умные, самому быть умным становится невыгодно.

ПЕРВЫЙ ГОЛОС: Так он же видел!

ВТОРОЙ ГОЛОС: Что видел? Пришёл, рассказал. Вы и поверили.

ТРЕТИЙ ГОЛОС: А может, и видел. Мало ли.

ВТОРОЙ ГОЛОС: Мало ли. А доказательства?

ПЕРВЫЙ ГОЛОС: Какие доказательства? Бог — это не доказательство. Бог — это вера!

ВТОРОЙ ГОЛОС: Вот именно. Вера. А он что? Он не верит. Он знает. А раз знает — пусть докажет.

ПЕРВЫЙ ГОЛОС: Как он докажет?
 
ВТОРОЙ ГОЛОС: Пусть покажет.

ПЕРВЫЙ ГОЛОС: Что покажет?

ВТОРОЙ ГОЛОС: Бога.
(Входит ДЕД МАТВЕЙ. Все замолкают.)

ДЕД МАТВЕЙ: Чего шумите?

ПЕРВЫЙ ГОЛОС: Матвей, а ты как думаешь?
 
ДЕД МАТВЕЙ: А я думаю — дураки вы все.

ВТОРОЙ ГОЛОС: Почему?

ДЕД МАТВЕЙ: Потому что вам сказали — вы поверили. Сказали бы другое — тоже поверили. Вам не Бог нужен. Вам нужен тот, кто скажет, что вы правы, а сосед виноват.

ПЕРВЫЙ ГОЛОС: А если он правда видел?

ДЕД МАТВЕЙ: А если нет?

ПЕРВЫЙ ГОЛОС: Тогда зачем?
ДЕД МАТВЕЙ: А затем. Чтобы вы спорили. Чтобы вы делились. Чтобы вы друг друга ели. Вот зачем.
(ДЕД уходит. Пауза.)

ВТОРОЙ ГОЛОС: Матвей, ты злой.

ДЕД МАТВЕЙ (из темноты): Какой я злой? Я утомленный. Злой человек — это человек с планами. Он хочет кого-то ущипнуть, чтобы почувствовать жизнь. А я уже отщипнулся. Мне скучно, понимаешь? Скучно даже ненавидеть. Это слишком активное действие для моего возраста.

ПЕРВЫЙ ГОЛОС: Он не прав.
 
ВТОРОЙ ГОЛОС: А если прав?

ПЕРВЫЙ ГОЛОС: Тогда мы — дураки.

ВТОРОЙ ГОЛОС: А мы и есть дураки.

ПЕРВЫЙ ГОЛОС: Почему?

ВТОРОЙ ГОЛОС: Потому что спорим. Воды не наносили. Дров не накололи. Только спорим. И всё.
 
ПЕРВЫЙ ГОЛОС: А ты что предлагаешь?

ВТОРОЙ ГОЛОС: Я предлагаю — воды нанести. А потом — поспорить. С полной бадьёй оно, извините, убедительнее.
(Свет медленно гаснет. В темноте — шум. Потом тишина.)

ЭПИЗОД ЧЕТВЁРТЫЙ. ВЕЧЕР. ОН ОДИН
(Свет: тусклый, вечерний. Тишина. У колодца. ГРИША один. Входит КОЛЯ. Пьяный. Но в той стадии, когда уже не стыдно, но ещё страшно.)

КОЛЯ: Гриш.

ГРИША: Чего?
 
КОЛЯ: Скажи честно.
 
ГРИША: Что?

КОЛЯ: Видел или нет?

ГРИША: Видел.
КОЛЯ: А если я скажу, что не видел?

ГРИША: И что?

КОЛЯ: Как что? Тогда ты врёшь.

ГРИША: Не вру.

КОЛЯ: Тогда я вру.

ГРИША: Ты не врёшь. Ты не видел. Я видел. Мы разные. Как левое и правое ухо. Оба на голове, а слышат по-разному.

КОЛЯ: А почему ты, а не я?

ГРИША: А почему комар кусает одного, а другого нет? Может, ты просто слаще пахнешь, Коля.

КОЛЯ: Вот и я не знаю. А жить как?

ГРИША: Как раньше.

КОЛЯ: Раньше я пил. И всё равно было. А теперь пью — и не всё равно. Теперь думаю. А вдруг? А может?

ГРИША: Я не виноват.

КОЛЯ: Виноват. Ты сказал. Теперь я думаю. А раньше не думал. Спасибо тебе.

ГРИША: Не за что.

КОЛЯ: За что — не знаю. Но спасибо. (Пауза.) А что делать-то?

ГРИША: Да то же, что и всегда. Жить. Это, вообще-то, единственное, что у нас получается.

КОЛЯ: Ты вообще что-нибудь знаешь?

ГРИША: Знаю, что вода мокрая, а правда колет. Больше, извини, ничего не требуется.

КОЛЯ: Все не знают. Никто не знает. А живём.

ГРИША: Живём.

КОЛЯ: А зачем?

ГРИША: А кто сказал, что обязательно «зачем»? Может, просто «потому что».

КОЛЯ: Вот и я не знаю. (Пауза.) Пойдём выпьем?

ГРИША: Не пью.

КОЛЯ: А я пью. Потому что не знаю. А ты не пьёшь. Потому что знаешь?

ГРИША: Нет. Я не пью, потому что и так голова кругом.

КОЛЯ: Тогда пойдём. Посидим.

ГРИША: Пойдём.
(Уходят. Пауза. Пусто.)

ПЕТРОВИЧ (выходит, залу): Граждане, вы заметили? Два мужика. Один видел Бога. Другой пьёт самогон. И оба — в тупике. И это, извините, самая честная сцена. Потому что знание переоценено. Настоящая жизнь — она там, где не знаешь. Где идёшь и не понимаешь, куда. А когда поймёшь — будет поздно. Понимать — это, можно сказать, прощание с тайной.
(Свет медленно гаснет. В темноте — тишина. Потом вода.)

ЭПИЗОД ПЯТЫЙ. НОЧЬ. ОНИ РАЗДЕЛИЛИСЬ
(Свет: резкий, белый, лунный. Ночь. Площадь. Собрание. Все. Шум. Крики.)

ПЕТРОВИЧ: Тихо! Тихо! Давайте по порядку!

ПЕРВЫЙ ГОЛОС: Какой порядок? Мы тут не порядок, мы тут правду!
 
ВТОРОЙ ГОЛОС: Какая правда? Он врёт!
 
ТРЕТИЙ ГОЛОС: А может, и не врёт. Но пусть докажет!

ПЕРВЫЙ ГОЛОС: Как?

ТРЕТИЙ ГОЛОС: Пусть скажет, какой он.
 
ПЕРВЫЙ ГОЛОС: Кто?

ТРЕТИЙ ГОЛОС: Бог.
ПЕРВЫЙ ГОЛОС: Он не помнит.
 
ТРЕТИЙ ГОЛОС: Тогда пусть вспомнит!
 
ПЕРВЫЙ ГОЛОС: Не может.

ТРЕТИЙ ГОЛОС: Тогда врёт!

ТЁТЯ ЛЮБА: Не врёт! Он плакал!

ВТОРОЙ ГОЛОС: Плакал. Все плачут. Я вчера плакал. Когда самогон кончился.

ТЁТЯ ЛЮБА: Это другое!
 
ВТОРОЙ ГОЛОС: Почему?
 
ТЁТЯ ЛЮБА: Потому что он — свет!

ВТОРОЙ ГОЛОС: Какой свет? Где свет? Покажи свет!

ТЁТЯ ЛЮБА: Вот! (Показывает на ГРИШУ).
(Все смотрят. ГРИША стоит. Молчит.)

ВАЛЯ: Гриша, скажи им!
 
ГРИША: Что сказать?
 
ВАЛЯ: Что ты видел!
 
ГРИША: Я видел.

ВТОРОЙ ГОЛОС: Не верю!

ГРИША: Я не заставляю.
 
ВТОРОЙ ГОЛОС: А зачем сказал?
 
ГРИША: Потому что молчать — это тоже врать. А я врать разучился.
 
ВТОРОЙ ГОЛОС: Кто спросил?

ГРИША: Никто. Сам сказал.
 
ВТОРОЙ ГОЛОС: Вот! Сам! Значит, врал!
 
ГРИША: Не врал.

ВТОРОЙ ГОЛОС: Тогда зачем?
 
ГРИША: Затем, что молчать уже сил не было.
 
ВТОРОЙ ГОЛОС: Опять свои загадки. Ты кто вообще?

ГРИША: Человек. Уставший. Но честный. Это, между прочим, редкая комбинация.

ВТОРОЙ ГОЛОС. Человек. Все — человек. А ты — кто?

ГРИША: Никто. Просто прохожий.

ВТОРОЙ ГОЛОС: Вот именно. Никто. А мы из-за тебя тут! Делимся! Спорим! Дед Матвей прав! Ты — никто! И ничего ты не видел!

ТЁТЯ ЛЮБА: Не смей так!

ВТОРОЙ ГОЛОС: А ты мне не указ!

ТЁТЯ ЛЮБА: Я старше!
 
ВТОРОЙ ГОЛОС: Старше, а глупее!

ТЁТЯ ЛЮБА. Ах ты!
(ТЁТЯ ЛЮБА бросается на ВТОРОГО ГОЛОСА. Их разнимают. Шум. Крики.)

ПЕТРОВИЧ: Стойте! Развели! Я сказал!
(Тишина. Все тяжело дышат.)

ПЕТРОВИЧ: Стыдно. Люди. Стыдно.

ПЕРВЫЙ ГОЛОС: А чего стыдно? Мы правду ищем.

ПЕТРОВИЧ: Какую правду? Вы орёте. Вы дерётесь. Вы друг друга готовы убить. Из-за чего? Из-за того, что кто-то что-то сказал?
 
ВТОРОЙ ГОЛОС: А если правда?

ПЕТРОВИЧ: А если нет?

ВТОРОЙ ГОЛОС. Тогда пусть докажет. Пусть покажет. Бога.
(Пауза. Все смотрят на ГРИШУ.)

ГРИША: Я не могу

ВТОРОЙ ГОЛОС: Вот. Не может.

ГРИША: Я не могу показать. Я могу только рассказать.

ВТОРОЙ ГОЛОС: Расскажи.

ГРИША: Я шёл. Ночь. Туман. Река. И вдруг — стало тихо. Так тихо, что я услышал себя. И я подумал: а зачем я? И тут — тепло. Как в детстве. Когда мама. И я заплакал. И всё.
(Пауза.)

ВАЛЯ: Это... это красиво.

ВТОРОЙ ГОЛОС: Это не доказательство.
 
ТРЕТИЙ ГОЛОС: Это вообще не про Бога.
 
ПЕРВЫЙ ГОЛОС: Это про маму.

ВТОРОЙ ГОЛОС: Вот именно. Про маму. А он сказал — Бог.

ГРИША: Я сказал, как было.
 
ВТОРОЙ ГОЛОС: Как было у тебя. А у нас — не было.
 
ГРИША: У всех было.

ВТОРОЙ ГОЛОС: У меня не было.
 
ГРИША: Было.
 
ВТОРОЙ ГОЛОС: Не было!

ГРИША: Было!
 
ВТОРОЙ ГОЛОС: Не было!!

ГРИША: БЫЛО!
(Тишина. Все смотрят.)

ГРИША: У всех было. Просто вы не помните. Все видели. Просто забыли. А я напомнил. И вы вспомнили. И теперь не можете забыть. И злитесь. На меня. На себя. На всех. Потому что вспомнили. А жить как раньше — не можете.
(Пауза. Долгая.)

ДЕД МАТВЕЙ (выходит вперёд): Ну, вот. Дожили.
 
ПЕТРОВИЧ: Матвей, не начинай.

ДЕД МАТВЕЙ: А я и не начинаю. Я заканчиваю. Все. Разошлись. Спать. Утро вечера мудренее. А вечер — дурак.
(Все стоят. Никто не уходит.)

ДЕД МАТВЕЙ. Я сказал — разошлись!
(Начинают расходиться. Медленно. Оглядываются.)

ПЕТРОВИЧ (залу): Граждане, вы заметили? Он сказал — «вспомнили». И это, извините, самое страшное слово. Потому что вспомнить — это, можно сказать, проснуться. А просыпаться — всегда неприятно. Особенно если спал долго. Особенно если снилось хорошее. А теперь — утро. И реальность. И в реальности — колодец без воды, забор без ворот, и председатель без зарплаты. И Бог, извините, тут ни при чём.
(Свет медленно гаснет. В темноте — тишина. Потом ветер.)

ЭПИЗОД ШЕСТОЙ. УТРО. ОН УШЁЛ
(Свет: холодный, серый. Утро. Площадь. Пусто. Только ГРИША и ДЕД МАТВЕЙ.)

ДЕД МАТВЕЙ: Ну что, святой. Дождался?

ГРИША: Я не святой.
 
ДЕД МАТВЕЙ: Конечно, не святой. Святые, они, между прочим, не в гости ходят. Они — как почтальон. Принёс — и ушёл. А ты, извини, письмо получил. И теперь читай его до конца жизни.
 
ГРИША: Я не приходил. Я шёл.

ДЕД МАТВЕЙ: Куда?
 
ГРИША: Дальше.

ДЕД МАТВЕЙ: А чего остановился?
 
ГРИША: Устал.
 
ДЕД МАТВЕЙ: Все устали. А ты иди.
 
ГРИША: Куда?
 
ДЕД МАТВЕЙ: Дальше. Ты же шёл.
 
ГРИША: Шёл.
 
ДЕД МАТВЕЙ. Ну, и иди.
(Пауза.)

ГРИША: А если я не хочу?

ДЕД МАТВЕЙ. Тогда оставайся. Только знаешь что?
 
ГРИША. Что?
 
ДЕД МАТВЕЙ: Тебя здесь будут помнить. Долго. Все. И те, кто поверил. И те, кто не поверил. И те, кто не знает. Все. Потому что ты сказал. А слово — это, извините, не воробей. Слово — это камень. В воду. Круги. Долго.
 
ГРИША: Я не хотел.

ДЕД МАТВЕЙ: Все не хотят. А потом — хотят. Или не хотят. Но поздно.
(Пауза.)

ГРИША: А что теперь?
 
ДЕД МАТВЕЙ: А теперь — жить. Как раньше. Только хуже. Потому что теперь знаешь. Или думаешь, что знаешь. А это хуже.
 
ГРИША: Почему?

ДЕД МАТВЕЙ: Потому что раньше ты просто жил. А теперь — думаешь. А думать — вредно. Особенно о высоком. О вечном. О смысле. От этого высокого, брат, не просветление наступает. От него, извините, одна головная боль и головокружение.
(Пауза.)

ГРИША: А вы?

ДЕД МАТВЕЙ: А я старый. Я всю жизнь думаю. И знаешь что?

ГРИША: Что?

ДЕД МАТВЕЙ: Ничего не придумал.
 
ГРИША: И я не придумал.
 
ДЕД МАТВЕЙ: Вот и живи. Без придумок.
(ГРИША встаёт. Идёт. Останавливается.)

ГРИША: Матвей.

ДЕД МАТВЕЙ: Чего?

ГРИША: А вы-то сами? Хоть раз в жизни чувствовали, что всё не просто так?
 
ДЕД МАТВЕЙ: Что?
 
ГРИША: Что есть что-то большее, чем забор, колодец и председатель?
(Пауза. Долгая.)

ДЕД МАТВЕЙ. Я — нет. А ты — да. Или нет. Я не знаю. И ты не знаешь. Никто не знает. Вот в чём дело. Никто не знает. А все спорят. И ты. И они. И я. Все. Дураки.

ГРИША: Я не спорю.
 
ДЕД МАТВЕЙ: А ты сказал. Это хуже.
(ГРИША уходит. ДЕД МАТВЕЙ стоит. Смотрит вслед.)

ДЕД МАТВЕЙ (сам себе): Пришёл. Сказал. Ушёл. А деревня осталась. И теперь никогда не будет как раньше. Потому что слово — это камень. А вода — это жизнь. И круги — это мы.
(Пауза. ДЕД смотрит на небо. Потом на колодец. Потом на лавку. Всё стоит. Всё как раньше. Но не как раньше.)

ДЕД МАТВЕЙ: Дураки.
(Уходит. Пусто. Утро. Птицы. Всё.)

И тут — треск. Шипение. Ржавый советский репродуктор, на котором всю пьесу висела табличка «НЕ РАБОТАЕТ», вдруг оживает. С него падает табличка. И раздается ГОЛОС СВЕРХУ. Голос интеллигентный, слегка усталый, с лёгкой интонацией:

ГОЛОС СВЕРХУ: Граждане! Внимание! Мост через речку разводить не будут. Он, вообще-то, и не сводится. Гриша не вернётся..
(Пауза.)

ГОЛОС СВЕРХУ: Однако. Собрание по поводу починки насоса состоится в 18:00. Явка обязательна. Иначе... иначе он вас опять удивит. А вам это не нужно.
(Пауза.)

ГОЛОС СВЕРХУ. Шутка кончилась. Мораль: насос важнее Гриши. Расходитесь.

(Щелчок. Темнота. Звук воды из ведра. Долгая тишина. Потом — ничего.)
Занавес