Воютинский портал

                Сказка – быль

Если несколько дней пить одну только воду, то организм перестаёт нуждаться в пище, голова становится чистой, желудок тоже, и единственное, что создаёт проблему, это сон, вернее сны, они словно мотыльки на огонь слетаются к чистому сознанию и начинают его атаковать, но в том и секрет, что сознание чистое, а на чистое грязь уже не липнет, хотя по старой привычке находится где-то рядом и ловит момент, чтобы проскользнуть в спящее сознание.
Слава много думал о том, что это за явление в практике голодания, когда сны становятся яркими и цветными и человек в них не просто наблюдатель, а участник, способный принимать решения, играть. Некоторые из них настолько интересны и завлекательны, что хочется вернуться, однако такая услуга, как правило, недоступна: сны никогда не повторяются. Но на этот раз у него было стойкое чувство, что он уже был когда-то в этом сне. Он встал с постели и как есть, в трусах и босиком, вышел во двор. Деревня всё ещё спала, где-то брехала собака, воздух, уже остывший от знойного дня, мягко касался тела; во время голодания оно было особенно чувствительным к среде, но сейчас, когда на дворе стоял июль, для него было очень комфортное время. Сверчки мириадами вспыхивали яркими огоньками в глубине сада, вызывая в сознании ощущение сказочности происходящего, небо уже начинало наполнятся всполохами утренней зари, но звёзды по-прежнему просвечивали из темноты, словно дыры в иное пространство. Силуэт крыши соседнего дома украсила кошка, совершавшая свою плановую ночную вылазку, чей-то петух проявил заботу о тех, кому рано вставать, прокричав три раза в пустоту. Зря старался, в Воютино дураков нет.
Из головы не выходил сон, хотя по опыту Слава знал, что сны рассеиваются в течение первых минут после пробуждения, даже секунд. Тело вибрировало, перед глазами всё ещё стояла необычная картина – он был на какой-то планете и там передвигался по раскалённой поверхности, физически чувствуя пылающий жар, исходящий от солнца, но он совсем не вызывал неудобства, наоборот, был приятен для тела, и само оно вбирало в себя эту энергию и становилось подвижным внутри себя, словно ядро атома, в котором мечутся элементарные частицы.
Солнце было очень близко к поверхности. Можно сказать, что планета была его продолжением. Осознавая, что это не Земля, Слава испытывал смешанное чувство восторга и волнения, потому что вторым его чувством было понимание, что он находится внутри своего дома, в деревне. Такой эффект присутствия был хорошо ему знаком с юности, но в этот раз он был особенно ярким. Потом картина стала рассеиваться, теряя насыщенность, и как он ни старался удержать этот фантастический мир перед собой, всё растворилось. Но его поразила не сама реальность, а ощущение бесконечности времени, проведённого на этой планете. Там они могли одним дыханием плавить камни и придавать им какую угодно форму. Всё, что происходило вокруг, заставляло отзываться, рождая в теле звуки, и с их помощью можно было общаться с другими людьми. Да, они были людьми, в этом у него не было сомнений, потому что были мысли и желания, а ещё чувства, которые постоянно меняли его внутреннее состояние. На этой планете люди не знали, что такое смерть и боль. Они могли соединяться друг с другом в единые формы, подобно музыкальным нотам, сливающимся в общий аккорд, и при желании легко размыкать объятия, и подолгу находиться в одиночестве, прислушиваясь к своему телу. Выращивать длинные невидимые нити как продолжение себя и с их помощью передавать информацию на большие расстояния. Эта информация могла представлять сложный набор вибраций, рождая такие же сложные чувства. Внутри своего тела они создавали музыку, наполняя ей пространство, и вокруг каждого человека могла звучать симфония. Ещё они любили с помощью дыхания предавать камням всевозможные формы, и так продолжалось очень и очень долго, пока планета не стала терять атмосферу. Солнце находилось очень близко, и планета из-за этого теряла не только собственное естество, но и размеры, она постоянно уменьшалась, отчего люди испытывали чувство потерянности, понимая, что когда-нибудь должны покинуть эту планету.
Он смутно помнил, как появился на этой планете и что прибыл в числе таких же путешественников, как он, из очень далёких миров с целью измениться. И Солнце именно для этого создало эту планету.
Из всех известных планет самой близкой к Солнцу был Меркурий, и если бы не этот сон, Слава никогда бы не узнал, да и не поверил бы, что жизнь людей в этом мире началась именно с него. Но как такое могло случиться, что он стал свидетелем своего древнего существования на этой планете?
Его уже давно не удивляло, что пустой желудок провоцирует подобные живые и необычные сновидения, ведь занимался этой практикой он уже больше двадцати лет. Необычным было то, что раньше сны всегда были разные, хоть и яркие, цветные, но случайные и сумбурные, где он иногда мог собой управлять, а иногда нет, но при этом среда всегда стремилась вытолкнуть его, как чужеродную молекулу из обособленной клетки. Здесь же неизвестная реальность словно поджидала его за порогом засыпания; он как бы втекал в неё долгожданным гостем, подобно актёру перевоплощаясь в чужое тело, и начинал осваивать пространство. Перед тем как войти, он спрашивал разрешение, при этом самого тела глазами разглядеть было нельзя, поскольку и глаз как таковых не было, но он его прекрасно чувствовал, понимая, что в его теле нет ничего необычного и чужеродного. Как только это происходило, он начинал видеть мир, словно оказывался у себя дома, где каждый день готовит себе еду, убирает в комнатах, выкашивает траву вдоль забора. Никакой травы в том мире не было, как и домов и деревьев. Был блистающий кристаллический мир, представленный причудливыми формами скал. В этих скалах было много пустот, которые люди сами и создавали, чтобы побыть в одиночестве. Тело, хоть и твёрдое, имело свойство текучести, но не как у воды, скорее как у плазмы, хотя, разницы большой он не видел. Ощущая себя как полноценное живое существо, наполненное энергией, где каждая клетка его огненно-каменного тела чувствовала все остальные клетки как саму себя, он был цельным и одновременно неразрывным с миром вокруг.
После пробуждения тело долго хранило незнакомые вибрации, а сознание удерживало чувство соприкосновения с чем-то новым и совершенно необычным. Но вся прелесть оказывалась в том, что сон этот он как-бы предвидел, словно заранее знал все его сюжетные линии.  Когда-то мать ему рассказывала про осознанные сны, проводя границу между обычным сном и осознанным сновидением. Разница была в том, что в осознанном сне таились опасности, и к телу, которое она называла астральным, могла прицепиться какая-нибудь чужеродная сущность, отчего человек мог долго болеть, и даже, умереть во сне, или того хуже – там остаться. Именно это и вынудило его проснуться и вернуться в своё физическое тело. Поэтому и нужна была практика голодания, чтобы эту грязь не притянуть, потому что к чистому сознанию грязь не прилипает. Но всё равно, это было небезопасно для здоровья, поэтому Слава ничего специально не делал для вхождения в сон, а то, что снилось, принимал как испытание на прочность.
Походив по мокрой траве и пришлёпнув несколько назойливых комаров, тем самым окончательно растворив остатки необычного сна, он нехотя поплёлся в дом. После свежего воздуха внутри старых стен его встретил всё тот же затхлый дух, однако через пять минут, лёжа в постели, незаметно привыкнув к внутреннему пространству, он уже не чувствовал этого запаха, продолжая обдумывать детали сна, параллельно размышляя над грядущим днём, когда он окунётся с головой в вечный процесс борьбы за существование, будет придумывать себе разные дела, которые никогда не убывали: чинить забор, бороться с сорняками в огороде, косить траву. Всё это и многое другое  было частью той игры, которую люди называли жизнью, не выходя из неё ни на мгновенье. И только после таких живых снов он стал догадываться, что в этом мире есть ещё что-то очень важное, недоступное обыденному сознанию.
Когда-то серый городской быт вынудил его переселиться в деревню. Перед этим его воображение рисовало радужные картины беззаботного экологически чистого бытия, но оказалось, что и здесь человека поджидает та же участь – быть поглощённым вечными заботами о хлебе насущном. Но он, как мог, старался эти заботы игнорировать, пытаясь сохранить в душе хотя бы частичку того, чем был наполнен когда-то в детстве.
Вот такой он был наивный человек, переселившийся когда-то из столицы Дальнего Востока в муромскую глубинку ради сохранения своего естества. А жена решила иначе и, приняв условия системы, перебралась в райцентр, хотя на то у неё было полное материнское право, потому что когда родился второй ребёнок, поздний, выяснилось, что в деревне для его развития нет даже нормального детского сада. Она предлагала продать дом, оставшийся после матери, и покончить с деревенской жизнью раз и навсегда, но Славе дом было продавать жалко, и он остался в этой глуши, чтобы сохранить хотя бы воспоминание о ней, а ещё чтобы заниматься своим любимым делом – живописью. Это было совсем непросто, ведь живопись состояла не только из красок и холстов, подрамников и кистей… Она нуждалась в зрителе и, конечно же, в покупателе, а этого последнего в русской муромской глубинке не хватало больше всего. 
Ему нравилось изготавливать рамы для будущих картин, на что уходило немало времени и сил, но его это не останавливало. Сама работа вдохновляла. В дело шли старые доски, грубое полотно, мешковина, брезент, даже обивка мягкой мебели. Его рабочими инструментами были ножовка, рубанок, стамески и набор дедовских калёвок, благодаря которым он получал незатейливые фасонные профили для рам. С утра до позднего вечера он возился со столяркой, точил инструмент до бритвенного состояния, варил клей, грунтовал холсты, красил… Между этой работой он писал свои картины; уходил в поля и целыми днями писал с натуры, домой возвращаясь уже в сумерках. И так проходили дни и месяцы.
Летом в деревню приезжали состоятельные дачники, снимали пустующее жильё, и они с удовольствием покупали у него картины, хотя и не за дорого. Но Слава был доволен. На вырученные деньги он снова покупал краски, а если что-то оставалось, отдавал жене. У него были грандиозные планы создать панораму сельского быта русской глубинки. Он писал и на заказ. Людям нравилась его живопись, и не только пейзажи, но и портреты, где он использовал фотографии и быстрые натурные наброски. С чьей-то лёгкой руки у Славы появилось прозвище – Ван Гог. Отчасти это льстило, но в то же время и настраивало на вполне определённые мысли, потому что он хорошо знал, как Ван Гог закончил. 
В нём горела страсть к работе, к живописи. Писать хотелось каждый день, но в запустение приходило хозяйство, огород зарастал, а из-за травы и забор быстро приходил в негодность. Чтобы скашивать траву, нужна была хорошая острая коса, а её необходимо было регулярно отбивать и точить. Но если это делать часто, то косы не хватало даже на сезон. Когда-то траву выщипывали козы и коровы, бродившие по селу целыми стадами, однако в один прекрасный момент местные власти запретили свободный выпас скота, и деревня в одночасье заросла сорняками и мелким кустарником. Конечно, где жил крепкий хозяин, там всё было нормально, но вот у Славы как-то не ладилось: то времени не хватало, то денег не доставало. Куда уходили деньги… Почти все их забирала жена. Разумеется, он сам их отдавал, что-то оставляя на пропитание, но о чём-то большем приходилось забыть. Например, о цифровом фотоаппарате, без которого уже было не обойтись, о радиоприёмнике, холодильнике, готовых подрамниках, потому что изготовление их отнимало много времени и сил. Просто съездить к дочери в Москву и походить по выставкам. Всё превращалось в несбыточные мечты, а время летело незаметно, особенно летом.
Очнувшись от сна окончательно, он напился воды, наполнил ею пластиковую бутылку, не включая света, собрал этюдник, кисти, холст, картонку и вышел из дома. Почему и холст, и картонку… Выходя на этюд, никогда не знаешь, как пойдёт дело – увидишь ли композицию, повезёт ли с погодой. На этот случай Слава не жалел плеч, нагружал себя по полной, чтобы под рукой было всё что нужно для работы. Не хватало лишь зонта, но личный опыт подсказывал, что если пойдёт дождь, то зонт не больно-то спасает. Солнце, конечно, вносило некоторые коррективы в работу, но к нему тоже можно было приспособиться – где в тень от высокого забора встать, где этюдник развернуть против света. Голова на этот счёт у Славы работала как надо.
Безлюдная тихая улица, как всегда, вызвала внутри особое состояние, словно реальность открыла ему нечто запретное. Каждый предмет таил в себе какую-то загадку, пытался о чём-то рассказать. Кусты казались живыми существами, напоминая лица сказочных существ, как и дома со своими глазницами окон, из которых через занавеску кто-то мог за ним наблюдать. Слава не часто выходил писать утром и не потому, что любил поспать, а чтобы его восприятие было максимально обострённым, гранича со страхом и волнением. Однако кое-кто в деревне не спал, а может ещё не ложился: в некоторых дворах уже слышалась возня.
На выходе из села, у старой околицы, от которой сохранились лишь столбики, там, где начиналось большое совхозное поле, засеянное молодыми соснами стараниями ветра и времени, он неожиданно встретился с Архипычем, местным колдуном. Тот неподвижно стоял лицом к светлеющему горизонту, словно караулил предстоящий восход солнца. Слава понял, что оказался лишним в этом ритуале, и немного замешкался.
- Чего испужался? Не дрейфь Славка, рисовать собрался, вставай пиши. Работающий человек мне не помеха.
- Не больно-то и страшно. На всякий случай прошу прощения за доставленное неудобство, – пробубнил, точнее пробасил Слава, всё ещё содержа в голосовых связках силу отдохнувшего с ночи тела, скидывая при этом с плеча нагруженный красками этюдник. Уж килограмм десять он точно весил плюс картонка с наклеенным холстом, запасной холст, да ещё сумка с кистями и водой; пить-то ему приходилось каждые полчаса, а то и чаще, как никак голодание надо было продолжать. 
- Прощенья не проси. Ты мне плохого не сделал и не сделаешь, даже если захочешь, – так же уверенно проговорил Архипычь, в голосе которого Слава почувствовал долю скрытого вызова. Хотя, как посмотреть. Ведь старик мог видеть в нём хорошего человека, а значит безобидного. Но если так, то и слабого, не способного дать отпор. Славка непроизвольно рассмеялся, хотя, Архипыч начал смеяться раньше, и было не совсем понятно, что явилось причиной этого общего смеха. Архипыч неспешно подошёл и осмотрел Славку внимательным взглядом. В бодром лице его и каком-то даже весёлом взгляде вовсе не чувствовалось недосыпа, какой бывает, если поднять человека в четыре часа утра. Прозрачные выцветшие от времени глаза излучали лукавство и теплоту одновременно, и эта теплота беспрепятственно проникла в Славкину душу.
…- Но если хочешь поиграть с судьбой… – Взгляд уже не смеялся, глубокие глаза вдруг стали колкими, и удержать на них взгляд для Славы было уже непростой задачей. Однако он выдержал, а потом было странное и необычное чувство – в лице старика родилась улыбка, без натяжки, вполне естественная и искренняя. Слава молча протянул руку для приветствия.
Прожив несколько лет в Воютино, он, оказывается, ни разу не здоровался со стариком за руку. Одной из причин этого явления было то, что сам Архипыч держался особняком, другая была в том, что в Славе жило предубеждение относительно местных, которые не особо жаловали переселенцев, хотя к таковым Слава себя не относил, поскольку это была его историческая родина.   
… - Значит, шутку понимаешь… Уже неплохо, – замысловато заговорил старик в полголоса. – Не испугался, стало быть. Я ж колдун или ты не знал?
- Знал, – подыграл Слава, разжимая ладонь, не совсем понимая, шутит старик или говорит всерьёз. – Вы же добрый колдун, наверное?
Архипыч заливисто расхохотался:
- Насмешил. Только не говори никому, а то прохода не дадут. Добрый… Самый что ни наесть злой. Могу превратить тебя в кого хошь.
- Погоду сделай хорошую, – нашёлся Слава, уже не зная, чего ожидать от старика, который, к его внутреннему признанию, совсем не выглядел дряхлым. Он был не ниже самого Славки, плотно сложен и совершенно не сутулый. В резиновых сапогах и заткнутых в них застиранных джинсах на ремне, в заправленной и расстёгнутой почти до пупа рубахе в нём вообще никакого возраста не чувствовалось. Борода его, слегка седая, как и должно, была окладистой и ровно подстриженной, и никакой никотиновой рыжины под усами, и застрявших хлебных крошек в ней не наблюдалось. Не было заросшей шеи с бакенбардами. Старик был ухожен, и единственное, что могло портить его внешний вид или впечатление о нём, это проглядывающая на правой груди татуировка с какой-то птицей, не то совой, не то филином.
- Погоду, говоришь… Ну, это нам раз плюнуть. – Архипыч сухо сплюнул в ладонь и растёр. – Всё, дождя до обеда не ожидается, но после двух сматывай удочки. Ливанёт так ливанёт. – Архипыч заливисто рассмеялся, хлопнул Славу по плечу и неспешно пошагал вдоль кромки поля, всё так же обратив взгляд в сторону зарождавшейся зари. 
Слава давно хотел поработать с этой композицией, где и делать особо ничего не надо было. Почти то же самое было на картине у Левитана с укатанной дорогой среди поднявшейся травы, дальними контурами хвойника, из которого уже высвечивали всполохи поднимающегося светила. Сделать такое с первого раза на большом холсте было бы задачей невыполнимой, поэтому он приготовил обычную картонку, немного вытянутую по горизонтали, как раз подходящую композиционно к месту. За спиной постепенно оживала деревня, но ничто не мешало работать, даже комары не беспокоили. Он выдавил четыре краски, синий, красный, жёлтый и конечно же, белила, поставив задачу именно на тональное отношение между небом, землёй и лесом, и все эти природные стихии должен был объединить свет восходящего солнца.
Люди многое теряют, живя в городах и тесных квартирах, но ещё больше они обкрадывают себя, добровольно лишаясь возможности видеть, как появляется солнце. Не так часто Слава заставал восход с кистями в руках, но всё же, он любил эти мгновения и готовился к ним как ни к чему другому. Он наверняка знал, что принесённое в жертву время утреннего сна будет с лихвой восполнено тем впечатлением и чувством радости, которое рождает в человеке первый солнечный луч, а когда это происходит во время написания этюда, всё удваивается.   
Вернувшись домой, Слава включил телефон, на котором уже висело несколько звонков, и первый от жены. Один был из Хабаровска, от однокурсника Витьки Бурнаша, и с ним очень хотелось поговорить, вспомнить молодые годы, но он набрал жену. Арина словно держала телефон в руках и устроила ему выволочку, сначала за то, что выключил телефон, потом за то, что не звонил и что снова ушёл в голодовку. В конце разговора она пообещала приехать и навести порядок, в общем, устроить разнос.
«Ну вот, поговорили». Он снова отключил телефон, а потом вспомнил, что не спросил о детях. Мысли о дочери погрузили его в долгие размышления о том, как он докатился до такой жизни, когда любимая жена превратилась в жёсткую, расчётливую, ну пусть не мегеру, но где-то даже тираншу, полновластную хозяйку его судьбы, источник постоянного волнения и печальных мыслей о безвозвратно ушедшем времени. Он не мог понять, почему это время так изменило её, сделало зависимой от материального благополучия и мнения окружающих. Она была всё ещё привлекательной, даже красивой, особенно на людях, и конечно же, была достойна лучшей жизни, и, наверное, его несостоятельность, вернее равнодушие к материальным благам, злили её, превращая в обычную мещанку. У Арины были казачьи корни, её родиной было далёкое село Столбовое на Амуре, где Слава в должности егеря начинал свою трудовую жизнь и однажды, увидев стройную чернобровую дивчину, с длиннющей косой и чёрными глазами, влюбился безоглядно. Потом он увёз её в Хабаровск, и у них родилась дочь. Известно, что все женщины казачки домовиты, они лучшие хозяйки в мире, и Арина была именно такой, она была хорошей матерью и заботливой женой, но постепенно эта забота превратилась в диктат, особенно на фоне постоянного безденежья. И принимая это положение вещей, Слава понимал, что уже ничего в своей семейной жизни изменить не сможет, если, конечно, они не разведутся. Но такого Слава допустить не мог, потому что Арину он любил, да и она, наверное, тоже его любила.
Пока он думал о своей бренной жизни, сидя напротив окна, пошёл дождь, не сильный, и не продолжительный, но настоящий, заставляя Славу вспомнить предсказание местного колдуна: Архипыч оказался прав. Неожиданно зазвонил телефон, на том конце был его старинный друг по худграфу, звонил он редко, но говорили они всегда подолгу. Дмитрий жил в Подмосковье, и Слава до сих пор не мог понять, как тот попал туда прямо из Столбового, где они виделись последний раз. Он всё так же упрямо продолжал работать в школе, и при этом умудрялся писать картинки, а иногда и рассказы о тайге. Он неоднократно порывался приехать в гости на этюды, но Слава всякий раз находил повод отговорить его. Незаметно для себя, Слава перевёл разговор на свой последний сон, в котором он оказался на какой-то планете. Реакция друга была неожиданной, он сказал, что Славу вынесло в какие-то Акаши, где хранятся записи о прошлых воплощениях людей, и что если получится и дальше записывать эти сны, то из них можно будет сделать целую книгу, и у него даже есть издательство на примете, которое с удовольствием возьмётся её напечатать, лишь бы был объём. Последнее Славу сильно разволновало; он никогда не видел себя писателем, но Дмитрий убеждал, что стиль можно поправить, и главное, это смысл, идея, а она уже давно витает в воздухе; книга будет нарасхват. Неожиданно связь оборвалась. Слава ещё какое-то время продолжал держать в руках телефон, ожидая повторного звонка, но Дмитрий не звонил; скорее всего, у того на счету слетели все деньги.  Идея написания книги взбудоражила его, но думать о гонораре было, конечно, смешно. Это было всё равно, что складывать мясо в мешок до того, как нажал на курок. Посмеявшись над собой, и теми наивными мыслями, которые вдруг вывели его из прежнего состояния уныния, Слава снова ощутил вкус к жизни, к тому же, до приезда жены надо было убрать в доме, сходить в магазин, и что-то купить из еды: каких-нибудь рыбных консерв, или кабачков, хотя сам такую еду есть не стал бы.
. В магазине повезло: купил большой вилок капусты, а из него можно было приготовить что угодно, да и хранилась капуста без холодильника лучше других продуктов. Так и прошёл день, на исходе которого он даже забыл, с чего его начал. Вечером обессиленный, потому что без еды на одной воде много не пробежать, он поплёлся на остановку встречать Арину. Но автобус не приехал, потому что рейс отменили из-за поломки. Он представил настроение жены, когда та всё-таки приедет, и пожалел её и себя. Уже настроившись на её приезд, он, конечно, тоже расстроился, потому что не видел все эти двадцать дней, пока длилась его голодная диета, и теперь надо было решить, продолжать её или выходить из голода. Неожиданно вспомнился ночной полёт, и решение пришло само – продолжать. Он был уверен на сто процентов, что будет снова путешествие в неизведанный мир пылающей планеты. Голод вообще преподносил много необычного, и не только во снах, он подкидывал разные вещи, например, видение наперёд некоторых событий или появление людей, в которых могла таиться опасность. Он делал его спокойным и равнодушным к тем вещам, которые в обыденной жизни казались важными, например, чья-то грубость. Переставала волновать политика, телевизионные новости, соседи… Вообще всё, что окружало, выглядело иначе уже на седьмой день этой диеты, и конечно же, тело вело себя по-иному: организму хватало пяти часов, чтобы выспаться, непонятно откуда появлялась выносливость и хорошее настроение. Неприезд жены хоть и расстроил его, но не лишил энергии, поэтому он решил повторить пленер и написать закат.
Солнце садилось за рекой, а Ока вечером была особенно красива. К этому располагала и палитра с остатками выдавленной краски, и не использовать её было нелогично.
Вечернее состояние так увлекло, что Слава не заметил, откуда появился Архипыч. Помня утреннее приветствие, Слава не стал отвлекаться от работы, равно как и старик, и обошёлся простым кивком.
- Стало быть, во вкус вошёл, повторить успех решил, – не то вопросом, не то утверждением напомнил о себе старик, стоя за спиной.
- Утро это утро, а вечер это вечер, – важно ответил Слава, не поворачиваясь.
Архипыч усмехнулся: – Заметил так заметил. Утро это утро… Тогда почему у тебя тени одинаковые? Что утром, что вечером. Не волнуйся, видел я твою картинку издалека, правда, но тени как не заметить. Тени никуда не годные у тебя, Славка.
Слава отложил кисть и повернулся. Такого оборота он не ожидал. Можно было, конечно, заявить, что его отвлекают, но в действительности старик оказался прав.
… - Тени-то утром были синие, так они и сейчас синие.
- Это ультрамарин, – недовольно пробурчал Слава, вглядываясь в тени. Прибрежные кусты давали яркие вечерние тени, и Слава не мог их игнорировать, но какими по цвету они должны были быть, оставалось неясным. Ультрамарин был своего рода палочкой выручалочкой, но выходило так, что на всех картинах тени были ультрамариновые и, стало быть, холодные.
- Ну да, птица цвета ультрамарин, – ехидно заметил старик. – Слыхали. Давай-ка ты сделай вот что, только не артачься. Я понимаю, что советы раздавать последнее дело, но в данном случае прими это как указание, даже приказ. Сперва погляди на солнце, только не моргай, смотри как можно дольше, а после повернись спиной к нему и погляди вокруг. Давай.
Солнце уже почти касалось горизонта, и Слава не стал сопротивляться, сделал всё так, как требовал Архипыч. То, что он увидел через минуту, не сказать, что удивило его, он изумился. Сначала солнце поразило его тем, что начало вращаться внутри себя и переливаться всеми цветами, а затем и все предметы вокруг засияли собственным светом – трава, деревья, даже воздух. А ещё его поразило, насколько они были цельными и простыми, без лишних деталей. Вспомнились полотна Куинджи и Крымова.
- Архипыч… А ты случаем не ученик художника Крымова? – ляпнул сдуру Слава, полагая, что старик воспримет его шутку по достоинству. Архипыч и вправду рассмеялся, обнажив на удивление два ряда ровных, немного желтоватых зубов.
 – А как же, было дело. Пересекались, – деловито ответил старик. – Ну, не буду мешать, поскольку о тенях тебе теперь всё известно. По композиции тебе трояк с минусом.
- Это почему? – обиженно и слегка наигранно спросил Слава, снова взявшись за кисть и стараясь как можно быстрее ухватить основной цвет теней.
- А срисовываешь, как чукча. 
- А при чём тут чукча? – возмутился Слава.
- А что вижу, то и пою.
- Что же, по-твоему, надо делать?
- Играть надо. А ты просто копируешь, повторяешь.
Слава на минуту бросил работу, всерьёз уставившись на старика. Сперва ему показалось, что тому просто нечего делать, но последняя фраза изменила его понимание. Он хорошо знал историю искусств из институтской программы, да и после учёбы старался не отставать от жизни. Вспомнились всевозможные импрессионисты, фависты, кубисты, авангардисты, в том числе и нашумевшие митьки. Он отдавал дань уважения всем своим предшественникам, положившим на алтарь искусства свои жизни, но повторять всё это, и тем более копировать, никогда не стал бы. Однако что-то такое необычное всегда мечтал в своей живописи найти. Правда, не знал как и где искать. Здесь же метод был очень простым – играть с композицией. Но больше всего его удивило, что Архипыч произнёс слово композиция так, как будто разбирался в изобразительном искусстве. 
- И что, по-твоему, я должен сделать? – с нотками недовольства спросил Слава.
- А ты поставь себя сперва на место зрителя перед твоей картиной, – без промедления ответил Архипыч. – Зритель разный бывает, кому-то и понравится, если за недорого. Но тебе-то что от этого? Тебе же метод нужен, верно? А не идти на поводу у зрителя. Картина живой должна быть. А жизнь это что? Ну… Должен знать.
- Движение, – буркнул Слава неуверенно.
- В точку. А куда это движение направлено? Вон, гляди, лодка под тем берегом, а на берегу костерок, а от него дымок… Чувствуешь завязку? Завязка и есть движение жизни. На мостках баба с ведром. Нарисуй как она бельё полощет, а под тем кустом – рыбачка. Хошь, я сам встану сейчас, чтобы ты масштаб взял. Ну, понял, что надо делать?
От такого перечёта Славка невольно рассмеялся – это уже целая картина получается.
- Ну да, композиция. Но вообще-то я про другое хотел сказать. Или ты не понял, что я смеялся. Ты ж не за картиной пришёл, за этюдом, чтоб состояние уловить, успеть тени схватить, а я тебе бабу с ведром навязываю. Но ежели станешь картину дома писать, то будь любезен и её изобразить, чтобы жизненно было. А по композиции я тебя сейчас научу, что делать. Или ты ещё не закончил свой этюд?
Слава уже понял, что с вечерним этюдом ему не повезло и старика придётся выслушать до конца.   
- Ладно, давай, поделись секретом, – наигранно согласился Слава.
- Да я-то поделюсь, только ты сперва выкинь из себя обиду. – Архипыч ткнул Славу в сплетение и словно за нитку потянул на себя, да так неожиданно, что Слава едва устоял на ногах, как будто лишился опоры. – О, видал, какого червя вытянул, – рассмеялся старик, отбрасывая что-то в сторону. – Ну вот, теперь можешь запоминать, теперь не мешает.
Слава и вправду ощутил лёгкость в дыхании, да и в глазах прояснело.
…- Гляди внимательно на всё, что окружает, – продолжил Архипыч. – Оно хоть и неподвижно, статично, стал быть, но всегда в связи с чем-то другим находится. Вода с берегом, берег с деревьями... Осознай, где центр, главное, и где связи. Посмотри на контуры, какое чувство вызывают, на что похожи. Потом измени точку наблюдения, опустись на землю словно лягушка, картина поменяется. Неба станет больше и, главное, изменится. Ты как плохой кулинар, который в кастрюлю всё что ни попадя кидает. Найди главное, основное, а всё остальное пусть подпевает, и чем меньше предметов, тем лучше. Они же играют меж собой, а когда всего много, игру понять трудно. Погляди как строили на Руси. Любой бугорок учитывали, а где что мешало взгляду, могли даже убрать. Деревья случайные или вот дорога, тропинка, она ведь просто так не протопчется людьми. Всё по красоте делается, а красота откуда берётся? От твоих чувств.
- Так я и выбираю то, что понравилось, и пишу всё как есть.
- Пишешь ты как есть, только тебе в этом проку нет, не учишься ты, качества в себе не воспитываешь. Ты же не просто пишешь, ты в себе умение делать что-то по-новому нарабатываешь, и значит, должен учиться двигать предметы, сперва на картине, а потом и так.
- Как это так? – всполошился Слава. – Что, двигать реку?
- Ну, реку-то вряд ли, а вот человека подвинуть можно. – Архипыч таинственно посмотрел на Славу и прижал указательный палец к губам. – Это по секрету. – Он немного помолчал, давая Славке переварить услышанное, а потом спустился к реке, зачерпнул в ладони воду и сполоснул лицо, потом что-то проговорил негромко, но отчётливо. Слава не хотел быть свидетелем происходящего, понимая, что это очень лично, но кое-что всё же услышал. Старик искренне благодарил реку, и со стороны всё это выглядело нелепо и немного грустно, но в то же время необычно и даже празднично. К этому моменту солнце успело скрыться за горизонтом, но от него словно оторвалось несколько всполохов, точнее угольков. Старик взмахнул рукой, словно поймал один из них, и сунул его за пазуху. Такого Слава совершенно не ожидал, однако, понимая, что имеет дело не с обычным человеком, и даже не с человеком, а с непонятным явлением, он уже по-другому отнёсся к сказанному ранее относительно способности человека манипулировать предметами. Что-то в этом было таинственное и даже волшебное.

Возвращался уже впотьмах. В сумерках деревенская улица выглядит загадочной, можно многое увидеть, оставаясь незамеченным: в окошках свет, во дворах суета, кто-то сидит незаметный в темноте на лавочке у калитки, покуривая цигарку и выдавая себя дымком. Собака гремит цепью и зевает, намекая хозяину о том, что пора бы и спустить её, чтобы побегала и сделала все свои собачьи дела: обнюхать столбы, сделать метки в нужных местах, выследить соседскую собаку и сделать ей выволочку, загнать кошку на забор...
- Что, Слава, много нарисовал? – слышится голос соседа.
- Да так, скромно.
- Смотри, будь начеку, я Тарзана отпустил, где-то носится шельмец. Чтоб не залапал твою картину, он же тебя любит.
- Ага, из-за его любви жена рубаху две недели отмачивала.
- Вот и говорю, полезет прыгать, так ты его сразу этюдником по башке. С ног же собьёт, не глядя. 
- А второго что не отпустил, ему ж обидно.
- Пусть посидит, ему не привыкать. Куснёт ещё ненароком кого, подлая его морда. Они когда вдвоём, то селу караул. Посидит ещё с недельку, ничего ему не будет.
Огонёк погас, на калитке звякнула щеколда, скрипнула входная дверь на крыльце, зажглась лампа на веранде.
… - Ну всё, теперь до утра не жди, пока все заборы не пообсыкает, не появится. Давай, Славка, будь здоров, спокойной ночи.
- И тебе не хворать, Михеич.
На селе по чужим околоткам ночью лучше не ходить, собаки знают кто свой, а кто чужой, и хоть на цепи, всё равно норовят сорваться и покусать. Другое дело, когда идёшь по-своему, они тебя по шагам узнают, а если ещё и кормил когда-то с рук, да с щенком играл, то свой в доску. За забором слышно, как хвост по будке стучит, потому что собака – друг человека, особенно в сельской местности.
У Славы во дворе собаки нет, наверное потому, что охранять особенно нечего. Двор его пуст, только стопка красного кирпича, прижатая к стене, да плоская ванна, приготовленная для летнего душа, до которого руки не дойдут, вот и всё его подворье.
До калитки, можно сказать, дополз. В доме кто-то есть, потому что в окошке, что в сад, горит свет. Догадался, что приехала Арина и чем-то занимается по хозяйству на ночь глядя. Оказалось, что гладила. Ему бы и самому следовало выгладить пододеяльник, но этим Слава с детства не любил заниматься. Глаза жены блеснули слезой, отчего у Славы придавило в горле. Ничего не говоря, обнял за плечи, желая услышать и почувствовать ту, которую любил, и продолжал любить всё это время. Последние годы были не сахар, без работы, без денег и перспектив, и даже без мечтаний. Были времена такие, что жили на одно детское пособие, он – в деревне, она – в райцентре, но оставалось общее – дети.  Жаль, что они быстро становятся взрослыми и однажды вылетают из родительского гнезда. Старшая уехала в столицу в поисках счастья и, кажется, нашла его, младший пока ещё нуждался в родительской заботе, но и его время было не за горами. Деревня ничего не могла дать Саньку, и когда сын помашет рукой, выйдя за околицу, было вопросом времени, а оно, как известно, летит быстро. Казалось, вот только недавно, путаясь под ногами, сын просил рубанок или молоток, потому что нравилось ему столярное дело, нравилось видеть, как стружка закручивается под режущей кромкой, тянуть ржавый гвоздь пассатижами из старой доски. А в этот раз уже и ехать не захотел. Дома и телевизор, и друзья, хотя парень рос добрым и отзывчивым.
Поначалу Слава разволновался, полагая, что жена будет выговаривать за то, что не встретил. Хотя как не встречал? Ждал целый час, пока не выяснилось, что автобуса не будет. Он не стал спрашивать, как Арина добралась, на чём приехала. Наверное, и она не стала бы держать это в секрете, но говорить об этом, почему-то, Слава застеснялся, как-то неловко было, даже стыдно. Жена с дороги, а ему и покормить её нечем.
- Ты не волнуйся, я не голодная, у соседей поужинала, они меня с дороги за стол позвали. Стояла на остановке, автобус ждала, уже уходить собралась, а тут они мимо проезжали, заметили.
- У меня картошка есть и тушёнка, давай сварю, это недолго, – растерянно предложил Слава.
- На ночь не хочу, говорю – сыта я. У тебя-то какой по счёту день, выходить-то когда начнёшь?
Вопрос о выходе из голодовки вполне резонный, поскольку проживать с человеком, который сидит на одной воде, не особо весело. Пусть даже и впроголодь, но делить пищу с близким это радость, а сидеть и жевать в одиночку что за удовольствие. 
Вполне ожидаемый вопрос поставил Славу в тупик, так как не задумывался он, сколько ему ещё пить воду. Вместо этого он почему-то начал рассказывать о последних снах, о том, как жил на далёкой планете, как одним своим дыханием плавил камни, придавая им любые мыслимые и немыслимые формы. Он увлёкся настолько, что даже не заметил, как превратил повествование в рассказ от первого лица и пропустил момент, когда глаза жены снова наполнились слезами. А когда заметил, было уже поздно, она закрыла лицо ладонями. Он обхватил её руками и стал успокаивать. Арина готова была расплакаться.
- Господи, Славка, что мне делать с тобой? Ты живёшь здесь как затворник, не жрёшь ничего, ходишь в рваном, как бродяга. Я там совсем одна, а ты здесь куда-то улетаешь и можешь вообще не вернуться, а у меня даже нормальной работы нет. Мне поговорить не с кем по-человечески. Ты же весной, вот только, две недели проголодал. И вот снова. Ты в зеркало смотрел на себя? Кожа да кости. Я всё понимаю, ты привык, а мне-то что делать?
- Обещаю, это последняя в году. Не сердись, раз взялся за дело, надо довести до конца. Да и посуди сама, какая радость на одного варить. В огороде только-только зелень полезла, я ж всё рассчитал. 
Слёзы высохли. До полночи сидели напротив окна и Слава рассказывал о своей земной жизни, о том, как Арихипыч учил его смотреть на солнце, разбирать тени и работать с композицией.
- Ты и вправду думаешь, что это не простой сон? – неожиданно спросила жена, когда исчерпались все темы.
Слава пожал плечами, всё ещё не понимая, что сам лично думает про эти сны.
…- Мама твоя как-то сказала, что осознанность в снах очень опасна. Завязывай ты с этим.
- Они не совсем сны, понимаешь, мне кажется, что кто-то просто открывает страницы книги, и я их читаю, но это не просто листки бумаги, они живые, понимаешь, в них объём.
- Кто же это тебе такую услугу делает? За какие заслуги?
Слава пожал плечами: – может сам я, из другой жизни, из какого-нибудь прошлого. За миллионы лет. Может там и времени нет. Только вот не могу вспомнить, какая планета к солнцу ближе всего?
- Меркурий, – не раздумывая, ответила Арина, изумлённо посмотрев на мужа и подойдя к окну, словно хотела увидеть эту планету. – Как ты мог там быть, там тысяча градусов жары, это же каждый школьник знает. Там и атмосферы нет никакой.
- Это сейчас нет, а раньше была. Она и по размерам почти как Земля была, и вполне пригодная для жизни. Просто мы другие были, не так устроены, понимаешь... Люди имели другую… Ну, как тебе сказать, основу, что ли, биологию. Мы сейчас из белков состоим, углерода… А тогда состояли из кремния, ну, или кристаллов. 
- По-твоему, люди пришли с Меркурия?
- Мне кажется, были ещё планеты, где жили люди. Думаю, что на Марсе точно были. Я читал где-то об этом.
- Ага… Скажи ещё, что у Толстого. Почему ты веришь всему, что написано? Славка, так нельзя, ведь написать можно что угодно, особенно сегодня, никто ни за что не отвечает. А ты всему веришь.
- Прошу тебя, не сердись. И Толстой здесь ни причём. Я просто принимаю к сведению, а потом пристраиваю к нужному отсеку мозга. И вообще, может это просто сон, и нигде я не был. Будешь сердиться, я не смогу рассказывать. - Немного помолчав Слава вдруг спросил: - А ты про акаши что-нибудь слышала? Говорят, там наша память за миллионы лет.
Арина равнодушно пожала плечами:
- Пошли лучше спать, или… давай я лягу здесь, на диване, а ты можешь лететь на свой Марс или Меркурий.
Слава понял, что Арина играет, он прижал её к себе, втягивая носом запах её густых волос?
– Меркурий подождёт. Сегодня по плану Венера.
- Ты сошёл с ума, Славка, но вообще-то мне Венера нравится.  Арина развернулась лицом и откинула волосы. Кос она давно не заплетала, и сами волосы уже небыли такими длинными, как в молодости, но всё ещё волновали, даже больше – приводили в восторг. – Как тебе идут усы с бородой. Ты похож на французского художника.
- Я и так художник, только ты этого принять не хочешь, – произнёс Слава с грустью в голосе и вглядываясь в тёмные зрачки глаз своей жены. Он понимал, что без этих глаз мир для него терял смысл, но их близость заставляла его не только волноваться, но и быть зависимым.

    Из тетради Славы Боткина.

«Моё первое путешествие.
Это была не наша планета, а что-то более древнее, земли тогда не было. Там было солнце, оно выглядит гораздо больше чем то, которое мы видим с земли, скорее всего, это наше солнце, только расстояние до него намного меньше, поэтому оно кажется таким огромным. Солнце такое же живое существо, как и человек, и все планеты её дети. На этой планете люди умели разговаривать со всем, что их окружало, и с солнцем тоже.
Всё, что там происходило, я видел несколькими способами. Обычно передо мной разворачивался экран, словно мне показывали кино, и кто-то комментировал за кадром. Я слышал голос, и события текли одно за другим, но иногда, втекая в события, я проходил в свои прошлые жизни. Это похоже на матрёшку, где одна находится в другой, и так до бесконечности, и невозможно понять, что чему соответствует, события переплетаются, потому что тебя всё время втаскивает какая-то сила, и лучше не сопротивляться, а просто плыть, и ты становишься частью происходящих событий, и сравнить это ни с чем нельзя, ты просто там. Это может длиться тысячи лет, и все события находятся внутри тебя, как моток ниток, и надо научиться его разматывать. Про матрёшки стоит сказать главное: чем она меньше, тем меньше свободы, и всё становится липким и неподвижным, фигуры в основном плоские, как марионетки, и там много агрессии, любой, направленный на тебя взгляд, это вызов. Двигаться в обратном направлении труднее, но если ты проник в большую матрёшку, то возникает чувство невероятной свободы. Движение приятно всему, что имеет жизнь, это её основной принцип, и там нет никаких снов, только настоящий мир, и интерес ко всему, что окружает. Тогда ты становишься глубже, как сама вселенная. Выход к себе настоящему только такой.
На этой планете я был не таким, как люди на земле, у меня не было потребностей в пище, по желанию я мог менять форму тела и вырастать до огромных размеров, из тела я мог одним лишь желанием рождать красивые многоцветные камни, и делать из них разные предметы, и они могут даже не иметь твёрдости, например, быть музыкой, и когда она звучит, то ты сам становишься её частью, и тоже звучишь. Теперь я знаю, что в каждом человеке звучит музыка, но уметь её слышать дано единицам. В том мире люди нисколько не боятся высокой температуры, потому что их тела – это подвижные кристаллы. Жар на планете происходит от близости солнца, его свет повсюду, от него планета словно в огне, но людям очень комфортно из-за того, что внутри тела происходит всё время движение. Когда я прикасаюсь к камням, они начинают звучать, как струны арфы, или колокол. Я сам могу звучать, даже менять форму тела в такт музыки. Иногда эта музыка остаётся в памяти, и звучит долгое время. На земле такой проникающей музыки не услышишь, но в некоторых мелодиях она угадывается, особенно, если поют старики многоголосьем старинные песни. 
В этих снах прошло так много событий, что кажется, словно проходили годы, я появлялся и исчезал, как будто умирал и рождался, а за это время на земле мой сон длился несколько минут. И как такое может быть, понять невозможно.
Вот я в одиночку блуждаю среди каких-то строений из камня, кем-то построенных очень давно. Это были очень древние места, и память моя что-то сохранила об этом, словно я очень давно бывал здесь, душа от этого поёт грустную мелодию. Когда дотрагиваешься до камней, то в сознании всплывают картины детства, и тело начинает вибрировать, и слышно, как звук волной проходит по поверхности.
Тело, это музыкальный инструмент, и мне не нужны слова, чтобы что-то высказать. Мысль рождается внутри, и когда выходит наружу, соприкасаясь с поверхностью, то превращается в музыку, которую можно передавать на расстояние. Любое слово, которым мы сегодня пользуемся в жизни, – это музыка, но мы не слышим, а значит, теряем божественное наполнение, ведь вначале было слово, а слово не может не звучать. Каждое слово надо произносить сердцем.
Я помню, как за горизонтом, очень далеко, кто-то подхватил мою музыкальную мысль, потом добавил в неё что-то от себя, и снова вернул мне. И так мы играли, словно это был огромный мяч. Во время этой беседы к нам стали присоединяться другие люди, все они были где-то далеко, но мы слышали друг друга, и мы вырастили целую симфонию, и у каждого был свой неповторимый музыкальный инструмент в виде тела. Но, кроме тела, было ещё что-то внутри – мы сами. В нас всё гудело и звенело, и планета радовалась вместе с нами. Мы чувствовали её, как будто были продолжением. Сколько мы играли, я не знаю, наверное, годы, потому что никто не хотел бросать игру, она наполняла нас радостью.
Здесь нет голода, каким мы его знаем на земле, еда повсюду, в солнечных лучах, в том, как нам хорошо чувствовать всё, что вокруг. И оно также внутри, пронизывает бесконечно идущей нитью откуда-то из глубины. Всё, что я чувствую внутри, – это звук. Моё тело твёрдое, но очень подвижное, и не боится жара. На Земле нет такой температуры, разве что в вулканах. Скорее всего, это Меркурий, потому что ближе его к солнцу планет нет. Значит, первым в жизни людей был Меркурий? Но зачем человек поселился в этом месте? И как он туда попал? Откуда взялся? Просто так появиться он не мог. Я помню чувство, как будто я потерянный ребёнок, и ищу свой дом. Но там дома никому не нужны, люди их делали просто из интереса, чтобы почувствовать себя в окружении чего-то большего, побыть внутри, услышать свою мелодию, отражённую от стен. Ребёнок тоже любит сидеть внутри чего либо, как на детской площадке, или в песочнице. Наверное, эта планета – наше детство, и там мы все испытываем детскую радость, несравнимую ни с какой другой радостью. Но если мы строили там дома, значит, срабатывала память прошлого, где люди жили в домах. Значит, мы прилетели из другой галактики, а может, из другой вселенной.
Моя душа устроена так, что когда-то она была большой, но зачем-то разделилась на части. Все части были одновременно в разных людях, на разных планетах, в разное время, но продолжали быть одной душой, и слышать друг друга, потому что у них были связующие нити, эти нити бесконечно длинные, и никогда не рвутся. Поэтому я смог видеть в одном сне разные времена, оставаясь самим собой, и мне снились сны, которые я видел в далёком детстве, но в них я тогда видел события, которые происходили недавно. Это трудно описать, потому что для души нет времени, если она способна поддерживать связь с той, что была в самом начале, перед тем как разделиться.
Помню, как в детстве мы играли в классики на асфальте, кидали битку в одну из клеток расчерченного класса, а затем в неё прыгали, и толкали ногой битку в другую клетку, пока не вылетали из последнего квадрата. Наверное, эта игра была подсказкой о том, как мы в далёком прошлом оказывались на какой-нибудь планете, и мы сами себя туда бросали, словно десант. И что произойдёт, когда люди преодолеют последнюю клетку? Что будет их окружать? Пройти мимо клеток невозможно, и первой в нашей жизни клеткой был Меркурий. Но для чего, чему он мог научить нас? При такой температуре. Наверное, люди там учились чувствовать, и значит, мы где-то успели этому разучиться. Неужели человек такой древний, что забыл о такой важной вещи, как чувства? И никакой первобытной обезьяны не было. Мы чему-то всегда учимся, даже в старости, хотя, и не понимаем многих уроков. Дети в земной жизни тоже учатся, но их чувства намного сильнее, чем у взрослых. Взрослые, скорее наоборот, постепенно забывают чувства, они перестают ими делиться, и живут прошлым, поэтому их плоть быстро увядает. 
Никто из нас не помнит того, что было до рождения. И что было со мной до того, как я оказался на Меркурии? Там мы были словно дети, которых привели за руку в детский сад и оставили. Не думаю, что нас привезли на космическом корабле. Но как-то мы здесь оказались. Значит, где-то во Вселенной есть окно в наш мир, и за его рамой что-то действительно настоящее. Когда мы оказались в этом мире, на нас обрушился свет, и мы забыли прошлое. В этом свете незаметно стали проявляться разные объекты, словно ты выходишь из гипнотического сна, и сначала они как бы эфемерны, а потом сознание превращает их в материальные объекты. Весь секрет в том, что мы не появились, а проявились, как на фотобумаге, только вполне объёмными. Но тогда люди и всё, что их окружает, – проекции чего-то настоящего. Выходит, что наше сознание – это ключ к реальности, к её пониманию, и нахождению в ней, и оно было всегда, оно вечно, а вот реальность, в которой мы живём, похоже, что она не настоящая. В буддизме говорится, что всё есть иллюзия, но когда она захватывает тебя, то ты забываешь о том, кто ты, и веришь всему, что тебя окружает, словно перед тобой экран, и идёт кино.
На той планете мы всему учились впервые, даже рождать детей, но не так, как на земле. Просто создаёшь мыслью внутри себя пространство, и оно заполняется новой душой, а затем вынимаешь её из себя, это похоже на воздушный шар, в который входит часть тебя самого. Примерно так рождается почка на дереве. Душа настолько большая, что от неё не убывает, и все вокруг радуются, что появился новый человек. Сперва он, как ребёнок, не отходит ни на шаг, повторяет всё, что делают вокруг, но постепенно в нём просыпается интерес к тому, что окружает, это наше любопытство, любознательность. Мы все – одна большая семья, потому что в нас одна душа.
На Меркурии никто не знает печали. И музыка жизнерадостная. Никто не умирает. При желании, и с разрешения, каждый может войти в кого-то другого, стать его частью. Так происходит процесс познания, и так происходит расширение души.
Всё, что окружает нас на Меркурии никому не принадлежит, но оно твоё. Здесь мы большие любители строить просто так, по желанию души, но чтобы это желание обязательно могло соединиться с чьим-то другим желанием. Желания тоже могут жить отдельной жизнью, они как продолжение нас, и могут заполнять предметы, которые мы создаём. Дома сначала строили из интереса в них оказаться, и некоторое время там побыть. Внутри уже совсем другое звучание тела, и дома тоже разные, можно построить огромный дом, его форма может меняться в зависимости от настроения, и ты наполняешь его звуком до бесконечности, и он будет звучать очень и очень долго. Кому-то нравится долго находиться внутри дома, там тело возвращается в прежнюю форму.
На Меркурии наши тела способны накапливать солнечный свет, и превращать его в энергию, которая растворяется в клетках тела. С помощью этой энергии мы учились строить и создавать. Материальное можно создавать из ничего, пользуясь тем, что внутри, а там, кроме света и ещё чего-то, больше ничего нет. Внутри всё движется и переходит одно в другое. Затылком можно чувствовать мизинец, и наоборот. Душа может превращаться в тонкие длинные нити, и они могут двигаться на большие расстояния, и соединяться с чем угодно. Это происходит так быстро, что расстояние исчезает. Но эти нити не могут выходить за пределы Меркурия.
Однажды все собрались вместе. Почему-то никто не играл, и все слушали тишину и солнечный ветер. И вдруг кто-то стал говорить внутри нас, это была душа планеты. Она сказала, что нам пора покинуть это место. Никто не желал покидать его, всем нравилось находиться здесь, и делать то, что мы делали. Оказалось, что планета стала уменьшаться, а её атмосфера словно перетекала в Солнце, будто возвращалась туда, откуда пришла. Нам было жаль её, потому что в нас было много её тепла, наши тела были сотканы из её звуков, это были её чувства, которые она нам подарила навсегда. Но планета сказала, что больше дать уже ничего не может, и дальше будет только вредить нашим кристаллическим телам, мы можем потерять всё, что накопили. Мне было жалко терять накопленную радость, когда мы, не переставая, играли друг с другом, и звучали всеми цветами и нотами.
Мы стали строить корабль, словно делали это уже не раз. Каждый из нас стал выращивать внутри себя часть корабля, и эти части соединялись в большие узлы. Мы растили кристаллы, и соединяли их в большие конструкции, они были живыми и послушными нам. Когда-то очень давно мы оказались на этой планете, и никто не помнит, как, но странно, что в нас живёт умение, и, собрав мысли в единую цель, мы вырастили тело корабля.
Когда мы покидали планету, все почувствовали что-то новое внутри, это была грусть. Мы поняли, что это чувство не могло появиться на Меркурии, потому что он был очень радостный. Смутно мы понимали, что Меркурий лишь начало. Но мы прощались не только с Меркурием, но и друг с другом, потому что знали, что, когда снова проснёмся, это будет что-то другое. Но жизнь не остановить».

Он проснулся от неудобного положения, рука Арины лежала под его шеей. В окна уже проникали лучи света, лишая внутреннее пространство дома таинственности: старые кружевные занавески отбрасывали узоры на противоположной стене, высвечивая пожухшие обои. Он долго высвобождал себя от её захвата, благо, что у жены всегда был крепкий сон. За стенами дома отовсюду доносились крики петухов, было очень рано, наверное, около четырёх. Слава протянул руку навстречу световому потоку, падающему от окна, и изумился тому, что рука была прозрачной. Он поймал себя на мысли, что видит сон, в котором ему удалось проснуться, хотя он ничего для этого не делал: всё произошло само собой. Он захотел оказаться вне дома, и в это мгновение тело оторвалось от постели, словно не знало гравитации, и поплыло через окно в сад, минуя стекло. Вокруг повсюду сияла роса, где-то ревели коровы, убеждая его в том, что он в настоящей реальности. В голове возникла путаница, а потом он почувствовал страх за то, что не сможет вернуться обратно. И вдруг произошло странное… Он снова проснулся. Рассветом и не пахло, а в сознании стояла совершенно живая картина его пробуждения. Жены рядом не было, оказывается, она ещё в начале ночи ушла спать за перегородку, и там мирно посапывала. На стуле висела её одежда, за окном едва выделялись контуры деревьев на сером фоне ночного неба. 
«Что же это было?» Он нерешительно поднялся с дивана, прошёл босиком к дверному проёму, заглянул к жене, та спала, как обычно, крепко, и так могла проспать до обеда.
Когда-то, по совету матери, он стал записывать сны, и сейчас ему было чрезвычайно важно записать всё, что произошло, но не событийно, а как восприняла его психика, описывая именно впечатления от деталей. Какие были звуки за окном, запахи, то, как слепило глаза сквозь деревья солнце, и как пыль светилась на фоне солнечных лучей. И вдруг вокруг него начали происходить странные вещи – всё пространство комнаты пришло в движение, после чего его глаза оказались перед стеной, или экраном, внутри которого простирался бесконечный, невероятно красивый пейзаж. Слава уже точно знал, что перед ним очередное сновидение, сон внутри сна, и он уже не помнил какое по счёту и лишь старался сохранить нейтральное отношение к тому, что происходило перед его взором. Экран тут же втянул его внутрь.
Когда снова проснулся, конечности гудели, было и приятно, и страшно от вибрации, пронизывающей всё его тело. Перед глазами всё ещё стояла картина живой и невероятно красивой природы. Взбудораженный до предела, он опять потянулся за тетрадью и сразу стал записывать сюжет сна. На этот раз он был уверен, что проснулся окончательно. Однако сон был настолько объёмным и глубоким с точки зрения времени, что Слава даже не знал с чего начинать, поскольку каждый фрагмент и предмет этого сна связывал его с какой-то историей и событиями, словно содержал в себе целую жизнь. Среди всего многообразия событий и людей выделялся молодой человек, художник, и с ним у Славы оказывалась такая тесная связь, что всё, что происходило с этим человеком, он ощущал в себе как прожитое время. Это был мужчина лет сорока, примерно такой же, как и Слава, он жил среди природы, где было много озёр, окружённых хвойными лесами: возможно, это были кедры. Озёра были основным средством передвижения. Интуиция подсказывала, что это была Америка. Он увидел, как юноша в поисках свободы и желания увидеть мир покидает дом, и ничто не может его удержать от этого желания. Своё наследство, доставшееся по завещанию деда, он отдал сестре: немалые деньги по тем временам – двадцать пять тысяч долларов, а сам отправился на север. Места, в которых он оказался, были настолько красивыми, что в нём проснулось желание всё это отразить в живописи. Отсутствие денег его нисколько не волновало, он был уверен, что когда-то прославится как художник. Некоторое время этот человек жил в городе. У него неплохо получалось рисовать рекламные плакаты, но работа не давала ему того, о чём он мечтал. Он хотел заниматься настоящей живописью и писать с натуры.
Ещё этот художник курил трубку и любил дорогой табак, и не упускал случая блеснуть эрудицией и хорошими манерами. Это был достойный внимания молодой человек, высокий рост выгодно выделял его среди местного населения. Несмотря на то, что почти всё лето он жил среди природы и много путешествовал, он пользовался вниманием у женщин. В холодное время года этот человек жил в мастерской, которую снимал за небольшую плату. Мастерская напоминала обычный большой сарай, но его это нисколько не смущало. Свои картины он мог без сожаления подарить какой-нибудь местной красотке или просто хорошему человеку как знак дружбы. Те люди, с кем он общался, в один голос утверждали, что он нашёл свою особую линию в живописи и что до него никто не смог отразить природу так живо и правдиво.
Озёра и леса окружали его со всех сторон, и чтобы охватить это необъятное пространство, местные использовали катера на паровом ходу. Они курсировали по воде словно челноки, выполняя роль буксира, и могли тянуть за собой иногда сразу по несколько лодок, гружёных пиломатериалом. Лес был повсюду и повсюду стояли лесопильни, на которых работал народ. Другие катера везли  праздную публику, приезжавшую полюбоваться суровыми пейзажами, и главный герой сам работал целое лето на этих лодках, сопровождая туристов в путешествиях по озёрам. Этот бизнес уже набирал популярность среди городских жителей, и многие из аборигенов с удовольствием работали в нём. Благодаря путешествиям художник увидел много интересных и живописных мест, с водопадами и скалами. Если туристы делали остановку, он без промедления раскладывал свой этюдник и писал небольшую картинку, делая себе рекламу. Для того чтобы этюды не пачкались, он изготовил специальный ящик, куда помещалось сразу несколько картонок с этюдами. Бывало их тут же покупали.
Неистово перебирая в памяти события сна, Слава не мог избавиться от чувства, что всё ещё слышит шум раскачивающихся кедров, крики чаек, плеск воды на берегу. Он не понимал, как и для чего ему открылась эта чужая история, наполненная незнакомой красотой и человеческой драмой. Героя звали Том, и так выходило, что у них было много общего. Оба имели пристрастие к живописи, нуждались в деньгах, но выбрали свободу. Некоторые фрагменты этого необычного кино были настолько яркими, что Слава легко мог воспроизвести их как театральную пьесу.
Он запомнил женщину, индеанку необычной внешности, её глаза были ярко-голубыми, она была смуглой, с гладкой кожей лица и тонкими бровями, звали её Хинто. Однажды она пришла к Тому на берег озера, где у него стояла палатка. До этого он часто видел девушку в городке, где она подрабатывала в местной больнице, стирая бельё. Она была очень любознательной, умела читать и могла легко поддержать светский разговор. К живописи она испытывала особый интерес, однако больше её интересовал сам художник. У Хинто был муж, с которым у неё сложились странные отношения, попросту говоря, она ему изменяла. Она всегда знала, чего хочет, и ей было скучно в резервации среди своих соплеменников. С согласия Тома она брала уроки живописи, но на этот раз их отношения зашли слишком далеко. Когда девушка с голубыми глазами, а именно так переводилось её имя, пришла в лагерь, Том работал неподалёку над очередным своим этюдом, как всегда дымя своей трубкой, и по нему Хинто легко могла определить, что её учитель где-то рядом. Она терпеливо ждала, пока он не закончит, отгоняя берёзовыми ветками от себя комаров. Ушла Хинто раним утром, унося с собой, в качестве подарка, свеженаписанный этюд с видом палатки и костра. Через день Том отправился по воде в одно из мест, знаменитое своими высокими скалами. Путь к ним был не близкий, но Том был крепким физически и прекрасно управлял каноэ, поэтому такие переходы его нисколько не пугали, скорее наоборот – воодушевляли. Он уже не раз писал это место и успешно продавал коллекционерам. На озере было ветрено, но Том любил такую погоду.
Берега уже казались узкими полосками, когда он заметил, что его преследуют. По раскраске каноэ было понятно, что им управлял индеец. Несколько лет жизни в этих краях давали Тому повод узнавать любого, кто появлялся в поле его видимости, и вскоре он понял, кто к нему приближается. Его звали Охитека, он был мужем той самой Хинто. Они скупо обменялись приветствиями, после чего Охитека высказал ультиматум Тому, чтобы тот либо забыл его жену, либо уехал с ней подальше от этих мест. Охитека был храбрым и прямолинейным и даже не стал выслушивать возможных оправданий со стороны Тома, по-видимому, хорошо зная о похождениях своей жены.   
- Ты перешёл тропу моей личной жизни, художник, – заявил Охитека, держа своё каноэ на расстоянии, позволяющем слышать.
- Тебе хорошо известен характер твоей жены. Её нельзя что-либо заставить, и я очень ценю её как творческого человека. Тебе надо научиться ценить её желание учиться. Дари ей хорошие книги, и она всегда будет рядом, – ответил без волнения Том, держа свой каяк наравне.
- Я бы согласился с тобой, если бы ты пообещал мне, что забудешь имя моей жены, – ответил Охитека, незаметно приблизившись к Тому.
- Как я могу гарантировать, что твоя жена снова не придёт ко мне. Твоя жена хозяин своих поступков, и это тебе хорошо известно. Да и как я могу прогнать женщину, у которой не ладится с мужем.
- Тогда сделай её своей женой, чтобы никто не думал плохо ни о ней, ни обо мне.
- Она не крещёная, я не могу взять её в жёны, и ты должен это понимать, и давай закончим этот спор. У меня нет повода извиняться перед тобой, потому что между нами нет никакого договора.
- А как же твоя мужская честь? Быть похожим на бездомного кобеля, готового бежать за любой сукой, разве это не похоже на тебя.
- Ты не оставляешь мне выбора.
- У тебя был выбор, но ты его не принял, – уже приблизившись вплотную, произнёс индеец. 
- Последнее слово за тобой, Охитека, если ты жаждешь мести, то это место подходит лучше всего, не правда ли? Тебе стоит распороть брюхо моей лодки, и дело сделано. Иначе для чего ты приготовил свой топор по правую руку от себя.
- За кого ты меня принял, бледнолицый! – закричал Охитека, в то же время подняв своё оружие над головой. – Если моё последнее слово, то пусть за нас решают духи. Вот тебе один конец шеста, а мне другой. Мы будем бороться стоя, и кто кого столкнёт, тот и будет прав. Но учти, если ты окажешься в воде, то уже не сможешь воспользоваться своим каноэ.
- Как и ты, полагаю.
- Конечно. – Охитека поднялся, слегка пошатываясь, и протянул Тому часть шеста, свою половину крепко держа в правой руке. Так они стояли друг против друга некоторое время, как бы примеряясь, и ничего не предпринимали, но постепенно между ними стало нарастать напряжение. Один пытался столкнуть другого, и на первых парах Том одерживал верх, так как был выше ростом и соответственно тяжелее. Но его проблема была в том, что он не знал хитростей, которые были известны противнику, и тот всё время маневрировал, удерживая каноэ ровно под своим весом, в то время как тяжёлому и высокому Тому устоять в вертикальном положении было намного труднее. Его каноэ всё время раскачивался и норовил выскочить из-под ног, чего и добивался Охитека. Когда Том уже буквально повис на шесте, а ноги его всё ещё цеплялись за борт, индеец неожиданно прокричал:
 - Ты всё ещё можешь изменить свою судьбу и прославиться как великий художник. Мне совсем не хочется носить в себе память о твоей нелепой смерти на этом озере!
- Я и так стану великим, – воскликнул Том, из последних сил пытаясь вернуть равновесие. Но индеец был на чеку, он сделал обманное движение, слегка ослабив давление на шест, а затем резко потянул на себя, после чего разжал ладонь. Том потерял равновесие и вместе с шестом повалился в ледяную воду. Первые мгновения он ничего не почувствовал и попытался ухватиться за борт своей каноэ, но Охитека опередил его, сильно оттолкнув лодку.
- У нас был договор, каноэ ты не сможешь воспользоваться. И винить меня в своей неудаче у тебя нет причин. Если тебе удастся доплыть до берега, то мне, конечно, несдобровать, но будь как будет. - Охитека догнал пустое каноэ, и привязав к корме своего, вскоре исчез из виду.
Это было последнее, что запомнил Слава из увиденного сна, и первые секунды пробуждения его тело трясло от проникающего холода, словно на озере был именно он, а не те двое.
Отложив тетрадь, он долго сидел напротив окна, судорожно цепляясь за обрывки чужой истории, жалея лишь о том, что был всего лишь свидетелем и не смог в ней ничего изменить, потому что хорошо понимал, чем она должна была закончиться.
Жена всё ещё спала в своём закутке за перегородкой. Он залил холодной водой пшено и поставил вариться кашу, сделав огонь как можно меньше, чтобы она напарилась. Потом он ещё раз пересмотрел написанный текст, понять который кому-то другому было невозможно, и поставил в начале – художник.
Пока жена спала, Слава занялся наведением порядка. Нельзя сказать, что всё было запущено, но кое-что требовало внимания, например калитка, висевшая на одном навесе, или крапива, вдоль тропинки, ведущей к туалету. Везде нужны были его руки, а их было всего две: деревня не прощает одиночества, но сдаваться он не собирался.
Фляга для воды была пустой, надо было идти за водой. Вооружившись двумя пластиковыми канистрами, которые точнёхонько укладывались в рюкзак, Слава держал путь на родник. Воду можно было набрать и в колодце, до которого было в пять раз ближе, но разве можно было сравнивать воду из колодца с родниковой, к тому же Арина любила ключевую воду, особенно только что принесённую. За деревней он скинул кроссовки и пошёл босиком по накатанной просёлочной дороге. Некошеное поле незаметно заросло молодым сосняком, и такая картина наблюдалась всюду: никто не сеял и не пахал и, естественно, не косил. Может поэтому травы благоухали цветами. Это время Слава называл одним словом – разнотравье, и не ленился срывать и сушить, когда попадалась нужная целебная трава, например пустырник или иван-чай.
До ключа было не близко, и пока он шёл, набрал большой букет полевых цветов. Само собой возникло желание написать, и на обратном пути он размышлял о будущей композиции. Если просто цветы в крынке, то это скучно, а если среди деревенской утвари, то банально. Вернувшись с родника, у него возникла идея просто поставить кувшин с цветами рядом со спящей Ариной, и чтобы в композицию попадало растворённое окно с видом на яблоневый сад. Конечно, изобразить женскую голову для него было не просто без дополнительных набросков, но тут выручала техника. Первым делом он сделал на фотоаппарат несколько кадров спящей жены, потом аккуратно, чтобы не разбудить её, приставил к изголовью табуретку с цветами.
Когда Арина проснулась, почти весь холст был закрыт краской, быть может не совсем так, как задумывал, но что-то лёгкое и ненавязчивое ему поймать удалось. В работе использовал имприматуру, заливая поверхность холста большими пятнами, а после нанося широкими мазками детали, стараясь не погружаться в мелочи. Такая техника требовала максимальной точности в рисунке, ну и везения, потому что править иногда оказывалось в ущерб выразительности и свежести. Когда работал, Арина лежала неподвижно и о чём-то думала, уставившись в одну точку, казалось, что она ещё не проснулась. Потом пожаловалась, что устала лежать неподвижно и вообще.   
Слава работал быстро, не смешивая краски и используя чистые цвета. Он старался передать яркость светового потока, идущего от окна, и на нытьё жены не обращал внимания.
- Потерпи, дорогая, ещё десять минут, осталось лицо доделать, и ты свободна как ветер. 
- А я что делаю, терплю. Но и ты пойми, я же не могу до обеда лежать, и мне кое-куда надо.
- А я тебе историю расскажу. 
- Опять про Марс?
- Нет, про художника.
– Как тебе удаётся? Мне вообще ничего не снится, только шум моря слышу и больше ничего.
- История про художника, который жил на Аляске или где-то в Америке, на севере.
- Почему ты так решил?
- Пожалуйста, не шевелись, руку верни на место. Вот так. Потому что там были индейцы.
- Плясали вокруг костра?
- Да нет, там на каяках плавают. Одна там девушка была, она к художнику приходила брать уроки живописи…
- Ну и, конечно, у них был роман.
- Типа того. Ну ещё минуту, Арина, потерпи. А ещё он получил хорошее наследство от деда, не знаю, сколько-то тысяч, и всё отдал сестре, а сам уехал на север, в дикую природу, чтобы много путешествовать. Представляешь…Там такие водопады… Скалы… На них кедры раскачиваются. Я до сих пор слышу их скрип. Озёра и ветер, как в кино, только в кино запах не ощущаешь, а здесь он прям тебя с ног сшибает. У меня до сих пор в теле этот холод.
- Не знаю, Славка… ты так рассказываешь… У меня даже мурашки по телу побежали. А помнишь, ты собирался на Аляску с художниками. И вам визы не дали. Может картин насмотрелся, ну и вылезло в ответ. Всё, я больше не могу, а ты как хочешь.   
Поднявшись, Арина молча разглядывала этюд, в котором хорошо угадывался контур её рассыпанных по подушке волос и откинутая рука с обнажённым плечом. На цветы, казалось, она и не смотрела.
- Ты сто лет не рисовал меня, – сказала она уже за столом. – Помню, как часами позировала тебе перед просмотром, на втором курсе, кажется. Помнишь? И потом этот портрет прямо с просмотра украли.
- Это было на третьем курсе, и его не украли, а забрали в фонд, – смущенно поправил Слава.
- Ты сказал, что украли.
- Слава пожал плечами. – Может не хотел расстраивать тебя.
- Ну да…  Ты свой холст расходовал, краски, время, а его взяли и забрали.
Слава углубился в события двадцатилетней давности, невольно вспоминая своё негодование и одновременно чувство гордости за то, что его работу отметили таким образом. Отбирать с просмотра лучшие работы была традиция на факультете, и для каждого студента было за честь, если его работу забирали в фонд. Но в тот раз Слава впервые пожалел, что выставил работу на просмотр. Она была вне программы, как бы домашней, но у него не хватало работ по вечернему рисунку. Арина позировала с дочкой на руках, поэтому тот портрет был особенно дорог ему. Когда просмотр закончился, он пошёл в деканат с просьбой вернуть ему работу, однако портрет ему не отдали, сказав, что если он будет работать, то напишет ещё, а этот будет храниться в фонде и на нём будут учиться другие студенты. Конечно, за пять лет учёбы он написал немало достойных работ, в том числе и портретов, но этот был особенным.
Спор вокруг старого портрета неожиданно натолкнул на странную, но очень интересную мысль о том, что в течение жизни человек больше теряет, если говорить о вещах материальных, однако если бы все вещи, которые возникали вокруг человека, оставались рядом, то ему невозможно было бы видеть будущее через них и скорее всего не захотелось бы создавать что-то новое. И выходило так, что преподаватели тогда были правы. И была ещё мысль, что каждая утраченная вещь рождала чувства, иногда горести и обиды, иногда равнодушия, а иногда удовлетворения и радости, давая импульс на создание чего-то более сложного.
День незаметно пролетел, и когда наступил вечер, сидя перед окном в сад, Арина сказала:
- Я думаю, нам надо продать дом. Это ведь неправильно, ты сидишь здесь, мы там…
Разговор о продаже дома начинался уже не раз, и Слава знал, что всё зависит от его решения. Он понимал, что жена права, её план был очень простой – продать дом и квартиру в посёлке и купить жильё в городе. Каким могло быть это жильё, он догадывался: в лучшем случае это была комната с подселением или коммуналка где-нибудь на окраине, в промзоне. Но Арину это не смущало, как и то, что ни о какой живописи в таких условиях не могло быть и речи. Не зная, что ответить жене, и понимая, что когда-то этот вопрос придётся решать, он притянул жену к себе. – Давай не будем торопиться, ты же видишь, что с ценами происходит. А наша развалина ещё сто лет простоит. Мне бы её в порядок привести. Я вот подумал… А что если обои содрать со стен. Представляешь, чистые кругленькие брёвна. И печку перебрать, отштукатурить, а потом расписать под старину. Совсем другая цена будет. Разве нет?
Они, как всегда, начали спорить. Ему было жалко дом, ей уходящее время и возможности для сына, которому, как не крути, был нужен город, а там и спортивные секции, музыкальные школы, и магазины. Потом она припомнила, как когда-то не хотела уезжать из Столбового, где была вся родня, родные места, но Слава настоял и забрал её в город. Теперь всё было наоборот, она тянула его из деревни, а он сопротивлялся. Он попросил подождать до осени, чтобы собрать работы для персональной выставки, которую планировал провести в Москве. Один из покупателей обещал ему всё устроить, работ хватало, оставалось только упаковать и погрузить. Но дата, как всегда, отодвигалась на месяц, а потом ещё и ещё. Конечно, договор оставался в силе и надо было просто ждать и продолжать работать.
Их разговор прервал сигнал соседского автомобиля, и Арина засобиралась. Они молча и сухо обнялись, и она уехала, оставив его в размышлениях о том, как жить дальше и ради чего. До этого он иногда думал о смысле жизни, и ответ сводился к трём прописным истинам, что надо построить дом, посадить дерево и воспитать сына. В каком-то смысле всё это он сделал, но главный вопрос оставался без ответа – для чего. Пока он искал в своей голове ответ, в окно постучали.
Дом его, как и большинство старых воютинских домом, выходил фасадом прямо на улицу, и все его три окна, украшенные резными наличниками, были доступны, и всякий прохожий мог постучать в любое из окошек.
Это был Архипыч. Неожиданное появление колдуна настолько удивило Славу, что все его думы о смысле жизни в одно мгновение улетучились. Выйдя за калитку, он увидел старика, сидящего на лавочке.
- Славка, у тебя фонарик есть? Мощный.
- Найдётся, – равнодушно ответил Слава, проверяя карманы, словно фонарик был в одном из них.
- А ты комаров не шибко боишься? – продолжал вечерний опрос Архипыч, внимательно разглядывая Славкину одежду.
- Чего их бояться? Они маленькие, я большой, – нашёл что сказать Слава, в свою очередь тоже рассматривая старика, одетого во все чёрное.
- Это мне подходит. Ты браконьерил когда-нибудь? Мне браконьер нужен, опытный, по-нашему ватажчик.
- А что, в Воютино все ватажники перевелись? – В памяти всплыли образы столбовских мужиков, природных добытчиков, где вряд ли бы нашёлся кто-то без ружья в доме, не имевший сетки или остроги и ещё уймы всякого такого, за что человека можно было бы назвать браконьером и осудить при случае. Половину этого контингента Слава знал лично как родственников жены и не раз принимал участие в этом самом браконьерстве – ловил в местных речках рыбу всякими запрещёнными способами, охотился на зверя, пилил лес, в общем, жил так, как жили все остальные.
Архипыч приглушённо рассмеялся, одновременно осматриваясь по сторонам: – Не ватажник, а ватажчик. Пойдёшь со мной по Оке? В ночь. Сетку ставить будем. Улов пополам поделим.
- Можно, – спокойно согласился Слава, пожимая плечами, как бы не видя причин, чтобы отказаться.  – Погоди, оденусь получше, да воду возьму.
- Вода-то зачем, на реке же будем? – словно пошутил Архипыч. – В Оке вода чистая, я всю жизнь пью её.
- Издеваешься? 
- С какой стати? 
- Ладно, пошли, подожди, фонарик возьму.
Через пять минут они шагали в сторону реки, улица была безлюдной, кое-где горел свет на верандах, в тёмных окнах угадывались экраны телевизоров; деревня смотрела Санту Барбару, или что-то в этом роде.
Они спустились с высокого берега и пошли к кустам, где в темноте тенистых ив никак нельзя было разглядеть плавсредство – небольшую плоскодонку. Там же в кустах были припрятаны вёсла и сетка. Они тихо погрузились в лодку. Архипыч бесшумно оттолкнулся шестом, потом аккуратно и бесшумно вставил вёсла в уключины и жестами, без слов, дал Славе понять, куда надо грести. На реке стояла гробовая тишина, и если бы не журчание воды под кормой, можно было подумать, что лодка замерла. Но они двигались немного против течения и определённо к противоположному берегу. Когда его контуры стали различаться до того, что можно было разглядеть отражения в воде, Архипыч, всё это время молчавший, стал проверять шестом глубину. Теперь уже противоположный берег, где раскинулось Воютино, казался одной сплошной тёмной полосой, кое-где горели огоньки, отдалённо слышался лай собак, в общем, как и должно было быть в деревне ночью.
- Ты породы рыб какие знаешь? – неожиданно спросил Архипыч, делая паузу в своей работе. – Сам-то рыбак или как придётся?
Слава пожал плечами, даже не зная, что сказать. – Наверное нет.
- То-то и видать, что нет. А ещё на Амуре жил.
- А ты рыбак? – в свою очередь спросил Слава, немного уязвлённый. Архипыч приглушённо рассмеялся, блеснув в темноте ровными зубами. – А как же… В здешних местах рыба всегда ценилась. Жить на реке и не иметь дела с рыбой… такого не представлю. Тебе в Воютино любой малец скажет, что рыбак. Ты на зорьке утренней приди на реку, увидишь.
- Да бывал я на зорьке и не раз.
- Э не… Ты про своё толкуешь, как медведь про мёд, а ты с удочкой приди, чтоб скрытно, с затаённым ожиданием удачи. Бывало, придёшь спозаранку, думаешь, ну всё, я первый. Глядь, а изо всех кустов удочки торчат. А раньше-то и подавно, не протолкнуться. Рыба сама в сетки лезла, сколько её было. Ты же с Амура приехал, верно. И что там за рыба? Карась да щука? Нет, скажешь ты и начнёшь перечислять. Где рыба первого сорта, где второго, а где и высшего. А ты думаешь у нас по-другому? Ока, конечно, не шире Амура, но рыбой богата была. Ну ка, расскажи, что знаешь? Как у вас там дело обстоит с рыбой.
Слава насупился, а затем задумался, потому что сказать особенно было нечего.
- Калуга.
- Слыхал, слыхал про такую. А сам-то ловил? Или по рассказам…
Слава погрустнел, потом вспомнил про путину в низовьях Амура, во время которой они студентами ловили кету. Это было на пленере, и от этих ночных рыбалок у него остались самые яркие воспоминания.
- Не мучай ты меня, какой из меня рыбак? Я тайгу люблю. Лучше сам расскажи.
- Тайгу люблю… – передразнил Архипыч. – Любить надо всё, с чем имеешь дело. Тебе жизнь не для мечтаний даётся, а для общения с тем, что окружает в данную минуту. Ладно, слушай. – Архипыч ненадолго ушёл в себя, хотя взгляд его блуждал где-то в глади воды, выискивая что-то своё, потом размеренно заговорил. – Ты пойми важную вещь, Вячеслав… То, чем живёт человек, им и является. Не в прямом конечно смысле, но так и есть, косвенно. Будешь ты корзины плести у себя во дворе, стало быть, ты человек ремесла, склонный к оседлости, и никакие путешествия тебе не нужны, и для человека иного рода занятий ты будешь неинтересным, даже опасным. Поэтому ты как явление в нашем Воютино непонятен, рыба тебя не интересует, скотину ты не держишь, огород твой курам на смех, да и рисуешь не понять что. Понял мою мысль?
- Чтобы приняли, надо вжиться? С волками жить, по волчьи выть.
- Ну, тут ты по форме преувеличил, конечно, но по содержанию вроде того. Однако не думай, что место тебе сразу и откроют. Никогда такого не будет, пока ты упрямства не проявишь. Ну, или роднёй не станешь кому из местных. Ты представь, что Воютину нашему сотни лет, и повидала она много всего, а капнуть жителя на предмет истории, то могут такого поведать… Ты на дома наши глянь, какое в них великолепие, а представь, что внутри… И также про людей можно сказать. В них-то самая ценность и есть. А ты всё стороной, мимо, со своим этюдником. Нет в этом красоты, хоть и ищешь ты её повсюду. Она, брат, в сердце человеческом живёт, в людях, точнее, через них она в наш мир проливается. И через тебя, конечно, тоже, ты же художник, как никак, но ручеёк её больно слабенький, незаметный. Ну вот… А про рыбу тебе у нас любой такого расскажет. Даже малец. А как оно раньше было, это целая наука.  Ты вот подумай правильно… Мы с тобой сейчас сетку закинем, а в неё потом рыба попадёт, а может и не попадёт, никто не знает наверняка, и положим, начнётся непогода, к примеру снег, а такое бывало не раз. И какие твои действия? Руки в сосульки, ветром сдувает с лодки, волны выше бортов, а сеть с рыбой, её не бросишь. Это же твой заработок, пропитание. И рядом твои дружки, готовые за тебя в воду и огонь, и перед ними упасть в грязь лицом никак нельзя. Понял, о чём я?
- Наверное, – пожал плечами Слава. – Ко всему надо относиться серьёзно, так что ли?
- Верно, но не всё это. Чем бы ни занимался, изучи, чтобы не оказаться в прогаре. Поэтому я тебя спросил, что ты знаешь о рыбе. Ты же сейчас в ватажчики записался. А раз так, то мотай на ус. Потом картину напишешь. У нас же как говаривали… В России то не стол, если на нём нет рыбы. А какая самая ценная, знаешь?
- Осётр?
- Ну, хватил. Хотя на богатом столе почему нет. А если попроще… Это, парень, стерлядь. Она хоть и не велика размером, но товарный вид имеет на все сто. А вкус её… Ни с какой рыбой не сравнить. Её у нас за красную рыбу считали, но, однако, не всегда. Было время, когда её ловили и выбрасывали, потому как не знали, что это за чудо-юдо такое. Ведь не было когда-то её в Оке и вдруг появилась. А когда распробовали, то быстро настропалили все главные снасти на её лов. А какие снасти, можешь сказать?
Слава привычно пожал плечами, но внутри ощутил интерес от рассказа старика, а тот лишь махнул рукой.
- Эх ты… Стерлядь рыба донная, и на неё у каждого рыбака обязано быть не меньше полусотни донок, а к ним и наживка для крючка. Это, брат, наука. А теперь смекни, что только младенец не ловил рыбу в Воютино, и у каждого на стерлядь была своя особая задача. Так-то. Ну а за стерлядью какая, сможешь сказать?
Слава напряг память, но там, как на грех, было пусто. – Может сазан?
- Такие здесь не плавают. Вторая по качеству это судак, ну и окунь, если крупный, тоже цену имеет, их тоже к первому сорту относили или даже, к высшему. А скажем, сом, лещ, щука или налим, жерех, ну или тот же окунь, только мелкий, или судачок… Эту уже ко второй категории относили. Но спрос и на них был хороший.
- А третий сорт был?
- А как же… Плотва, например, ёрш, густера… А ещё синец, клень, чохонь, скозобец… Слыхал про такие? А ещё язь, шереспер, верховодка, да ещё согобля-кусака. Да это не всё, что-то наверняка позабыл. Наши места когда-то рыбой славились, все сёла ею промышляли и округу кормили. Стерлядь, конечно, более всего ценили, эту поштучно продавали, а ловили знаешь сколько? За сезон по несколько тысяч, это только в нашем Воютино. Теперь понял, где мы с тобой? В истории. Рыба нынче, конечно, не та, что раньше. Но на уху, думаю, поймаем. И на стерлядь как-нибудь выйдем, уха-то из неё королевская.
Комаров, на удивление, не было, но ниоткуда прилетали не то стрекозы, не то мотыльки и, словно сговорившись, метили в глаза. Вся поверхность воды просто кишела этими крылатыми самоубийцами.
Они зашли в неширокую протоку, скорее всего старицу, какими низина была изрезана на многие километры. Села уже слышно не было, и какое-то время Архипыч просто стоял и слушал, давая понять, что рядом вполне могли таиться другие браконьеры, а того хуже – рыбнадзоры.
- Одни кажись, – прошептал старик, доставая из-под банки холщовый мешок, такой же тёмный, как и его одежда. – Гляди что творится, хоть рот не открывай, сколько поналетело живности крылатой. Вот рыбе-то праздник, – не скрывая удивления, произнёс старик, чьи движения и скорость работы с сеткой только поражали. Сидя на корме, он вытягивал из мешка сетку трёхрядку, прозванную в народе путанкой, и тут же топил в воде. Сетка была необычная, с большими кольцами из железной проволоки вместо грузил, которые, по словам Арихипыча, не путались в ячейках, поплавки же, наоборот, были настолько маленькими, что тонули, делая сетку незаметной со стороны. Когда всю её размотали, то на конец верёвки привязали обычную пластиковую бутылку, по которой можно было сетку найти.
- Ну что, паря, не замёрз ещё? Может тебе для сугреву принять? У меня есть по такому случаю. Ах да, ты же в великом посте. Ну, слава богу. И меня не тянет. А ночь-то как хороша, не иначе к улову. Завтра уху будем варить.
Слава вспомнил любимую поговорку столбовских браконьеров. И звучала она так – ещё на курок не нажал, а уже мясо в мешки укладывает. Он поделился ею с Архипычем. Тот какое-то время молчал, потом заливисто рассмеялся. – Ну, Славка… Сказанул так сказанул, не в бровь, а в глаз. С меня причитается.
Некоторое время стояли в тишине, потом Архипыч указал в темноту и тихо произнёс: – о, слыхал вода заходила. Думаешь это рыба? Не соглашусь.
- А что? – спросил Слава равнодушно.
- Ты русалок когда-нибудь видел? – в полголоса спросил старик, вглядываясь в темноту.
- Ты о чём? – Слава откровенно не понял суть вопроса, посчитав, что Архипыч перепутал слова или просто шутит, но старик был серьёзен. От этой серьёзности Слава почувствовал озноб на спине. Берег находился рядом, тёмный и загадочный, и что он мог в себе скрывать, было одному богу известно. Догадавшись об этих мыслях, старик ухмыльнулся, но ухмылка эта вызвала ещё больше тревоги.
- В моём детстве русалок видели все, – так же тихо произнёс Архипыч, осматривая воду подле бортов. Лодка незаметно наполнялась водой, и Слава механически вычерпывал её небольшой плоской посудиной, навроде сковородки, но вода не убывала. Одно успокаивало, что ветра не было, да и берег был совсем рядом, хотя вид его вызывал одну только тревогу и волнение.
… - А мы любили сюда плавать, – словно считал мысли Архипыч. – Ещё до войны, помню, плывём с брательником на лодке, а под кустом девка в воде сидит и на нас смотрит, а мы на неё. – Голос старика перешёл на приглушённый, почти не слышный, вызвав у Славы неподдельное волнение. Он хотел возмутиться, но не посмел, потому что на шутку это совсем не походило.
… - Я братухе говорю, а у самого-то комок в горле. Не смотри на неё, дурак, запомнит тебя, потом подкараулит и заберёт. Тот рассмеялся и рукой ей помахал. Через год утонул Антоха, так и не нашли.
- Как он утонул? 
- Обычно, под лёд провалился.
- А ещё братья у тебя были? – спросил Слава, желая как-то изменить ход разговора.
- Ещё двое было. И сестра, Нюра, младшая, сводная она у нас, отец у неё другой.
- Жива?
- Ну а как же, жива, слава богу, в Муроме, внуков нянчит.
- А братья? – Что-то подсказывало Славе, что Архипыч пережил их и не шибко охота делиться этим обстоятельством, но спросить всё же следовало.
- Война их забрала, один я уцелел. Говорят, сухим из воды, вот это про меня – ни царапинки, ни отметинки. 
Тихонечко шли вдоль берега, и когда он исчез в темноте, резко повернули направо, выйдя из старицы в большой поворот, где уже было заметно течение, и тогда Архипыч стал делать странную вещь: сперва он забросил снасть с дохлой птицей, вроде дятла, а потом стал несильно колотить по воде небольшим металлическим шестком, слегка согнутым посредине и расплющенным на конце вроде лопатки.
- И кого мы так должны поймать? – недоумевая спросил Слава, оглядываясь по сторонам. Ни огоньков вокруг, ни даже противоположного берега из-за тумана видно не было, и хоть воды в лодке больше не становилось, уверенности в своей безопасности у него не прибавлялось.
- Смекай. Ты же вроде как браконьер, должен догадаться. Держи ровно, и воду не забывай вычерпывать. А то и вправду потонем с тобой. Тут глубина-то приличная, яма, рыба здесь зимовать любит.
- На сома, что ли? – догадался Слава. – Не пойму, для чего эта штуковина.
- Эта штуковина называется квок. На Дону только ей сома и ловят. А чем наша Ока хуже. У нас тоже сомы плавают будь здоров.
С минуту сидели в тишине, Архипыч в одной руке держал снасть, другой мерно поколачивал своим приспособлением по воде. Неожиданно за поводок потянуло, да так сильно, что лодку повело в сторону. Глаза Архипыча метнулись по сторонам, и весь он преобразился, выдавая недюжинное напряжение.
- Ну вот, а ты говоришь. Бросай вёсла. Там за спиной багорик, будешь цеплять, не знаю, что там, сом, кому ж ещё. Свети, свети, увидишь морду, поддевай за жабру и смотри держи крепко, у багра петли нет, так что не выпусти, древко-то сухое. Ладонь смочи, когда зацепишь, уже не до того будет. Но как ты сказал знатно – курки ещё не нажали. Вот тебе и курки.
…Архипыч медленно подтягивал шнур, пальцы его успели побелеть.
- Водяного что ли подцепили? Гляди как тянет, не утопил бы нас с тобой.
При свете фонаря из воды наконец-то стало появляться то, что вызвало у Славы оторопь: сначала вода под лодкой пришла в движение, затем он увидел две тонкие змеи или что-то очень похожее на них. Каждая длиною с полметра, как ему показалось, а после два пятна светящихся глаз. Это был сом, и его длинные усы Слава принял за змей. Спина его вышла на поверхность, отливаясь в свете фонарика, словно политая маслом. 
- Давай, Слава, не медли, цепляй его под жабру, иначе он выплюнет наживу или шнур порвёт. 
Через секунду это и произошло: сом открыл пасть и, обнажив ряды мелких зубов, буквально выплюнул наживку, при этом ещё некоторое время лежал на поверхности, как будто рассматривая тех, кто вытянул его из глубины.
- Ну что же ты! Растяпа! – поднявши руки, воскликнул Архипыч. – Чего не багрил? Был же наш.
Лодка закачалась так, что Слава едва не выпал за борт, от сома осталась лишь воронка на воде. Несколько минут сидели в тишине, переваривая произошедшее.
- Ну и куда бы мы с таким людоедом, – заговорил Слава, наконец-то придя в себя и по инерции всё ещё высвечивая место, где только что плавал сом. – Он же утопил бы нас в этой оморочке.
Архипыч молча смотрел в темноту воды, механически наматывая снасть на деревянную рогульку:
- Ну да… Не по Сеньке, стало быть, шапка. Оно, конечно, верно, но всё-таки жаль. Однако, сколь живу, а такого не видал. Как думаешь, килограммов полста в нём было?
- Ты держал, тебе виднее. Пол сотни вряд ли, хотя здоровый.
- А ты говоришь курки. Давай к берегу. Надо бы дух перевести и воду вычерпать. И то правда, что утонуть с этой чертягой плёвое дело. Ладно, пусть поплавает ещё, будем знать, что таковой имеется, на будущее. А мы сейчас костерок соорудим, у меня к тому котелок припасён, чаёк согреем. Ночь-то какая безлунная. Всё равно сетку ждать до утра придётся, а там самое интересное начинается. Или ты опять про мешки с мясом скажешь?
Слава, не сдерживая улыбки, молча подгрёб к песчаному берегу, где словно кем-то приготовленные торчали колья для костра.   
…-Гляди, кто-то нам место приготовил, – засуетился старик, зачерпывая котелком. 
- Не боишься с реки?
- Всю жизнь пью, чего её бояться. Не та, конечно, вода нынче по вкусу, да другой реки нет. Поймут когда-нибудь, что вода самое ценное на земле, да поздно будет. 
Костёр быстро запылал, словно кто-то полил его специальной жидкостью. На самом деле секрет был простой – береста, которую Архипыч держал в особом пакете. Слава удивлялся проворности Архипыча и в то же время точности его действий, без суеты и с правильными словами. Когда в котелке забулькала вода, нашлись и две эмалированные кружки, закопчённые, с побитой на краях эмалью, но с хорошим объёмом, чтобы налить раз и, не вставая, напиться на всю ночь.
- Погоди, не сыпь, мне просто кипятка, – попросил Слава, когда Архипыч собрался засыпать чай в котелок.
- А чего же? Для бодрости-то в самый раз. Кружечку опрокинешь и хорошо. До утренней зорьки ещё сколько ждать. Или тебе на работу завтра? – Архипыч стал внимательнее разглядывать Славу. – Показалось мне или нет, ты вроде как постишься. Глаза ясные и в словах теплота, а движения замедленные. Такое только во время поста бывает. Угадал?
- Почти.
- Ну ка, разъясни. 
- У меня двадцать второй день оздоровительного голодания. Только воду пью. Больше ничего.
- Это что значит, вся рыба моя? – воскликнул Архипыч, хлопая себя по коленкам. – Но чай-то тебе можно, наверное?
- Только воду.
- Ну, даёшь. Голодом значит лечишься. А от какой болезни, если не секрет.
- Ни от какой, просто не ем, когда хочу, – без всякого удовольствия пояснил Слава.
- Ага. Но это лучше, чем есть, когда не хочешь. Ну и как, помогает? Да можешь не отвечать, вижу, что ты дока в этом деле. И давно этим занимаешься?
- С молодости.
- Ну, ну… А скажи, вот когда я постился по разным церковным уставам, это когда помоложе был, то мне шибко живые сны приходили, сказочные, прям скажем. У тебя такое происходит?
- Случается.
- Ну, правильно. А скажи тогда ещё. Мы же не часто общаемся, но заметил, как ты дышишь, а точнее, почти не дышишь. Это зачем?
Славу немало удивила наблюдательность старика, однако скрывать он не стал: – Это прана. Специальное дыхание.
- Это что такое? Это ты ей дышишь и тебе хватает? Вместо еды, значит?
- Ну, как тебе объяснить… Просто задерживаю дыхание на выдохе, а потом делаю короткий вдох и медленно выдыхаю.
- Всё понял. Но удивил, удивил, Славка.
Сидели молча, Архипыч допивал уже третью кружку чая вприкуску с пряником. Пили маленькими глотками, потому что было горячо.
- Скажи, Архипыч, ты про русалку сочинил?
Старик немного помолчал, наверное, обдумывая ответ или придумывая новую историю.
- Ты вот сейчас много вокруг себя видишь? Что ты видишь в тех кустах? Ничего, темноту? Подумай, насколько узкий твой коридор восприятия. Собака и та слышит во сто раз лучше. А та глупая по природе. Это я не к тому, чтобы ущемить тебя. В воде кроме рыб, знаешь, ещё сколько живности обитает… А возьми океан… Ты же в институте учился на художника, значит и мифы изучал. Про кентавров… Всяких там сирен, крылатых коней… Великанов. Откуда всё это? Как думаешь?
- Так это ж, мифы, сочинительство народное.
- Ну да, скажи ещё от темноты и безграмотности. Ты же на сказках вырос, не так ли? А их знаешь сколько… Книг одних десятки написано, и кроме книг ещё столько же. Ну пусть что-то придумали от страху или радости, но в целом такое вряд ли придумаешь. Это по наследству передаётся, из рук в руки, из уст в уста. Всё ведь из жизни брали, тысячи лет собирали. Ты видал узоры на наших избах? Это, по-твоему, тоже от безграмотности. А какие на платьях у баб наших были орнаменты. А ведь по ним рассказ написать можно, это ведь язык тайный. А хороводы какие водили… И на каждый праздник свой особый хоровод, и в каждом свой порядок и красота. По праздникам девки так вырядятся, тебе даже в музее такое не покажут. 
Слова старика немного задели Славкино самолюбие, как никак высшее образование, а тут местный собиратель традиций с ярлыком колдуна. Однако двадцать дней без еды оказались не зря, потому что ум его как бы оставался чистым и всё воспринял так, как надо, без гордыни и самомнения.
- А ты расскажи.
- Что тебе рассказать? Я много чего повидал в жизни. Если истории всякие деревенские, то это как сплетни, их голова не держит, если только не то, что сам пережил, да и то всё выгорело. А про давние времена могу, но там не всякому место, потому как наше прошлое сокровенно. Тебя что интересует?
Слава пожал плечами, осмысливая предложение старика и его последнее замечание относительно того, что прошлое свято.
- Да хоть про русалок.
- Ну, эт можно. Тогда сперва ещё кипяточку, под язык, чтоб теплее было на душе. Ага. Ещё и горячий от огня. Огонь ведь первый в этом мире появился, а после вода. Отчего мы здесь огнём жили, но не простым, а небесным. Светом его называли, и с этим светом в сердцах люди пребывали, несли его внутри себя по миру в разные стороны Земли, и вся культура человеческая от тех людей пошла. Нам тоже кое-что осталось от них. Да не кое-что, а много чего. Людей тех данками называли. Помнишь, у Горького в рассказе. Старая цыганка о человеке говорила, который своим сердцем вывел людей из дремучего леса. А до того люди бродили впотьмах и жили как звери, потому что из лесу выйти не могли, так он велик был. Края эти здесь были, только очень давно. Здесь данки взрослели среди люда простого, учились любить сердцем, и когда оно начинало пылать внутри, им ничего не оставалось, как разносить этот свет по миру. Ты ведь по национальности русский? Верно?
Слава кивнул, не совсем понимая суть вопроса, как бы очевидного.
- А почему ты русский? От чего слово это произошло, знаешь?
Слава пожал плечами, полагая, что если есть вопрос, то будет и ответ, и его мнение здесь уже не играет особого значения.
- …Ты же мифологию изучал, ведь так. Как в Египте свет называли? Солнце…
- Ра, вроде.
- Садись, пять. А теперь скажи… Вот когда человек в радости, что с ним происходит? Человек светится. А слово, глянь, Ра дость. Достижение ра. Таких слов уйма в нашем языке. Вот, скажи, как англичане русских зовут? Молчи, сам скажу. Рашин. А шин по-нашему – сын. И что выходит? Ра – сын, сын света. Ну и кто ты, если ты русский? Рус. Люди все несут свет, только в разных объёмах, и не все знают об этом, а ещё меньше знают для чего. Тех, кто знал и нёс, в древности называли русами.
- Русские от них и произошли, что ли? Тогда кто такие славяне?
- Погоди ты мешать кашу с машей. Ты можешь хоть примерно сказать, когда сказки появились? Скажем, про бабу Ягу или Кощея.
- Ну, лет …
- Не ломай голову. Этим сказкам не одна тысяча лет. И они не токмо для детей на сон грядущий. Там, конечно, и вымысла много, но и правды хватает. Про русалок, к примеру, сказок немного, потому как страшно было бы потом в реках купаться. А откуда они взялись?
- Русалки?
- Ну и они в том числе, вместе с выдумками. Традиция у того народа была очень старая, когда вот в такие дни, как раз на Ивана Купала, девки росу телом вбирали.
- Это как? – изумился Слава, уже понимая, что Архипыч вовсе не выживший из ума старик, а настоящий кладезь прошлого, да не простого, а загадочного, и даже сказочного, чем Земля эта была действительно богата, да никто по-хорошему этим не занимался.
- Ну как… Просто. Ночью, когда роса на траву ложится, раздевались донага и бегали по этим травам, купались. Отсюда и праздник Купала. Костёр на поляне разводили, чтобы греться время от времени, прыгали через него, играли, а тело напитывалось силой от земли, она же и помогала ребёнка вынашивать, когда время приходило.
- Почему про это нигде не написано? – возмутился Слава. – Ты-то откуда знаешь?
- Знаю, потому что передали по наследству. Бабка моя, а ей еёная бабка. И так до глубины веков, до самого Кощея. Только ты не думай, что в Воютино каждая доярка про это знает. Кроме меня ещё парочка старух, и всё. Для тебя это уже ничего не значит.
- Ты на купании остановился, – вставил Слава, опасаясь за то, что Архипыч потеряет основную мысль.
- Ну да, купалии. Эти ночи русальими называли, а девушек русалками, точнее росалками. А представь, что прошло тысяча лет, а то и десять. Что произойдёт? Не смекаешь? Да голову не ломай, ты и знать не обязан, потому как для тебя такая тема была закрыта. Всё пришло в негодность, как у старой машины. Со временем люди стали отходить от своей первоначальной обязанности нести свет, потому что уже не понимали смысла самой традиции – для чего молодой женщине купаться в росе. Это ведь не просто разделся и побежал по лесу вприпрыжку. Это только в кино можно увидеть. Но мы не про это. Для любого дела надо время знать и место, и внутри себя иметь желание и понимание – зачем. И тогда иначе не было. Вот девка молодая да с подругами на поляне голая. Представил картину? Ну, тогда вокруг куча мужиков соберётся, не иначе. Скажи, что нет. На Кавказе до сих пор баб воруют, и ты думаешь, здесь по-другому было? В женщине самое большое богатство, потому что она на свет дитя являет. А без него и жизни нет, в нём будущее. Потому их матери берегли и жёстко охраняли от воров с луками и стрелами, на подходах ловушки делали. Кого ловили, в яму со змеями бросали, чтоб неповадно было. А воры те рыскали как волки по лесам, выведывали, чтобы красавицу умыкнуть, так они готовы были на любые жертвы ради этих женщин. Ты думаешь почему наших русских баб по всему миру ценят? Не токмо за красоту, а за целомудрие, и когда-то без него браки не происходили. Что, нет?  Всё так и было. Ты сам-то по росе когда-нибудь ходил?
- Конечно, всё детство босиком пробегал.
- А сейчас? Ходишь утром по росе?
- Редко.
- А надо постоянно. Это же с землёй связь. А для женщины, будущей матери, сколько силы земля даст, чтобы дитя родить здоровое. Наши предки в этом вопросе хорошо разбирались. И доктора бы не нужны были, ну если не считать тяжёлых случаев, хирургических.
- По-твоему выходит, что русалки это выдумка? Ну, те, что в море, как у Андерсена.
Архипыч многозначно пожал плечами: – Не думаю, что выдумку можно просто так вытянуть из головы. История с принцем, конечно, могла быть придумана, драматургия, так сказать. На то она и литература, чтобы чувства воспитывать на благородных поступках. А в том, что русалка спасти могла… Почему ж нет. Дельфины не раз людей из воды выносили. У всего есть первопричина. Ты мне скажи, только отнесись к моим словам как воин.
Славку немного напрягло ожидание вопроса и то, с каким блеском в глазах Архипыч произнёс эти слова.
…- Ты что про оборотней знаешь?  Веришь в эти вещи?
Вопрос смутил Славу настолько, что в солнечном сплетении возникло давление. И именно в это мгновение в зарослях послышался шорох. Волосы на голове мгновенно вздыбились, Слава непроизвольно напрягся.
… -Ты не отвлекайся, думай над вопросом.
- Лучше бы не верить, – приглушённо признался Слава.
- Вот, то-то и оно, что тебе не по душе такая действительность. Не знаю, как тебе дать понять, насколько серьёзный у нас разговор. И ничего бы не стал с тобой обсуждать, если бы не знал про семью твою. Вы же здешние. В своё время поразметало людей по матушке России. Ты вот вернулся, да не ждал никто вас, кроме домушки, в который ты живёшь. Бабка твоя мне роднёй будет, хоть и дальней, но одна линия женская, а её у нас сохраняют в памяти до последнего ребёнка. Так что ты не чужой мне, Славка. Хоть и говорят, седьмая вода на киселе, но это не важно. Я вот про данок рассказывал тебе, а ведь в нас их частица пульсирует, и в тебе, и во мне. Офени мы. Слыхал что про них? Да вряд ли. И скоморохи, и офени – это всё закрытая тема для истории, а знаешь почему?
Слава глядел внутрь себя, но слушал внимательно, удивляясь тому, как слова Архипыча незаметно раздвигают в его сознании утрамбованные файлы с информацией, занимая своё положенное место. Он в очередной раз мотнул головой, поскольку всё, о чём рассказывал и спрашивал старик, для него было тёмным лесом.
- …Потому что они смогли сохранить с древних времён умение превращаться в любое животное. Ты же сказки наши читал в детстве, ну так там всё как есть и как было. И мне в молодости показывали. 
Слава глянул на старика, там, в глубине зрачков, кроме отражённых языков пламени таилось ещё что-то непонятное и незнакомое. Он почувствовал дурноту в горле и отвёл глаза, боясь соприкоснуться с цепким взглядом старика. Тот был как никогда серьёзным, не оставляя для Славы шанса прикинуться дурачком, якобы ничего не понимающим. Сноп мурашек прокатился по телу, но это было полбеды: он снова почувствовал, или услышал за спиной, непонятное движение или шум, который нарастал, превращаясь в гул двигателя самолёта. Слава испытал такой испуг, что вскрикнул. Реакция Архипыча была столь неожиданна, что Слава вскочил как ужаленный. Архипыч расхохотался.
- Надеюсь, ты не собрался превращаться в волка? – с трудом выдавил из себя Слава.
- А ты сам-то как на это смотришь? Может попробуешь? Увидеть мир глазами хищника. – Архипыч сделался серьёзным и в ту же секунду снова залился смехом. – Не боись, с этим у меня вопрос закрыт. Нет в этом сейчас надобности, но кто знает, как жизнь обернётся.
- Ты говоришь загадками, я не знаю, как реагировать на твои слова.
- Да никак. Молчи и всё.
- Я понял тебя, Архипыч. Между нами.
- Именно. Мужик ты не болтливый и воля имеется, потому и разговариваю с тобой на эту тему, и кое-что знаю. Ты про русалок спросил ведь. А к примеру, знаешь как наши края назывались в древности? Да ни черта ты не знаешь, ну да ладно, это поправимо. Жемчужное царство, вот как. Потому что в реках этого жемчуга было видимо-невидимо. Ну, может не так, как сказал, но много, и его наши женщины, точнее девушки, добывали, поскольку могли в воде без воздуха обходиться долгое время, потому что жива пульсировала. Это вроде твоей праны. И этот их дар использовали для добычи жемчуга. Но не он главный, потому что суть женщины позволяла с водой установить связь. Река она ведь тоже сущность, и если ты душу грязную имеешь, грубую, она тебе не позволит брать этот самый жемчуг и утопит непременно.
- Про жемчуг я слыхал, но не думал, что это с женщинами связано. Им же наряды украшали.
- Всё верно, до революции Россия этот жемчуг во все страны продавала, реки им богаты были, потому что раковина, перловица по-нашему, хорошо себя чувствовала в воде. Не в пример сейчас, всю воду загадили химией.
- А у японцев ведь тоже женщины жемчуг добывают в море.
- Верно, но это потому, что данки и туда пришли когда-то и научили его культивировать. Он у нас вроде денег был, но не только. Но об этом как-нибудь в другой раз, а что касаемо русалок, тех, что в море плавают, то не исключаю, что кто-то пользовался превращением и что-то из себя сотворил, да обратно возвращаться в тело не стал. Но это лишь моё предположение. Мы же говорим об очень древних временах. Кощеевых летах. А ведь были времена и более ранние, о чём только в сказках и сохранилось.
- В сказке ложь, да в ней намёк?
- Добрым молодцам урок, – завершил строку Архипыч. – Ну всё, на этом мы пока и остановимся. Однако же ты разговорил меня, Славка. Молодца, молодца. А гляди, восток-то светом наполняется. Пора бы и нам на курок нажать, а? Как ты верно подметил. И кто ж такой мудрый?   
- Казаки.
- Это где ж, на Амуре? Откуда они там взялись? Хотя, постой, что я говорю. Они же всю Сибирь завоевали. Да, угораздило тебя с казаками породниться. Народ-то особенный.
- Хорошие люди, только водочку через чур любят.
- Да кто её сегодня не любит, водочка у нас заместо денег. А жинка у тебя, стало быть, амурчанка, казачка.
Слава кивнул.
… - Любишь её?
Вопрос Славе не понравился, он вообще не имел привычки говорить о любви, считая это пустой тратой времени и даже, вредным занятием.
… - Вижу любишь. Это хорошо, она женщина стоящая. Но с такой и самому надо быть на высоте, иначе под каблук или уйдёт.
- Знаешь, какое самое неблагодарное дело, – перебил Слава.
- Конечно, – усмехнулся Архипыч, – давать советы. А всё же дам, причём бесплатно. Люби свою жену без всякой выгоды и страха потерять. Нонче во всём люди выгоду хотят иметь, даже от воспитания чада, потому что ждут в будущем от него отдачи, как от собственности.
- А при чём тут страх?
- Говори всегда правду, какой бы горькой и неудобной она ни была. Люди боятся говорить правду, тем свою суть ломают.   
- Спасибо, – пробурчал как бы недовольно Слава, хотя слова старика были для него понятны как никогда. Архипыч лишь кивнул головой.
- Ну так что, по коням? Солнышко ждать не будем.
В сетку набилось много мелочи, в основном подлещики, но Архипыча это не смущало. Было и несколько относительно крупных окуней, выделявшихся своей особой раскраской и формой. Когда Слава предложил отпустить самую мелкую рыбу, Старик с удивлением спросил:
- С чего ты взял, что это правильно?
- Ну как же, ей расти да расти.
- Ты вроде высшее образование имеешь, должен соображать, а размышляешь как подросток. Вот скажи, от какой рыбы больше икры? От мелкой или от крупной?
- От крупной.
- Ага. Уже один ноль в мою пользу. А теперь ещё скажи, от какой особи потомство будет крупнее, от мелкой или от крупной. Можешь не отвечать, и так всё ясно. Крупная рыба реке нужна как гарантия здорового потомства, и так во всей природе. Ты думаешь почему у зверей самка самому сильному достаётся? Вот…  Так что на эту рыбу мы имеем полное право, а то, что мелкой много, не беда, кошка тоже человек. 
Возня с выпутыванием рыбы отняла немало времени, но Архипыч был терпелив и аккуратен и не порвал ни одной жилки. Рыбу погрузили в пластиковое ведро, а сетку сунули в мешок, ей требовался техосмотр, как выразился Архипыч.
- Точно не возьмёшь ничего? Ну, хоть пару окуньков, для ухи… Обычно улов пополам делят. Ежели отказываешься от своей доли, то я в долгу оказываюсь, - недовольно ворчал Архипыч.
- Про Кощея расскажешь, будем в расчёте.
- А… Вон ты как повернул. Тайну главную узнать захотел. Ладно, к следующему разу что-нибудь придумаю.

Шёл к дому уже при свете, но во дворах всё ещё стояла тишина; деревня просыпалась поздно, и лишь изредка, кое-где, слышалось покрикивание на скотину; кто-то продолжал держать корову и волей-неволей был вынужден вставать на утреннюю дойку.
Уже начинала краснеть рябина, картинно украшая резные окна на фасадах домов. У Славы давно было в планах заняться этими окнами и написать серию работ под условным названием «Времена года». Весной вишни в цвету, летом сирень, осенью рябину. Зимой… Зимой за окном всё голо и заснежено, но и здесь есть разгон для творчества. Да те же снегири на фоне морозного окна, иней на деревьях или дым из печных труб, подымающийся в небо. Только пиши, не ленись. 
От бессонной ночи слегка пошатывало, чувствовалось и бессилие от голодания: уже подтягивало живот, который требовал воду, однако привычного чувства голода по-прежнему не испытывал, просто обессилел. Спать днём привычки не было, но до обеда пару часиков позволить себе Слава вполне мог. Для этого внутри просторного двора, традиционно спрятанного под общей крышей, среди всевозможных хозяйственных надстроек, клетушек и загородок была укромная комнатка с небольшим окошком, выходящим в сад. Его при случае всегда можно было закрыть шторкой, но Слава любил, когда через него проникал свет. В этом световом потоке порхали всевозможные летающие насекомые, а вместе с ними мириадами мерцали мельчайшие крупицы пыли, каждая из которых казалась самостоятельной отдельной планетой со своей независимой жизнью, постичь которую было невозможно. Но разум, благодаря фантазии, всегда пытался это сделать, рождая внутри себя самые невероятные формы жизни. Комнатёнка была настолько мала, что хватало места лишь для узенького топчана и тумбочки, на которой обязательно лежала какая-нибудь книжка. Скинув башмаки и завалившись как есть, в одежде, на старое покрывало, Слава ещё некоторое время видел перед собой прошедшую ночь, лицо старика, его рассказы. Выход произошёл так быстро и так неожиданно, что Слава не заметил, как оказался в ином пространстве.

«…Долго не мог заставить себя записывать. Сначала не знал, как отделить одно от другого, будто будущее рождается в прошлом. Обрывки прошлого сна не давали сосредоточиться на новом. Но новый сон был продолжением старого. Теперь всё, что происходило на Меркурии, выглядит как короткое сновидение, но оно долго не отступало, тело всё ещё наполнено им. Потом всё стихло, и перед глазами появилась другая реальность, она почему-то воспринимается как женщина. Ты словно младенец на руках матери, она так красива, что стесняешься смотреть ей в глаза, и она очень своенравна. Она напоминает мою жену в молодости, а я как ребёнок, или влюблённый юнец. Я чувствую волны, идущие от неё, я знаю, что это Венера, что на ней когда-то была жизнь. Она дальше от Солнца, и на ней есть атмосфера.
Не могу вспомнить, как мы появились на этой планете. Некоторые картинки напоминают нарисованные фигурки, которые движутся. А что, если нас и вправду, кто-то нарисовал, и вдохнул что-то живое. Один хороший человек назвал это искрой, но ведь люди так и говорят – искра божья, это мы сами.
Из нас опять удалили фрагмент нашего появления, как у младенца, который родился, и тут же забыл, откуда он перешёл в эту жизнь.
Я не просто допускаю мысль, но и чувствую, как за мной кто-то следит, и кто-то дозированно спускает информацию, которая приходит во время сна. Она долго висит где-то между сознанием и чувствами, словно магнитофонная лента в катушке, а когда её пытаешься прокручивать, то начинает болеть голова, и теряются силы. Лента устроена так, что прокрутка её происходит вне времени, где всё длится долю секунды, но вмещает бесконечное число событий. Быть может, кто-то из прошлого пытается донести до меня что-то очень важное. 
Венера... Это не планета, а сплошной вихрь, живой ураган, который никогда не спит. Когда я впервые оказался там, всё вокруг было в движении — и скалы, и облака, и даже воздух казался плотным, как вода. Сначала было непонятно: зачем мы здесь? Но очень скоро я почувствовал, как меняется само тело. Оно стало другим — не таким, как на Меркурии. Кислотный ветер словно заставил нас проснуться, научил общаться друг с другом на каком-то новом, глубинном уровне. Именно там у нас появились лёгкие — мы научились дышать. Не знаю, сколько на это ушло времени — тысячи или миллионы лет, но во сне время течёт иначе, оно сжимается и растягивается, как резина.
Наши тела стали небольшими, не больше метра, но зато мы научились летать. Ветер был таким сильным, что у нас выросли крылья — тонкие, кожистые, как у летучих мышей. Они не мешали, а, наоборот, помогали лавировать между порывами урагана. Кислота уже не обжигала, но постоянно заставляла тело меняться, подстраиваться. Радость, которую я испытывал на Меркурии, сменилась чем-то иным. Венера пробудила в нас спящие клетки — они были как кристаллы, и планета перестраивала их заново. Мы стали подвижнее, гибче, но и уязвимее. Зато появилось новое чувство — не страх, а азарт, желание выживать. Это был вызов, и мы его приняли. Чтобы защититься от резких перепадов температуры и ветра, мы начали строить дома. На Меркурии это была игра, а здесь — необходимость. Мы научились рыть глубокие пещеры, где можно было укрыться от непогоды. Когда ветер подхватывал тебя, словно пушинку, возникало острое чувство опасности и желание сопротивляться — так мы учились строить укрытия.
Солнца на Венере было в избытке, как и на Меркурии. Его свет пронизывал даже плотные облака, и люди оставались радостными и беспечными. Но Венера учила главному — молниеносно принимать решения. Мы научились предчувствовать пробуждение вулканов: тело начинало гудеть за несколько минут до извержения. А ветры... Ветры стали нашими дорогами. Это были невидимые транспортные линии, по которым можно было перемещаться с огромной скоростью. Правда, Венера настолько непредсказуема, что никогда не знаешь, куда тебя вынесет. Поэтому каждый житель — это путешественник.
Я помню эти полёты... Ты распахиваешь крылья, ловишь восходящий поток и взмываешь вверх, к самым облакам. Внизу проплывают причудливые скалы, покрытые странными растениями, которые светятся в темноте. Иногда мы играли с ветром: кто выше взлетит, или кто дольше продержится в воздушном потоке. Это было похоже на танец.
Венера подарила нам любовь к странствиям. Наверное, это результат всего пережитого там опыта. Мы научились ценить каждое мгновение, потому что на этой планете всё могло измениться за секунду. И эта постоянная изменчивость делала жизнь невероятно яркой.
Я до сих пор помню вкус того ветра — кисловатый, с привкусом металла и чего-то неуловимо живого. И чувство полёта — когда ты не боишься упасть, а доверяешь ветру, как старому другу. Это было время настоящего азарта и свободы.
Однажды я прочитал о странствующих венерианцах, они плыли на кораблях из погибшей Трои по Средиземному морю, и почему автор так назвал этих людей, тогда мне было непонятно. Почему именно венерианцами, ведь можно было назвать как угодно. Теперь я понимаю, что наши предки жили на Венере, и память об этом пришла вместе с людьми, жившими когда-то на Венере, и любившими скитаться. Но как память могла сохраниться за такое количество лет?
Я никогда не чувствовал такой свободы, как на Венере, потому что всё, что мне нужно для свободы, находится во мне, в моём теле, оно, словно музыкальный инструмент, способно вибрировать от любого прикосновения, как струна. Эта планета играет нами, заставляя тела двигаться, и это движение становится частью жизни, оно объединяет нас в единый танец и рождает общие чувства. Когда встречаешь человека, то первое, что возникает в душе, это желание танцевать. Что-то похожее есть у пчёл, они тоже танцуют, рисуя в воздухе особые фигуры. Танцевать можно сколько угодно, даже в полёте, когда тебя подхватывает ветер, и несёт как пушинку в неизвестном направлении. На земле только птицы умеют так, собираясь в огромные стаи, и часами рисуя в небе невероятные фигуры, наполняя их своими коллективными желаниями. На Венере люди были птицами, и наверное, передали им эту способность коллективного танца.
 Я даже не заметил, как начал видеть и слышать. Наверное потому, что моя душа неоднократно проживала жизни на этой планете, и в каждой из них я приобретал что-то новое для себя, и всё это записалось в моей памяти. На Меркурии в нас жило только чувство звука, оно пронизывало тело, делая его цельным и отзывчивым на высокие температуры. Венера заставила воспринимать и холод, и влагу, и кислоту, и газ...
Мне уже не удивительно, почему с самого глубокого детства во мне живёт художник. Это потому, что когда-то я был жителем Венеры, там невозможно не быть художником или музыкантом, и там я могу рисовать не только телом, но даже в мыслях, а затем пользоваться этими рисунками, и показывать их другим с помощью мыслей. Любой объект природы можно превратить в музыкальный инструмент. Все знают, что Венера – покровитель искусств на земле. Значит, память о жизни на этой планете всё ещё в нас.
Первое время нам не нужна была одежда, нам вообще ничего не было нужно, потому что всё было внутри. Но Венера сделала из нас не только художников, но и ценителей прекрасного, она заставила строить дома, и придумать одежду. Одежда для нас не только средство защиты, но и возможность рассказать о своих чувствах другим. Мы выбираем одежду, исходя из настроения, а оно воплощается в танец и музыку. Ткани на Венере не сравнить ни с какими другими, они могут переливаться всеми цветами радуги как пятна масла на поверхности воды. Кто-то предпочитает ткани с зеркальными свойствами, или почти прозрачные. Для танца предпочитают ткани, сделанные из уплотнённого газа, и в этих одеждах можно летать не применяя крылья. Танец и музыка делают нас близкими.
Человеческий голос появился на Венере, это особый инструмент, в нём звук приобретает свойство волны, способной проникать в любое материальное тело, даже в камень, он может двигаться в воздушной среде на большие расстояния. Но особенно звук желанен для тела, от звука оно начинает изменяться, двигаться, в нём рождается что-то новое, и начинает жить внутри. Появляется желание выплеснуть это наружу. Звук можно наполнить желанием, и если это желание приятно планете и другим людям, то звук превращается в то, что желаешь. На земле это называется заклинание, но родилось оно на Венере. Всё, что рождается внутри, мысль, или даже впечатление, становится частью внешнего мира, и начинает его изменять.
Сейчас, глядя на всё это как на старую, проявленную плёнку, я вижу, как менялись мы сами. Как мы, жители Венеры, стали отворачиваться от своего внутреннего мира и всё больше ценить внешнее. Это происходило не сразу, а очень плавно, почти незаметно.
В самом начале мы были совершенно другими. Мы были нейтральны к материи, играли с ней, как дети с игрушками. Ветры швыряли нас по всей планете, но это не мешало нам жить чувствами. Наоборот, Венера помогала их открывать. Именно здесь у нас появились слух и зрение — настоящие, живые. Мы чувствовали планету каждой клеткой.
Но однажды нам захотелось большего. Мы поняли, что мир меняется, если с ним взаимодействовать. И мир, казалось, был не против. Тогда-то и стали появляться первые подобия городов.
Это не были города в земном понимании — серые и каменные. Наши города были живыми. Мы строили их из особого кристаллического материала, который рос сам по себе, подчиняясь нашим мыслям и желаниям. Дома получались причудливых форм: одни были похожи на огромные раковины, другие — на спирали, уходящие в небо, другие на высокие цилиндры.
Я помню это время очень ярко. Я помню себя с большими, сильными крыльями. Я летал над этими площадями и улицами, и моё тело было как стрела. Я проносился по узким улочкам, влетал в одно окно и тут же вылетал из другого.
Люди внизу поднимали головы, и в их глазах я видел удивление и восторг. Но со временем я стал замечать и другое: тревогу и даже недовольство. Мои полёты стали нарушать чей-то покой.
В городах становилось всё больше людей. Им нравилось быть вместе, чувствовать кипение жизни вокруг. Каждый приносил что-то своё: кто-то выращивал светящиеся растения прямо на балконах, кто-то создавал музыку, от которой дрожал сам воздух.
Но вместе с людьми пришли и правила. Сначала простые: «не летай слишком низко», «не шуми после заката». А потом законы стали множиться. Появились запреты.
Это происходило так медленно, что никто не заметил подвоха. Материальная жизнь стала усложняться. То, что происходило внутри человека — его чувства, мечты, — вдруг стало менее важным, чем то, что он мог создать из материи.
Цениться стали вещи: красивые одежды из уплотнённого газа, музыкальные инструменты из живых кристаллов, дома причудливой формы. Чтобы поделиться тем, что у тебя на душе, нужно было сначала создать что-то материальное.
И тогда человек закрылся. Он спрятал свои чувства за стенами домов и правилами приличия.
Я помню это чувство потери. Я всё ещё летал, но уже не так свободно. Внизу я видел сотни окон, но за ними больше не было той живой игры света и тени, что была раньше. Люди сидели по своим домам, создавая красивые вещи, но забывая о красоте внутри себя.
Крылья становились ненужным атавизмом в мире правил и запретов. И с каждым днём крылатых людей становилось всё меньше... пока они не исчезли совсем.
Теперь я знаю, что искусство родилось именно на Венере при создании удобства и комфорта. Дорожа этими понятиями, люди стали закрываться друг от друга, ограждать своё от чужого. Это послужило причиной появления границ между людьми. Сначала границ не было, и планета принадлежала всем, энергии хватало каждому, чтобы следовать своим желаниям и мечтам. Незаметно внешнее пространство стало неудобным для проживания, вернее, люди стали его бояться, и отдавать себя потоку стихии мог лишь самый отчаянный и смелый. Таких сначала видели героями, но постепенно превратили в чудаков и изгоев, их стали избегать.
Я помню, как это началось. Чтобы ветры не смешивали людей — они ведь противоречили новым законам — мы стали уходить под землю. Строили города в толще камня, где воздух был неподвижен, а тишина стала законом. Там, в глубине, мы жили небольшими группами, у каждой были свои интересы и секреты, делиться которыми с другими стало не принято. Это считалось нарушением порядка. Выходить на поверхность отваживались единицы. Да и зачем? Крылья, дар Венеры, стали исчезать, атрофироваться за ненадобностью. В тесноте пещер они только мешали. Обособленность сделала своё дело: мы научились раздражаться по пустякам и замыкаться в себе. Жизнь стала однообразной, серой рутиной. Не стало того древнего импульса, той жажды познания мира через чувства.
Но Венера не изменилась. Её бурная, неукротимая энергия никуда не делась. Она просто нашла другой выход. Теперь эта сила проявлялась в нас как агрессия. Люди стали ссориться по любому поводу. Любой разговор начинался с взаимных претензий, словно это был обязательный ритуал.
В нас всё ещё бурлила жизнь, протестуя против системы, против контроля и запретов. Но система... она оказалась умнее своих создателей. Она жила своей жизнью, словно разумное существо, и мы были лишь её послушными деталями. Чтобы защитить нас от собственной агрессии, она плодила правила и нормы, замыкая нас в ещё более тесные рамки.
Так мы разделились. На тех, кто жаждал свободы от запретов, и тех, кто подчинился системе, найдя утешение в созданном ею комфорте.
Одни пытались обходить законы, следуя внутренним порывам. Другие слепо подчинялись правилам, видя источник всех бед в «непокорных». Появились управляющие и подчинённые. Я прожил достаточно жизней, чтобы побывать и там, и там. И могу сказать: выбора у нас не было. События подхватывали нас, как ветер, и несли по своему руслу. Те, кто жаждал свободы, своим упрямством сами спровоцировали создание единой управляющей структуры и аппарата подавления.
Каждый был уверен в своей правоте. Каждый считал, что его сторона победит. И каждый выплёскивал наружу накопленную энергию планеты — на Венере её всегда было в избытке.
К тому времени мы уже умели делать оружие. Не только простое, но и такое, что способно было испепелить всё живое. Ядерный огонь стал реальностью. Планета балансировала на краю гибели, потому что в людях кипела злоба. Мы истощили себя. Победителей не было. Жизнь превратилась в пустое, бесцельное существование. Власть имущие развлекались, заставляя бедных разыгрывать для них спектакли и потешные бои. Всё стало рутиной.
Те, кто не был способен на настоящие чувства, тешили себя иллюзиями — их создавали другие, более талантливые, за кусок хлеба. Лишённые новых событий и радости, люди слабели и вырождались. Но творческое начало убить невозможно. В одном из городов, самом глубоком и тайном, группа людей нашла в себе силы на последний творческий акт. Они создали невидимый тоннель — не из камня, а из чистой мысли и воли. По этому проходу небольшая группа смогла покинуть планету навсегда.
Я видел их уход. Они просто растворились в темноте тоннеля, а мы остались. В наших подземельях воцарилась тишина... но это была тишина не покоя, а полного истощения».

Когда очнулся, долго не мог поверить в то, что вернулся обратно на Землю. Сперва даже подумал, что путешествовал вместе с телом. Долго смотрел по сторонам, не узнавая места, в котором находился. Удивительным был даже не сам сон, а то, что он не выветривался из головы. Тетрадь с ручкой были под рукой, и Слава стал записывать.
Это была совершенно иная планета, она была живой и невероятно подвижной, капризной и непредсказуемой, но в то же время божественно красивой. Из всех планет, которые были известны, Слава мог назвать лишь одну с таким характером и внешностью: это была Венера. 
К вечеру нежданно прибежал Архипыч с проверкой. Славу уже не удивил его приход, однако старик пришёл не с пустыми руками, принеся косу и кольцо для насадки. Некоторое время возились с регулировкой ручки, после чего дед показал, как правильно косить. Его движения были быстрыми и короткими, но без напряжения.
- Вот так и коси мил человек, не напрягайся, замах большой не делай, далеко от себя косу не уводи, это время отнимает, ты не в поле. И каждое утро по полчаса, более не надо, а то силы покинут тебя и весь день будет насмарку. А ты всё-то не ешь? На воде сидишь?
Слава кивнул, осторожно протирая пучком травы отбитое лезвие косы и ощупывая ладонью отполированное временем древко. Потом они сели на лавочку возле калитки, старик снова спросил: - А ты скажи, Славка, ты с какой целью голодом себя моришь? Нет, ты не подумай, что разубедить тебя хочу или насмехаюсь. Цель у тебя есть? План… Ты же должен иметь перспективу действий.
Слава сразу отвечать не стал, хотя ответ был, что называется, в кармане, только достать.
… - Ну, можешь не отвечать, ладно. Что для здоровья, то это ежу понятно. Весом лишним ты не страдаешь, значит не для похудения. Глаза у тебя чистые, как окошко нашего родника, стало быть, прок в этом есть. А ты ведь ходишь туда за водой. Это хорошо, это правильно. Давно хотел с тобой о роднике поговорить. И не только о нашем, вообще. Ты ведь здешний, воютинский. Мать-то уехала на Дальний Восток после того, как ты родился. А у нас же повелось со старых времён, когда ребёнок рождался, с него клочок волос с макушки срезали, по-нашему родничок, и в родник, что по близости, в заиленное место клали. Отсюда и ключ, он же и родник. Это как привязка, чтоб не заблудился, в широком смысле. Ну да ладно, о роднике мы ещё потолкуем, но вот скажи, для тебя что самое дорогое в жизни. Здоровье? Или что? Может твоя увлечённость картинами? Это, парень, не критики ради, потому что человек ты уже состоявшийся, и мне такие люди по душе, но чего-то в тебе не отлажено.
- Семья, чего думать, – коротко ответил Слава, немного потупивши взор.
- Семья, говоришь… А живёшь один. Супруга раз в неделю приезжает, а дитё и того меньше.
- Это наши проблемы.
- Хорошо сказал, твёрдо, с этим не спорю. Но ежели семья, то в ней что главное? А я тебе скажу, да и сам знать должен… Согласие главное, а оно само по себе не бывает, оно в работе слаженной возникает, через решение задач общих, через воспитание детей, увлечения. А у тебя что… Рисуешь сам по себе, но это верно, что творческий процесс требует сосредоточения. А в остальном. Вот гляди что на деле… Жинка приехала, ей приготовить чего-нибудь вкусного хотелось бы, а ты месяц маковой росинки в рот не брал. Ходишь прозрачный, как полусвятой, народ от тебя потешается. И прими это как данность. Пацан приедет, чем с ним будешь заниматься? Это ведь дело серьёзное, это воспитание, а у тебя диета и ноги подкашиваются. А ему ж играть надо, развиваться. На речке купаться, порыбалить, с удочкой побродить по берегу с отцом. А тебе какое купание, ты в воде околеешь, потому как жира в тебе ноль. И в постели ты, полагаю, ни рыба ни мясо.
От последних слов Слава не выдержал, поднялся, давая понять, что разговор вести дальше не намерен.
…- О как. Не понравилось. Сядь, не мельтеши. У нас мужской разговор, и веди себя соответственно. Так что в жизни главное?
Слава неохотно сел, опустив руки на колени, и даже как-то махнул рукой.
- То то и оно. – Архипыч заглянул в Славкины глаза, а тот, в свою очередь, разглядел в глазах старика немало всяких болезней. Но бодрый вид его, темперамент, эту картину болезней напрочь перечёркивал. – В нашей жизни ценно то, что мы сделали с кем-то и для кого-то. Когда в одиночку и для себя, в том никакого проку нет. Бог нас кинул сюда учиться жить сообща, потому мир наш сваргой звали. Всё, что мы делаем сообща, увеличивается в стократ и остаётся в нас навсегда как пережитые чувства, и мы с этим в другую жизнь переходим. Надеюсь, ты с этим согласен. Ты вот здоровьем занят своим, а для кого ты его пестуешь? Конечно, больной человек мало кому интересен, разве что врачам нонешним, а больше-то никому. К тебе, положим, гости приедут, а ты сидишь на воде и вроде как не при делах. А им сесть за стол, да песни под наливочку попеть, поплясать под гармошку. И какой с тебя толк в этом. Жинка тебе захочет блинов наготовить или пирожков напечь, а тебе нельзя, у тебя диета. У народа еда, парень, это покруче религии будет. Молись какому хочешь богу, а за столом будь добр считаться с другими. 
- Я всё это прошёл, Архипыч. Ты всё поучаешь меня, как жить, что делать, как любить. Поучай, я не против, но у меня тоже есть много чего сказать. Ты вот про еду говоришь, что в ней люди общее находят. С этим не спорю, но сама-то еда. Она же перестала быть просто питанием, она превратилась в культ. Люди с ума посходили от желания набить живот чем-нибудь экзотическим и едут для этого на край света, только чтобы пожрать. А понять не могут, что едой никогда не насытишься. Сколько не пихай её в желудок, всегда остаётся желание. Но я не против еды, я трупами не хочу питаться. Мясо. Оно вред несёт, а люди не понимают.
- Ну, положим не всё так однозначно. Где-то без мяса и дня не проживёшь, в той же степи, где ничего не растёт. Но, по сути, в твоих мыслях есть резон. Я говорю, что ко всему надо подходить с умом и поститься тоже надо, обязательно надо. Ты, главное, разберись с внутренней мотивацией.
Слава на какое-то время был сбит с толку и тем, как убедительно вёл мысль Архипыч, и как грамотно строил речь, словно не был дремучим деревенским мужиком.
- Скажи, Архипыч, а ты где учился? Какое у тебя образование?
- Да обычное, тимирязевка, я же агрономом работал до пенсии. Но это после войны, а до войны вхутемас, правда пришлось прервать, война началась.
Слава даже открыл рот от удивления: - Но это же Строгановка! И ты туда поступил?
- Ну да, тогда всех брали, если с руками и не дурак.
- И тебя там композиции обучили?
- Во вхутемасе-то? А как же. Наш брат и в театре успел поработать. Мой учитель знаешь кто был?  Федоровский Фёдор Фёдорович. Слыхал такую фамилию? Да вряд ли. Преподавал у меня. Интересно было. Жаль, что война началась, а то бы сидел сейчас как ты, картинки мазал.
- А по-твоему это пустое занятие? – немного возмутился Слава, почувствовав в последней фразе некую иронию.
- Занятие это важное для нашего развития, и кабы ты при нём ещё знанием делился, в школе рисование вёл, труд или черчение, то, может, и не пустое. А так – пустоцвет. – Архипыч снова заглянул в глаза Славы. Взгляд его по-прежнему был ясным, спокойным и в то же время властным, и состязаться в том, кто кого пересмотрит, было бессмысленно, хотя, Архипыч первым перевёл взгляд на проходившую мимо соседку, словно она и была ему нужна в эту минуту.
- Тоня, здравствуй, погоди на минутку.
Женщина, уже не молодая, но довольно привлекательная, оглянулась и остановилась.
- Ой, не заметила тебя, дядя Андрей. А только вспоминала, долго жить будешь.
- За это спасибо, - рассмеялся Архипыч.
- Собираться-то будем сегодня?
- А как же, всё как обычно, инструмент только не забудь. – Архипыч бодро поднялся, хлопнул себя по бокам, словно выбивая пыль. – Заговорился я с тобой, а у самого дела прокисли. Но теперь-то у тебя коса есть. Коси на здоровье.
- Ага, – пробурчал Слава, поднимаясь с лавочки. Разговор закончился в самое время, оставив его с вопросами, на которые как-то надо было отвечать.

На выходных приехала Арина с Саньком. Слава не видел сына больше месяца, и чтобы настроиться на нужную волну, предложил ему сходить на родник за водой. Дорога не особо дальняя, но для городского ребёнка непривычная, крапива по щиколоткам жжёт, комары со слепнями покоя не дают.
– Держись, казак, будешь атаманом, – подбадривает Слава сына, а тот почти хнычет и уже норовит обратно повернуть.
- Почему я казак? Я – русский. А казаки кто такие?
- Ну, разве ты не знал? Мамка же наша из казаков амурских. Воины они, самые лучшие в мире.
- Лучше ниньзя даже? – Санёк срывает ветку, и хлещет по ногам. Он в шортиках приехал, думал на речке купаться и загорать будет, а отец его за водой потащил в лес.
- Лучше казака воина не сыскать, это я тебе говорю.
- А ты тоже казак? – Санёк косится на отца, словно видит в нём другого человека. – А бабушка Валентина кто была?
- Она знахаркой была, людей лечила от болезней.
- Людей лечила, а себя вылечить не смогла. Почему так, папа?
- Потому что она так выбрала, людям помогать, про себя не думала.
- Ага, они же её в гроб загнали.
- Так не говори.
- Почему? Это же правда.
- О людях плохо думать нельзя, Александр. Будешь ты о ком-то плохо думать, значит и о тебе так же кто-то думает.
Разговор привёл их к роднику. Он не простой, всё равно что святой, его так и называли – святым, но желающих за чистой водой ходить не много, потому и тропа вся травой заросла, да и дорога не близкая. Ключ обложен брёвнами, вроде срубчика небольшого, вода в нём чистая, холодная, рядом крест деревянный, скоро упасть должен, остатки изгороди, чтобы скотина воду не мутила копытами; когда-то к нему много людей ходило, сейчас почти никого. Тут же на рагульке кружка висит, можно пить, кто не брезгливый. Слава сделал глоток и передал сыну.
Санёк медленно пьёт, как и все дети, он любит воду, но эта ломит с непривычки зубы. Он жмурит глаза, не скрывая чувств, которые вызывает холодная вода.
- Что в ней хорошего? У нас же колодец рядом с домом, там ведь тоже вода чистая? – спрашивает Санёк и озирается по сторонам. Вокруг трава в рост человека, за ней верхушки деревьев, стоят словно наблюдатели, где-то в кронах щебечет сорока.
Слава не знает, что сказать, но на память приходит последний визит Архипыча, когда разговор зашёл о ключах, о названии, почему именно ключ. Для старика этот вопрос был ясен как божий день.
- Ключ ключу рознь, – загадочно повёл Слава, стараясь ничего из того, что поведал Архипыч, не пропустить. – Он же и родник. Когда человек рождался, то с его головы, в том месте, где родничок… Знаешь, где он у тебя находится?
Санёк уверенно тычет себя по макушке пальцем.
… - Правильно. Вот с этого родничка состригали клочок волос и бросали в воду. Традиция такая была у наших дедов и прадедов: когда ребёнок рождался, то его волосы пускали по воде, и человек никогда не забывал, где его родина и где его ключ. Где родник, там у человека и Родина. Понял?
- У меня здесь Родина? И это мой родник? – взволнованно спрашивает Санёк и снова озирается по сторонам, словно другими глазами видит место.
- Да, Саша, этот родник твой и мой, наш, общий.
- А твои волосы пускали по воде, когда ты маленьким был?
- Конечно, – ни секунды не сомневаясь, ответил Слава.
- А мои?
- Твои нет, но ты это можешь сделать сам. В следующий раз, когда за водой пойдём. Возьмём ножницы… Хорошо?
Санёк кивает, уже не сдерживая улыбки.
…- Косу прихватим заодно, крапиву поскашиваем, чтоб не кусалась. Людям легче ходить будет сюда. Ты как на это дело смотришь? Одобряешь?
Санёк кивает головой, в глазах нескрываемый восторг.
По приходу Санёк поделился новостью касаемо традиции пускать в родник клок волос, на что Арина очень удивилась и даже как-то ревностно посмотрела на мужа. А когда они оказались наедине, её неожиданно прорвало:  - Что вы там ещё удумали? Какой ещё клок волос. На колдовство смахивает. Народ смешить.
- А ты разве не помнишь? – спокойно спросил Слава, так же уверенно, как это делал Архипыч, заглянув в глаза жены.
- Что я должна помнить? У нас в Столбовом сроду этим не занимались.
- А я помню.
- Что ты помнишь? – Арина бросила стряпню, вытирая руки об фартук. – Воды бы нагрел, потом посуду перемыть надо, от холодной один жир на тарелках.
- Помню конверты почтовые, мой и брата, подписанные, в одном мои волосы, в другом – Артёма.
- Так и я помню такой конверт, – задумчиво произнесла Арина, оторвавшись от работы, – он всегда в альбоме был, с фотографиями, а потом куда-то пропал. Но это же традиция раньше была, с родничка, когда год исполнится, просто срезали клок волос…
- Ну вот. При чём же тут колдовство? Часть оставляли, на память, часть пускали по воде. В городах родников нет, потому и забыли для чего срезали, а здесь помнят.
Арина на минуту ушла в себя, и по лицу было видно, как она озадачена:
- Не знаю, Славка, как-то боязно. Про Воютино всякое болтают, тут же колдуны раньше жили, до революции, говорят, люди пропадают в лесу, церковь ни с того ни с сего сгорела, а тут ещё твой родник. Ты только Саньку одного не отпускай, а то взбредёт в голову на родник бегать. Мало ли, собаки бродячие, да и люди, что у кого в голове, сам чёрт не разберёт.
- Конечно, да он и сам не пойдёт, там же крапива выше роста. А ты знаешь, что мне Архипыч рассказал…
- Архипыч да Архипыч, он тебе что, отец родной? Только про него и слышу. Мне он не приятен, бабник он.
- Арина, ты зря так. – Слава встретился снова взглядом с женой и почувствовал неудобство и даже страх, что разговор может привести к ненужному спору. Но пересилил себя и спокойно спросил: - По-моему ты о нём с чужих слов говоришь. Я не могу сказать, что хорошо знаю его, но и плохого не слышал.
- Тебе кто дороже, Архипыч или жена родная?
Славка оторопел, хотя методика ведения спора была ему известна, и вдруг его прорвало на смех, он приблизился к Арине и крепко обхватил её руками. – Конечно ты, кто ж ещё. Помру, кто меня хоронить будет?
Арина едва не выронила из рук лопатку с блином.
- Ты что, обалдел? Не говори так.
 - А кто тогда?
- Ну, перестань, разве так можно?
- Ладно, тогда мы в один день умрём, даже в один час и минуту.
- Секунду ещё скажи, ещё слово, и я тебе блин в рот затолкаю.
- Мне ж нельзя, ты же знаешь.
- Да знаю, – вспылила Арина, но от прежнего нападка не оставалось и следа. Она растерянно села на стул и задумалась, и даже забыла про блины. Потом, как будто сама с собой, заговорила. – Слушай, Славка… Когда мы нормальной жизнью заживём? Я уж смирилась, что ты в деревне заперся, хоть за домом смотришь, но мы ж за стол не можем нормально сесть. Как ни приеду, ты не ешь ничего. Гостей позвать, а у тебя голодание. Вон, блинов целая стопа, на молоке, между прочим, домашнем, а есть некому. Я сметану у соседей купила, а у тебя одна песня про воду.
- Ну да, как у медведя, восемь песен, и все про мёд.
- Ой, я ж совсем забыла, тебе привет от Драгуновых.
- Как там, в Столбовом?
- Да как обычно, автобусы по выходным и то не каждый, китайцы в тайге дорогу делают, будут магний добывать на Инженерной. А на Волчьей уже графитный карьер. Там скоро от тайги ничего не останется. Витька мёда накачал с липы, девать некуда. Обещал пару бидончиков прислать с оказией.
От слов жены Слава невольно окунулся в воспоминания своего дальневосточного периода. Вспомнился и последний его приезд в Столбовое, когда парился в бане у однокурсника, который оказался в тамошней школе учителем рисования. Возникло сильное желание вернуться в эту незатейливую, но совершенно не скучную жизнь, с охотой и рыбалкой, добыванием денег, дров, качкой и продажей мёда и многим тем, чего в его сегодняшней жизни быть не могло.
…- Представляешь, кобыла та убежала с пасеки, где они охотились, а жеребушку свою бросила. Мужики же её заперли в сарае, думали, кобыла от неё не уйдёт, а та ночью взяла да и ушла в табун. Дурная мать, бросила своё дитя. Никогда такого не было. Потом эту жеребушку Витька оставил себе для охоты. Она у Турчиных живёт в Столбовом, справная стала. Да ты слушаешь меня или нет?
- А ты бы смогла вернуться в Столбовое? – спросил Слава, соединив фрагменты Арининого рассказа со своими воспоминаниями.
Арина на минуту задумалась, а потом потянулась за полотенцем, чтобы слёзы вытереть. – Не рви ты меня, Боткин. Сначала увёз хрен знает куда, а потом пытает. Куда мы от Алёны уедем? А она как без нас в Москве. У неё работа… И Сашке какое там воспитание…. На коне по прериям скакать? Коноплю собирать? Или опять пошутил?
- Ну, какие шутки. Просто вспомнился Дальний Восток.
- Не надо, Слава. Мне, конечно, без столбовских здесь не весело, но ведь и там сейчас не сладко. Хорошо там, где нас нет.
- Анекдот по этому поводу. – Слава открыл окно, высматривая Санька, чтобы тот случайно не подслушал. – Эстонец залез на гору и смотрит через ладонь, ну, как бы далеко. Русский подходит и спрашивает – кого высматриваешь? Тот ему отвечает – смотрю, где хорошо. А русский говорит – хорошо там, где нас нет. Ну, эстонец ему в ответ раздражённо – вотт я и смоттрю, где вас нетту.
За дверью детский смех; Санёк стоял за дверью и, скорее всего, подслушивал.
- Не хорошо стоять за дверью. – Славка подхватил сына на руки, едва не задев потолка.
- Научишь ребёнка… Блин подгорел с вашими анекдотами. Руки всем мыть и за стол. Папа не в счёт.
Это был, наверное, один из самых тёплых вечеров, проведённых вместе, несмотря на то, что Слава не притрагивался к еде. Он распаковал гитару, долго настраивал, а потом пел вместе с Саньком песни, сначала детские, потом перешли к народным. Арина имела низкий грудной голос, и когда она подпевала, ему казалось, что их слышит вся деревня. Арина выросла среди казаков и знала немало песен, но случаев, когда она их пела, Слава почти не помнил. Потом они втроём сидели на крыльце и считали звёзды, и тогда Славу осенила мысль, запечатанная как послание в слова Архипыча о том, для чего он живёт. Оказывалось, что для вот таких коротких, но очень сладких мгновений, когда все испытывали радость от простого общения и могли её оставить внутри своей души.
Ночью, уже перед тем, как уйти в свой закуток, Арина спросила:
- Помнишь, ты рассказывал о художнике, тебе приснился какой-то художник в Америке. Ты ещё про природу рассказывал. Утёсы, озёра чистые. Воздух…
- Ну и… Почему ты спрашиваешь?
 - Я после твоего рассказа позвонила Алёнке, попросила, чтобы она в интернете посмотрела, есть ли такой художник.
- Ну и как, нашла?
- Был такой художник, по фамилии Томпсон. Он жил в Канаде в начале прошлого века.
- Я так и знал, что это была Канада, точно! – воскликнул Слава. – И что, и картины его есть в интернете?
- Да, есть, очень красивые. Мне кажется, у тебя похожие цвета, но сюжеты другие. Ты когда в Хабаровске писал, то было очень похоже. Он мало прожил, меньше сорока лет.
- Искусство требует жертв.
- Не смешно. Он утонул в озере, и до сих пор никто не знает, что с ним случилось. 
- Я знаю, – тихо произнёс Слава, поглаживая волосы жены. Он некоторое время молчал, в долю секунды погрузившись в пережитую им во сне реальность.
- Том, – тихо произнёс Слава. – Его звали Том.
Арина долго не отвечала, и в этой тишине Слава почувствовал, как тело жены пульсирует. Он догадался, что она плачет.
- Славка, ты всё больше пугаешь меня своими снами.
- Ну что я могу поделать, сны ведь не заказывают, они приходят сами неизвестно откуда и неизвестно почему.
- Расскажи, что там было? Почему он утонул? Хотя, нет, не надо. Давай лучше спать, завтра рано автобус.
Когда жена уезжала, Слава всегда подолгу не мог привыкнуть к пустому дому. Женское присутствие, вездесущий и любопытный Санёк делали его тёплым и уютным. Дом совсем не казался старым, но, конечно, нуждался в основательном ремонте, особенно печь, в одном из окон жили пчёлы, ворошить их было боязно, да и надобности в этом окне особой не было, поэтому его Слава не трогал, понимая, что когда-то пчёлы изживут тесное пространство между рам и улетят. Одна была проблема, под окном быстро зарастало травой, а косить они не давали, приходилось по ночам, когда пчёлы спали, и то, укутав лицо и руки, ведь какая-нибудь из охранниц всегда была начеку.
На тридцать шестой день Слава начал волноваться, слабости в теле он почти не испытывал, а мозг сигналов к желанию переключиться на обычное питание не давал. Конечно, это был не первый случай в его практике, когда он преодолевал тридцатидневный рубеж, но тогда рядом была мать, и под её руководством он снимал с себя часть ответственности и ничего не боялся. Был даже случай, когда организм несколько дней отторгал пищу, желая продолжения «полёта», и чтобы запустить жкх, ему приходилось прибегать к ухищрению, словно ребёнка вскармливать детским кефирчиком.  О том, чтобы полностью перейти на прану, он не думал, и вот сейчас перед ним снова стоял выбор. Было заманчиво полностью отрезать себя от мирской суеты, но Архипыч внёс в его сознание сомнения, которые незаметно превращались в скрытый бунт, впрочем, прервать процесс он мог в любую минуту. А ещё он выяснил для себя одну простую вещь – еда отнимала уйму времени, заставляя думать о ней, даже бороться за неё. Можно сказать, вся жизнь посвящалась добыванию пищи, и в этом он видел совершенную нелепость. Ладно сон, в нём можно было испытывать чувства, но еда… Хотя, поразмыслив над этим вопросом, он пришёл к выводу, что и здесь чувства не остаются в стороне, правда удовольствие это омрачалось тем, что насытить себя едой было невозможно, даже когда живот был полон, желание ещё что-нибудь съесть оставалось.   

Июль был на исходе: самое ягодное время, в лесу созревала черника, кое-где попадалась голубика и клюква. Он неплохо ориентировался на местности, однако прилегающие леса были настолько непонятны и даже страшноваты, что без компаса он старался далеко не заходить.
Идти до опушки леса было не близко, но накатанная дорога была сухой, в вышине летал невидимый глазу жаворонок, наполняя пространство прозрачным звоном своей незатейливой песни о лете, лёгкий ветерок касался лица, было очень вольготно. Он даже не удивился, когда увидел сидящего на обочине Архипыча с корзинкой и небольшим рюкзачком за спиной.
- По ягоду что ль? Это дело, – вместо приветствия произнёс Архипыч поднимаясь. – От комара как будешь спасаться? Гляжу идёшь как лебедь плывёшь, а в лесу, между прочим, их пропасть.
Слава был удивлён, как легко, даже молниеносно, Архипыч набился в компанию, или наоборот, втянул его в свою, но возражать, конечно, не стал.
- Давай мы сначала обезопасим себя. – Архипыч вручил Славе тюбик с детским кремом, а сам достал из кармана небольшой тёмный бутылёк и накапал себе на ладонь. – Дави из тюбика. О, достаточно. Теперь смотри, что надо делать. – Прямо на ладони он размешал пальцем крем и тёмную жидкость, и тут же обмазал лицо, шею и руки по самые локти.
Запах жидкости Славу озадачил, потому что был до боли знакомым, но вспомнить, что это такое, он сразу не мог.
… - Ну, что, сообразил рецепту?
- По-моему это дёготь, – неуверенно произнёс Слава, повторяя за Архипычем действия лесного макияжа.
- По-моему… Дёготь и есть, – рассмеялся во весь рот старик. – Партизанское масло. Не будь его во время войны, заели бы нас вши в землянках.
- Как ты его сделал?
- Как, как… Да очень просто, поехал в город, зашёл в аптеку, да купил. А ты думал, буду сидеть вытапливать из берёзовой коры. Двадцать первый век на дворе. Ну что, паря… Так вроде у вас казаков обзывают товарища… Пошагали?
Это пошагали словно обухом ударило Славу, поскольку больше нигде, кроме как в Столбовом, он этого глагола не слышал от людей, хотя, ничего необычного в нём не было. И те самые Драгуновы, родственники жены, только так и говорили перед тем, как тронуться в путь, например на солонец или на соседнюю пасеку. Вообще, речь тамошнего населения пестрела разными архаизмами, одно из них вообще не имело аналога ни в каких языках, и чтобы понять его смысл, потребовались годы и случайное озарение. Таким словом было – обыгало. К примеру, дядя Вася Сухарев, природный казак и ветеран войны, стоит на дороге и смотрит в небо, а там ветер тучи рвёт, и понятно, что скоро небо разъяснится, и громко восклицает собеседнику – обыгало. А потом при случае с такой же определённостью указывает на вспотевшего коня – обыгал-то конь. Разгадка была до банальности простой, как и та буква, которую по неизвестной причине пропустили в слове обыграло, подразумевая, что небо просто играло облаками и ветром, а конь, забыв об усталости, увлёкся в своём желании обогнать самого себя и вспотел. Слава очень жалел, что не вёл записей. Ему просто нравилось слушать или наблюдать за этими людьми, сохранившими в своей культуре нечто первобытное и даже первородное, и выходило, что Архипыч имел те же истоки.
Вообще-то они давно планировали пробежаться по местным кладовым, как выражался Архипыч. И вот, случай свёл их в самом начале пути. Лес старик знал как свои пять пальцев и бродить в одиночку по местным урочищам не советовал. Улучив момент, Слава спросил - почему.
- Ты местности нашей не знаешь, хоть у вас там тоже своя тайга имеется, но она не заповедная, не сказочная.
- Что ты хочешь сказать? – Славу немало удивило высказывание Архипыча. – Что, в лесу баба Яга живёт? Лешии с кикиморами?
Тропинка уже виляла среди берёз, и пока окружающий лес не вызывал никакого предвкушения чудес, и тем более страха, но что-то в словах и поведении старика всё же взволновало.
– Про реку я тебе уже рассказывал, не забыл, надеюсь. С лесом почему проще должно быть? Наши муромские леса даже в песнях воспеты. Слыхал у Владимира Семёновича – в заповедных и дремучих страшных муромских лесах?..
- Всяка нечисть бродит тучей и в проезжих сеет страх, – продолжил Слава, поразившись тому, как точно строки из песни ложились на тему их разговора.
- Точно. Ты думаешь, это просто песня? Это пересказ событийности, но в шутливой, так сказать, иносказательной форме.
- Архипыч, ты со всеми так или только со мной?
- Ага, только с тобой. О, гляди, гриб, красноголовик. Берём.
- А мне куда его? – немного расстроился Слава, понимая, что с грибами ему пока делать будет нечего.
- Ну, ты бери в свою корзину, а потом переложим. Ягоду поделим пополам, а грибы тогда все мои. 
- Ты ещё на курок не нажал…
 - Точно, – рассмеялся Архипыч, – на курок не нажал, а грибы уже разделил по кузовкам. Опять ты, паря, умыл меня.
Они прошли ещё с полчаса, но нормальный лес так и не начался, чтобы сосны с елями и овраги с буреломами. В основном мелколесье. Когда Слава поделился своим выводом, Архипыч лишь развёл руками, дескать, чем богаты, тому и рады.
 – А ты, наверное, подумал, что я тебя в берендеев лес поведу. Такого тут уже при советской власти не наблюдалось, да и раньше не густо было, всё вычистили.
- За что же его?
- А вот за то самое, что загадочный был, уйдёшь и не вернёшься. Запутаешься в трёх соснах, сядешь и скажешь сам себе – чёрт, чёрт, пошёл к чёрту, а мне домой пора. Потом встанешь, отряхнёшь задницу и прямёхонько на какую-нибудь деревню и выйдешь, либо к Толстиково, либо к Урюсево. 
К тому моменту пошёл сплошной лес, грибов в корзине прибыло, и Слава уже начал побаиваться, что для ягоды места не останется, и, не дай бог, придётся избавляться от грибов. Архипыч, наоборот, с удовольствием резал, где красноголовики, где белые, а где и рыжики, и отдавал их Славе.
- Смотри, Славка, грибы-то знатные, их почистить, немного прокипятить и в холодильник… А лисички с рыжиками и подавно, сразу на сковородку можно. 
- Ты какую древность подразумеваешь? – спросил Слава, желая повыуживать из старика что-то новое.
- Древность какую? – Архипыч в очередной раз огляделся: делал он это постоянно, когда останавливался и осматривался, словно запоминал место или определял направление движения. – А какая тебя интересует? Положим, когда здесь монголы шайками бродили, дорогу к Москве искали, да на Донского нарвались, это одна древность, скажем так, полуисторическая.
- Почему же полу.
- Да не особо верится, хотя, взять если название Димитровогорье, то вроде как похоже на правду. Не на пустом же месте возникло. По правде сказать, этот период мне не особо интересен, да и белых пятен в нём полно. А вот что было до того.
- Ты про язычество?
- О… Давай на той полянке присядем, передохнём малость. Там сухо вроде и ветерком должно обдувать. Не люблю, когда комары перед глазами мельтешат. Ну а про что же? Оно самое. Наша история от тех времён, а то и ещё раньше. А та, которую ты учил в школе… – Архипыч умолк, будто бы подыскивая правильное слово, потом махнул рукой: – Вот скажи, как землю нашу называли. – Усевшись под берёзой, чтобы спине была опора, он достал стеклянную бутылку и отпил несколько глотков. – Хороша вода из святого источника, два дня в бутылке парится, а всё как свежая.
Слава тоже имел свой запас воды и время от времени отпивал из своей пластиковой бутылки, но от протянутой воды не отказался.
- Ну как, Россия, наверное, – пробурчал он недовольно, понимая, что сказанул ерунду.
- В пластиковую ты зря воду набираешь. Не тара это, из неё и пчела пить не станет. И ерунду ты сказал, чушь несусветную. Землю нашу страной городов называли, гардарикой. И заметь, что страна это и сторона. А что значит сторона? Молчи, сам скажу. По-нашему земля ещё и рона, а когда её сто, то выходит, что сто земель. И вот скажи тогда, что под этим названием ты понимаешь?
- Гардарика?
- Ну да, гардарика.
- Город, наверное, – так же недовольно буркнул Слава, неосознанно вслушиваясь в лесную тишину.
- Но в слове ясно же слышно – гардар. Или ты что-то другое слышишь?
- А разве гардар это не город? Ты же сам сказал, страна городов.
- Всё верно, на тот момент, когда летописи писались, это уже были города. Ну и как бы ты перевёл гардар на сегодняшний язык? Ладно, не мучай себя.
- Это ты меня мучаешь, как школьника, – как бы обиделся Слава, на самом деле давно раскусив методику подачи материала, которой пользовался Архипыч.
- Ну а как с тобой ещё… Во всём нужна постепенность и ясность. Слово гар тебе что-нибудь говорит? А дар?  Что мы получаем в сумме?
- Дар огня.
- Садись, пять. Молодец. Это были святилища, и ставили их в особых местах, где этот огонь проявлялся.
- И ты хочешь сказать, что все города стоят на этих местах?
- А ты думаешь почему в города народ стремится? Он к этому огню тянется, точнее к свету. Да только взять его не может.
- А церкви… Они тоже на таких местах стояли?
- Как правило. И там с этим светом ещё, слава богу, что-то происходит. Говорят же, снисходит благодать. Вот оно и есть то самое.
- В Воютино церковь была, в ней свет был?
- А как же.
- А почему тогда она сгорела? Говорят, с колокольни огонь пошёл. Может этот свет и зажёг её?
- Ничего по этому поводу сказать не могу. Но ты, Славка, затронул интересную тему. Честно скажу, что я по натуре атеист. Церковь мне, конечно, жаль, стояла бы и стояла, но в людях не было значит того, что эту церковь оберегало.
- Атеист… Значит ты в бога не веришь?
- А как в него верить, если не знаешь где он. Или ты думаешь, что он на небе восседает? 
Слава представил старика, вроде Архипыча, с бородой и посохом, сидящим на облаке, и ему стало смешно.
- Смейся не смейся, а вопрос без ответа. Где, по-твоему, должен быть бог? Пошли, однако, дальше, а то нашу ягоду кто-нибудь другой соберёт. А ты думай, пока грибы будут в корзинку прыгать, где находится бог.
Незаметно погода поменялась, чистое небо затянуло серыми облаками, а потом и вовсе стало темно, даже мрачно. Слава поймал себя на мысли, что идти вперёд особого желания уже не испытывает, тогда как старик нисколько не изменился, он всё так же присматривался к деревьям, словно знал каждое, трогал ветки и уверенно задавал направление движения.
- В той стороне – Домнино, а там – Большая Сала. Туда лучше не идти, лес там фиговый, больной.  Ягода там есть, но чахлая, только время потеряем. Пойдём строго на северо-восток.
- А как насчёт осадков? – взволновался Слава, поглядывая на небо, откуда вот-вот должны были полететь капли дождя. Однако сам дождь его не пугал, было непонятно, каким образом Архипыч определял направление движения, поскольку из-за серого неба угадать стороны света было совершенно невозможно.   
- Не боись, дождя не будет, погода это так… Проверка на вшивость. Местные духи нас проверяют.
- Ты шаман, Архипыч?
- Да ну, скажешь тоже, обычный деревенский колдун.
- Тогда при чём тут духи?
- А при чём тут шаманизм? Дух, по-твоему, это что? Вопрос не праздный.
Лес был не сказать, что дикий – берёза вперемешку с ольхой, кое-где осина, иногда молодые дубки, одним словом – чернолесье. Папоротник сплошным ковром, шиповник, рвущий одежду нещадно, покрытые мхом валёжины, через которые приходилось перешагивать… И как среди этих зарослей можно было отыскать ягоду, для Славы было непонятно. Но Архипыч уверенно шёл вперёд и не оборачивался.
Вскоре лес изменился, под ногами стали появляться островки белого мха, мягкого и глубокого, на него даже наступать было жалко. И среди этих островков стали попадаться невысокие кусты черники, сплошь облепленные где синей, а где чёрной ягодой. Собрав один такой кустик в пучок, Слава получил великолепный букетик, утыканный ярко-зелёной реденькой листвой и крупной, отливающей синевой чёрной ягодой. Воздух вокруг был какой-то особенный, прозрачный и душистый, хотя ещё незадолго до этого он был тягучим и спёртым, было неуютно, даже жутковато. 
Архипыч снял со спины котомку и поклонился месту на все стороны света.
- Ну вот, а ты волновался. Повторяй за мной, иначе ягоду до дома не донесёшь.
- Ты смеёшься? – возмутился Слава, роняя свою корзину на землю.
- Это ты смеёшься. Сперва местных духов надо задобрить, показать им своё намерение, а после и ягодку можно брать. Гляди как небо мягко отливает светом, словно через матовое стекло просачивается. Не жарко и не душно, и каждую ягоду видать. Чувствуешь, прохлада, а воздух какой…  Когда к дождю дело, то духота в лесу, а сейчас хорошо. Перед тем как брать что-либо у леса, надо поблагодарить место, что притянуло и впустило. И духов лесных не забыть. Если в духов не веришь, можешь подумать про человека, который тебе дорог, думай про кого хочешь, всё ж едино.
Испытывая смущение, Слава сделал лёгкий поклон, одновременно воспроизведя в памяти образ матери, и вдруг почувствовал толчок в середину груди, глаза его округлились, он в нерешительности посмотрел на Архипыча. Тот, стоявший до этого в сторонке, подошёл и мягко похлопал Славу по плечу. – Душа твоя отозвалась на образ. Это значит, серёдка в тебе открыта, а мозги чистые. Теперь время не теряй, тару заполним и обратно, пока духи местные благосклонны к нам.
У Архипыча оказались две корзины, вставленные одна в другую, а ещё особое приспособление, напоминающее совок с длинными как у расчёски зубчиками. Расстояние между ними как раз соответствовало тому, чтобы ягода застревала, а листья проскальзывали и оставались на ветке.
- А ты думал мы ягоду лаптем собираем, – посмеялся Архипыч, наблюдая за растерявшимся товарищем. – Этот кузовок ещё мой дед смастерил, ума не приложу, как он это сделал. Сам брался, не получается так. Вещь знатная во всех отношениях. Но ты не переживай. У тебя пальцы ещё молодые, послушные, шустрые, не в пример моим, старым да корявым. Да и зрение молодое. Ну, с богом. Первую ягодку в рот, а всё остальное в корзинку. Погоди, дно застели, вот тебе пакет. – Архипыч достал из кармана, словно фокусник, два пакета, какие продают в нагрузку к купленному товару в сетевых магазинах, и аккуратно вставил в нутро корзины: - Это чтобы не пачкать корзинку, а в случае чего вынул и тебе, пожалуйста, ещё одна тара под что другое.
О такой предусмотрительности Слава даже подумать не мог, когда выходил из дома, и глядя на то, как старик подходит ко всему, понял, что такое мудрость на самом деле.
Слава не стал рисковать с первой ягодкой, рвал и кидал в свой застеленный кузовок, и через пять минут пальцы его почернели, точнее, стали фиолетовыми.
Время пролетело быстро, и им ничего не помешало за два часа заполнить обе корзины.
- Эх, жаль, ещё брать и брать, а класть некуда. Давно мне такая ягода не встречалась. Это они тебя так приветствуют, духи нам праздник устроили. Точно говорю, не шутю. Ну всё, тару заполнили, теперь можно и живот побаловать. Лопай, Славка, сколько влезет, чтобы обидно не было, набивай пузо. Или тебе всё-то нельзя? Ну ягода… Какая с неё еда, так, баловство. Может попробуешь? Нет? Тогда ты кремень-мужик.
Славка поймал себя на мысли, что во время сбора мог случайно закинуть пару горстей в рот, но почему-то не сделал этого. Он даже желания такого не испытывал, хотя сама ягода вызывала в нём очень приятные ощущения. Уже перед тем как уходить, Архипыч снова сделал поклон и даже перекрестился, искоса поглядывая на Славу. Тот также совершил поклон, потом сделал шаг назад, и под его ногой что-то хрустнуло. Оказалась глиняная черепушка, формой напоминающая круглую хлебную лепёшку серого цвета. Он поднял два обломка и попробовал приставить: половинки точно сошлись в месте слома. Очистив черепушку от земли, Слава обнаружил на ней едва заметные чёрточки и полоски, расходящиеся из центра на края, и вполне определённые знаки, вроде письменности, которые заполнял всю поверхность этого странного предмета. На обратной стороне тоже что-то было похожее на орнамент.    
- Гляди что нашёл... – Слава протянул половинки Архипычу. Тот несколько секунд раздумывал, брать или не брать. Слава даже подумал, что он прикажет положить туда, где взял, но Архипыч молча принял предмет, некоторое время внимательно рассматривал его по отдельности, потом так же соединил, затем сунул в котомку, сухо скомандовал – пошли быстрее.
Обратно шли молча и быстро, словно кто-то гнал, но при этом Архипыч всё так же был собран и внимателен. Неожиданно вышли на грунтовую дорогу, а вскоре и к лёгкому просёлочному мосту, под которым едва угадывалось пересохшее русло небольшой речки. 
- Здесь поблизости деревня, название у неё смешное… Большая Сала. Сколь живу, так и не выяснил, откуда оно. На всю деревню баба одинокая живёт, это на всякий случай, – лукаво улыбнувшись, произнёс Архипыч, снимая с себя ношу. – И старый дед вроде меня. А это Селендянка, речка, лес по ней когда-то сгоняли в большую воду. Было времечко.
Придорожную тишину нарушал отдалённый лай собаки, мычала корова, жужжала не то бензопила, не то бензокосилка. После леса эти звуки как-то по-особому воспринимались, вызывая в душе чувство облегчения и досады одновременно: среди глухомани Большие Салы казались чем-то вроде мегаполиса, куда идти совершенно не хотелось, но дорога в Воютино вела как раз через эти Салы.
Минут пять сидели молча, потом Архипыч снова достал находку и протёр обломки носовым платком, на этот раз уже более тщательно и аккуратно, применяя тоненькую веточку для отчистки изображения.
- Кто бы мог подумать, – словно сам с собой, заговорил старик, – тысячи лет пролежала, и никто её не увидел до того момента, пока не пришёл ты и не наступил своим сапогом.
- Но я же не видел, она в земле была, в траве, под листьями.
- Не оправдывайся, я тебя не ругаю. Не наступил бы, так и не увидел бы.
- Что это, Архипыч?
- Сколько слышал про неё от матери, но не видел ни разу. Это родовой документ. Вот, гляди, на одной стороне метки и линии, они составляют рисунок движения по спирали восхождения человека и его рода. У каждого рода свой знак, и его место на этом родовом документе строго обусловлено фактическим продвижением человека и пересечением с другими родовыми линиями.
- Что значит по спирали восхождения?
- Действие спирали собирательно, от периферии к центру, периферия – это твои предки в разном времени, центр – это ты, всё что удалось собрать в ходе жизней. Это, паря, целая наука о развитии человека, этим занимались особые люди, чародеи. Чара – это ты, и чародеи буквально деяли, создавали тебя на протяжении веков. И всю твою историю, весь твой многожизненный путь заносили в эту глиняную форму. Что-то вроде трудовой книжки, только эта вещица содержит в сто раз больше информации. Когда род прерывался по мужской линии, её бросали через голову в засеянное поле.
- А на другой стороне… Похоже на животных. Какие-то звери.
- Предмет этот называется седьма, и место, где ты её нашёл, когда-то было кущей. Это вроде деревни.
- А Кощей и куща имеют общее?
- Конечно. Кощей заведовал всеми кущами и мог появиться в любой, когда хотел.
- Ты говоришь так просто об этом. Он же отрицательный персонаж, – усмехнулся Слава, продолжая разглядывать орнамент. – Скажи, какой смысл в этом родовом документе? Седьма, ты сказал? У нас под Хабаровском есть речка Сидема, а в неё впадает Обор.
- Даже так… Ну что ж, значит они и туда добрались.
- Кто они?
- Офени, ты должен запомнить. Уходили на все четыре стороны, разнося свою культуру. Линии, которые ты видишь на поверхности, оборами назывались. Ты же Обор сказал, верно? Но правильно именно Обора, поскольку все реки несут женскую суть.
- Зачем, для чего уходить от насиженного места? Какой в этом смысл?
Вопрос остался без ответа, поскольку неизвестно откуда появился джип, точнее внедорожник с большими колёсами и закрытыми тёмными окнами. Он летел на приличной скорости со стороны деревни, оставляя за собой густой шлейф пыли. По забрызганным грязью порогам было понятно, что машина где-то успела посидеть, в смысле – побуксовать. Остановившись, водитель опустил запыленное стекло и несколько секунд осматривал Славу и Архипыча, словно изучал. В первые мгновения Слава подумал, что им предложат прокатиться, но вышло немного иначе, из чего возникла целая дорожная история.
- Любезный, подскажи, как до Ляхов проехать? – спросил водитель. В машине играла музыка, и скорее всего, свободных мест для Славы и Архипыча не предвиделось.
- Любезный, говоришь… – Архипыч пристально осмотрел машину и водителя, затем кивнул. – Ягоду купите, подскажу. – Он искоса поглядел на Славу, словно утверждаясь в правильности ответа. – Вы ж за ягодой приезжали, а с пустой тарой возвращаться какой смысл.
- Всё-то мы знаем… А почём отдашь?
Архипыч, ни секунды не раздумывая, назвал цену, на что водитель усмехнулся.
- А не много просишь?
- А мы уже на ты? – так же не мешкая отреагировал Архипыч.
- Всё ясно. Обойдёмся. Ну так дорогу подскажите? До Ляхов.
- Я же предложил сделку. По мне так она справедливая. Вы у меня чернику, вон какая крупная, только из лесу, а я вам самый короткий путь до Ляхов.
- Спасибо, обойдёмся. – Окно закрылось, и машина умчалась, но перед этим несколько навязчиво, можно сказать по-хамски, прогазовалась, наполнив пространство вокруг едким выхлопным дымом и пылью.
- Ничего, ещё вернутся. Купят ягоду, никуда не денутся. 
- Почему ты так решил?
- Потому что я так решил, ты правильно сказал. Я их по кругу пустил. Вот увидишь, скоро появятся снова. А мы пока грибами займёмся, раз такое дело. Мне даже интересно, на какой раз они сломаются. Обычно на третий, но поглядим. – Архипыч стал непринуждённо обустраиваться рядом с дорогой, расстилая газету и высыпая на неё лесной урожай. – А неплохо у нас в четыре руки получается, а… Славка, давай, свои тоже высыпай. Пока они катаются, мы и отдохнём, и от лишнего избавимся. Грибы чистоту любят, а дома этим страсть как не люблю заниматься.
Слава не успел ещё перебрать половины своих грибов, как, и вправду, снова появился злополучный джип.
- Лёгок на помине, что я тебе говорил, – воскликнул весело Архипыч, отрываясь от работы.
Стекло привычно опустилось, из него снова высунулась уже знакомая голова в зелёной кепке. Музыку убавили.
- А вы не подска…. – Парень так и застыл с открытым ртом, потому что не сразу понял, где оказался.
- Вам, наверное, до Ляхов? – словно издевался Архипыч. – Я как раз ягоду перебрал, цена известная.
- Да пошёл ты… – стекло поднялось, в салоне забухала музыка, и внедорожник снова исчез из виду.
- По-моему, он стал грязнее, ты не заметил? – с каким-то даже сожалением произнёс Архипыч, провожая взглядом пыльную точку.
- Я думал, ты шутишь… Ты что, и вправду их пустил по кругу?
- Ну конечно, какие шутки. Ты же знаешь, что я – местный колдун, это мне раз плюнуть. – Архипыч собрал слюну и смачно сплюнул на дорогу. – Пусть порезвятся, ребята молодые, беда только, что не воспитанные.
- Но ты ведь мог им дорогу объяснить, не так ли?
- Мог, но у меня было встречное, взаимовыгодное предложение, от которого они отказались, точнее, посчитали его для себя оскорбительным, хозяевами положения посчитали себя.
- Но может им цена твоя показалась большой?
- Эта сумма для них такое же плёвое дело, как и мне послать их по кругу. Но на этот раз они прокатятся поболе, потому что злые. А когда человек злой, голова не работает. Засекай, будут минут через сорок.
Архипыч снова принялся за сортировку грибов, и его вопрос, а точнее ответ, заставил Славу напрячь мозги и вспомнить то, на чём прервался их предыдущий разговор.
- Так ты говоришь какой смысл? А как ты думаешь… Если долго сидеть на одном месте, то что происходит с человеком?
- Тупеешь, наверное, - усмехнулся Слава, хотя ему вдруг стало понятно, что хотел этим вопросом сказать Архипыч.
- Твоя мысль верна, если мы говорим об одном человеке. А если это большой коллектив, племя, скажем. Проходит время, и место истощается, земля приходит в упадок, становится тесно. Ты про ариев, надеюсь, читал в школьном учебнике. Они так и поступали, уходя сжигали всё. Брали только инструмент и книги. Про Данко я тебе уже говорил, да ты и сам наверняка читал.
- Мультик видел, в детстве.
- Мультик… Это не просто мультик, это легенда. А легенды просто так не сохраняют, и тем более не выдумывают. Этой легенде тысячи лет, десятки тысяч, понимаешь… И всё это время её передавали из рук в руки. Они уходили не просто так. Конечно, кому надо оставались. Мы же здесь не пришлый народ. История врёт, что славяне пришли откуда-то. Кто-то уходил, кто-то возвращался через время, привнося что-то новое на свою землю. Эту вещь твой далёкий предок оставил для тебя. – Архипыч поднялся и развёл руки ладонями вверх, словно показывая нескончаемый объём окружавшего пространства.
- Но за тысячу лет любая керамика должна рассыпаться, это любой археолог подтвердит, - продолжал сопротивляться Слава.
- Ну если ты её в руках держишь, значит археолог не всегда прав. Представь, что ты молодой парень, не знающий женщины. И на тебя заведён такой вот документ. Бумага может сгореть, дерево тоже горит, кожа сгнивает, а глина, если обжечь, хранит информацию долго, можно сказать вечно. И тебе подыскивают невесту, такую же целомудренную. Никто из вас до того момента не может знать друг о друге, кроме ведуна, ну или ведуньи. Вот, она ходила по селищам, и так сказать, вела наблюдения за молодёжью. Уже с рождения делала всё, чтобы при встрече будущие супруги узнали друг друга. 
- Ерунду ты какую-то говоришь, Архипыч. Как может девушка выйти замуж за незнакомого парня? Как она может узнать человека, которого никогда не видела? И почему мне самому не выбрать невесту. Для чего держать в неведении человека. На что тогда любовь, если женитьба по принуждению. Дикость на самом деле всё это. Насилие над личностью.
- Насилие, говоришь… А ты в армии служил? Похоже, не служил. Ну да ладно, это твой частный случай. Как полагаешь, в армии надо служить? Она ведь тоже насильно. Никому не охота на два года под чьё-то командование. А того хуже на войну идти. А ведь надо. Почему?
- Но это совсем другое дело. Армия отвечает за безопасность страны.
- Здесь то же самое, только глубже. Положим, найдёшь ты себе бабёнку и живёшь с ней припеваючи, а она рожать не хочет или не может. А государству люди нужны. Да тебе самому подмога нужна в будущем, на старость лет близкая душа, защита… Или другой случай… Поженились, нарожали кучу детей, а воспитывать не способны, мужик вечно в запое, а баба по другим мужикам гуляет. Как тебе такой вариант? А ещё может быть так, что живут как кошка с собакой, а дети на всё это смотрят, страдают. В кого они потом вырастут? А бывает так, что родится дитё в любви, вроде, а с недостатком, либо душевно, либо физически. Кто в этом виноват? Посмотрели на родню… А там оказывается кровосмешение в третьем поколении.
- В жизни всякое бывает, Архипыч.
- Естественно, всякое, но твоей семье это надо? Тебе лично, чтобы твоё чадо было психически нездоровым. Мучиться за что? За то, что родители вовремя не увидели друг в друге то, от чего воротить будет всю жизнь. Повелись как собаки во время течки. Ладно сами будут страдать, а дитю будущему за что?
- Так бывает, это жизнь.
- Заладил, жизнь. Ты на случай не сваливай. Ты дом начнёшь строить, тебе чертёж нужен, план? Или так, что на ум придёт и куда кривая выведет... На авось. А семья – тот же дом, только сложнее в тысячу раз, потому что за тобой дети, потом внуки… Ты возьми ответственность на себя. Но какая у тебя ответственность, если молодой. Поэтому о тебе родня и заботится, чтобы ты в правилах жил. А когда время придёт, тебе пару приведут. На Руси так и было, правда в последние времена в основном о достатке думали, в материальное погрузилось людское сознание. А когда жили по закону вот этой лепёшки, людям важно было себя совершенствовать, взращивать душу, чтобы она смогла на дух выйти.
- Не пойму я про дух. Ты уже который раз про него говоришь.
- Что тут непонятного? Если ты не в духе, то и работать не хочешь, а тем более побеждать врага. Первоначально духа нет в человеке, одна лишь искорка божья, это всё равно что иголка от большой сосны, и душа помельче будет в сравнении с духом. И к нему ещё подойти надо, приготовить сознание и тело, разумеется, чтобы он увидел тебя среди темени людской. Но не штангами да гантелями, а волей. А она в обычной повседневной работе воспитывается, в послушании и соблюдении правил. Вот для этого необходимо, чтобы пара была гармоничной и в жизни, и в слиянии. Ты вот живописью занят серьёзно, смешай два цвета. В одном случае грязь будет, а в другом что-то более яркое.
- Красный ничем не получишь. И жёлтый. И без грязи живописи не будет.
- Верно, у каждого цвета свои задачи, у людей то же самое. Возьми пчелиный улей. Есть рабочая пчела, есть пчела воин, а есть и матка, всё равно что священник.
- Про трутней не сказал. 
- Ну да, с трутнями перестарались, но пусть поживут до осени.
- А потом?
- Потом суп с котом, – прервал спор Архипыч поднимаясь и аккуратно вынимая из своей корзины мешок с ягодой, потому что напротив снова остановилась знакомая машина, окно привычно опустилось.
- Ну что, берём?
- Бл…. – выругался парень. Музыка не играла, пассажиры сидели тихо, словно боялись вспугнуть удачу. –Ты или колдун…
- Или что? – вызывающе спросил Архипыч, переводя взгляд на Славку, словно ища в его глазах ответ.
- Ладно, давай свою ягоду.
- Сначала деньги, – сухо отрапортовал Архипыч, не сходя с места.
- Может поторгуемся? – как-то неуверенно предложил парень, вытаскивая из барсетки несколько купюр.
Слава заметил, как глаза Архипыча блеснули, при этом лицо его нисколько не изменилось – ни улыбки, ни недовольства. Наверное, умение вести дела было у него в крови. На самом деле Слава нередко сталкивался с местной упёртостью, даже не упёртостью, а какой-то лукавостью и упрямством, если вопрос стоял о выгоде.
- Боюсь, ребята, в Ляхи вам и к вечеру не попасть. Вы же в гости, а там уже стол накрыт, поди.  Друзья заждались. 
- Да отдай ты ему эти сраные четыре тысячи, Олег, хрен с ними, мы уже больше часа потеряли из-за твоей упёртости, машину чуть не угробили… Ну в самом деле, сколько можно по этим буеракам гонять. Машину хоть пожалей, если нас не жалко, – послышался женский голос внутри салона.
- Жена, что ли, – уже с теплом в глазах примиряюще спросил Архипыч.
- Ну да. И дочка. Решили ягод по дороге набрать, да куда там. Комара столько, что и рта не раскрыть.
- Ну вот, а на нас обижаетесь, что дорого.
- Не пойму, как мы дорогу два раза потеряли. Ну ягода хоть хорошая?
- Лучше не бывает, волшебная, я не шучу, потому как места у нас заповедные, – принимая деньги, полушёпотом заговорил Архипыч, словно открывая государственную тайну. – Ну, добро. Чего сразу-то не схотели. Деньги-то ведь не весть какие большие, на рынке дороже встанет. Ладно, давай, слушай внимательно. По дороге прямо, только не быстро, а то опять пропустите. И через полкилометра будет деревня, Домнино называется.
- Ну знаю, мы два раза по ней проезжали, да там всё брошенное и спросить не у кого.
- Всё верно, в Домнино давно не живут, только грибники вроде нас, и то в сезон. Ну дальше-то слушай. Деревню проехали, никуда не сворачиваем, а там налево будут повороты… Вы мимо них едете прямо, и уж после Домнино сразу сворот направо. Это будет развилка, стало быть. Вот на ней вправо, там даже немного обратно будет, резкий поворот. Это дорога прямиком на Ляхи вас и вывезет.
- Вот же, блин, мы точно прямо проезжали, но потом налево сворачивали, куда-то в поле уехали, даже сели в яму.
- Ну, это не мудрено по нашим дорогам. Вы только быстро не гоните, не дай бог, снова проскочите поворот, а нас к тому времени уже не будет. Я же ради вас тут сидел.
Парень широко раскрыл глаза, не до конца понимая, что услышал. – А может нарисуете на листке? На всякий случай.
- Да ну, что ты позориться будешь. –- Архипыч вышел на дорогу и щепкой на земле начертил схему движения.  – Это прямо, это деревня, это повороты, которые проедете мимо, а здесь направо. А тут ваши Ляхи.
Как ни странно, люди оказались вполне доброжелательными, и при расставании водитель даже протянул руку для прощания.
- Ты вправду наколдовал? – спросил Слава, поднимаясь, уже после того, как улеглась пыль от колёс.
- Не грузи ты себя, парень, –как-то сухо ответил старик, направив свой взгляд в пустоту. – Ну всё, повернули.
- Откуда ты узнал? – вспыхнул Слава.  – Ты и со мной такую шутку проделать можешь?
- С кем угодно, но это не шутка. Есть то, что тебе знать не положено, – сказал Архипыч резко. – И не трепись, если на то пошло, что видел между нами.

После леса село воспринималось шумным и суетливым: машина проехала, петух заорал или детвора пробежала с удочками на речку - всё это уже иначе видится после глухомани и тишины. Слава был доволен, что так удачно сходил в лес. Он думал о той радости, которую испытают Арина и Санёк, когда увидят ягоду и грибы. Надо было только подождать выходных.
- Заходи вечерком, потолкуем, договорим, – вместо прощания произнёс Архипыч и с независимым видом пошёл дальше по улице, гордо неся корзину с грибами.
 Славу ждал пустой дом: всё та же калитка на одной петле, трава вдоль стены и рябина у окна, уже начавшая краснеть. В Воютино повсюду росла рябина, и надо было найти время, не пропустить момент, чтобы собрать её. Но ещё больше хотелось нарисовать на большом грубом холсте растворённое окно с полосатой кошкой на подоконнике, а над окном гроздья рябины. Такие вот у него были планы на будущее. Он присел на скамейку и подумал, точнее почувствовал, что оздоровительный голод его закончился. Не от того, что организм не желал далее терпеть; ничего он не терпел, ему было легко, а потому что во всём, что окружало, чувствовалась осень, не в прямом своём проявлении, а в том, что наливались яблоки в садах, спела ягода: природа готовила праздник и душе, и телу. Огород, пусть неухоженный, тоже давал свои дары; во всём этом была своя радость и удовольствие, и не только от насыщения. Архипыч был прав, еда давала возможность эту радость разделить и получить несравненно больше – чувственное удовольствие, и оно могло жить в теле и сознании несоизмеримо дольше, чем простое насыщение желудка.
Переведя дух и поделав мелкие дела, которые не требовали присутствия духа, Слава поплёлся к старику. Архипыч сидел на ступеньках крыльца и перебирал, точнее пересматривал грибы, разделяя их по категориям. Калитка была открыта.
- Присоединяйся, – не глядя предложил старик, немного подвинувшись. Слава с неохотой сел и стал разглядывать крыльцо, очень простое в конструкции, можно сказать топорной работы, но очень удобное для повседневной и сиюминутной рутины, с нависающим над ступенями козырьком и встроенной лавочкой, на которой можно было посидеть перед тем, как зайти в дом или отправиться в дорогу. Дверь была расписана обычной масляной краской, незатейливо, но со знанием композиции.
- Жена моя, покойная, любила разукрашивать, – пояснил хозяин, уловив взгляд гостя. – Мастерица была. Покажу потом занавески её, да там всё её руками сделано. Твоя-то приехала?
Слава отрицательно мотнул головой.
Закончив с грибами, Архипыч, как и обещал, повёл показывать занавески. В доме было прохладно. Высокие потолки и такие же высокие, почти от пола окна делали внутреннее пространство светлым и праздничным, несмотря на то, что убранство было очень скромным: железная кровать вся в подушках, полукомодник ручной работы, в красном углу икона, между окон часы ходики, фотографии в рамах, русская печь, как бы делившая дом на две части, посреди комнаты круглый стол под скатертью с вышивками и просечками вместо бахромы. Окна, как и должно, зашторивались лишь по средний горбылёк, отделявший верхнюю часть окна от створок. Особенно удивила роспись под самым потолком, где прибитая на месте фриза доска по всей длине стен была расписана незатейливыми узорами по светло-зелёному фону. Три основные потолочные балки, включая матицу посередине, тоже были расписаны растительным орнаментом. Примерно такой же орнамент сохранился на обрамлении русской печи и у Славы в доме, наводя его на мысль о том, что потолок в его горнице, скрытый обоями, скорее всего, тоже разрисован.
Дом Архипыча производил впечатление умиротворённого, было чисто, полы покрывали домотканые половики; всё как в обычном деревенском доме. У Славы тоже были такие половики, и он ими очень дорожил, и любил при случае рисовать в натюрмортах. На одной из стен привлекла внимание рама с набором черно-белых фотографий, где были и одиночные портреты, и многофигурные со светлыми чистыми лицами, в простой одежде и особенным светом в глазах. Даже через время было заметно, что у всех были светлые, скорее всего голубые глаза. Но один групповой снимок, вернее вырезка из газеты, привлекла внимание особенно.
- А ты здесь есть? – спросил Слава, указывая на пожелтевший от времени газетный снимок. – Это вас как передовиков производства в местной газете напечатали?
- Было дело.
- И где ты?
- Ты ж художник, должен узнать.
- Который в кепке? Самый молодой. Сколько тебе?
-  Пятнадцать…  Да нет, тринадцать. Угадал, однако.
- А рядом кто, с краю? Лицо необычное, видно, что не здешний, ни на кого не похож. Что-то южное, не пойму, что за тип. 
Архипыч насупился, было видно, что отвечать на вопрос ему не хотелось.
- Был тут один... Перс. Выходит, что ты опять угадал, что не здешний. Коней шибко любил, рукастый на редкость. Не хотел тогда вставать вместе со всеми в кадр, пришлось пригрозить. Говорун редкостный, сказки любил часами мог рассказывать. Мы его Али Бабой звали. Но какое настоящее имя, не знаю, паспортов же не было. А ты внимательный.

Выход из голодовки та ещё процедура. Конечно, сидеть на одной воде первые семь дней непросто, когда организм требует питания, его же требует и мозг, а вместе с ним и миллиарды колоний микроорганизмов, проживающих за бесплатно по всему телу, нет сна, голова раскалывается от боли… Потом происходит нечто странное – желудок перестаёт требовать, и, как говорят, организм переключается на внутренние резервы. Но до тех пор человеку кажется, что мир против него, и все вокруг жуют и закусывают, и первое, что взбредает в голову, – бросить эксперимент и вернуться к старой жизни. Но все эти трудности ничто в сравнении с выходом из голода, когда, казалось бы, золотой ключик уже в кармане и организм очистился от шлаков и лишнего веса, и кажется, что жизнь прекрасна, однако, на самом деле всё самое сложное и опасное только начинается, и ты на волоске от краха и даже гибели, потому что… Один лишь глоток какого-нибудь морковного сока способен взорвать мозг, и тот начинает не просто просить, а требовать. Запахи еды не дают покоя ни на минуту, обоняние обостряется в тысячу раз, как у собаки, обычную луковую заправку для борща нос чувствует за километр. В этот период начинаешь понимать, что значит испытание духа, потому что оказывается, что все только и делают, что соблазняют тебя едой, предлагают попробовать, откусить, отломить, пожевать, выпить... И если ты соблазнился, то пиши пропало. Всю эту кухню Слава знал, как школьный букварь.
Первый день относительно спокойный, по сути – это праздник: стакан разбавленного самодельного морковного сока с утра, то же самое в обед, и только на третий раз, вечером, можно позволить себе чистый сок, и с этим стаканом не может сравнится ни одно самое изысканное блюдо.

Не прошло и двух дней, как Архипыч снова предложил сбегать по ягоды-грибочки, и Слава с удовольствием согласился. Со дня на день он ждал жену с Саньком, а может и с Алёнкой, и угостить их лесными дарами для него было верхом удовольствия. Тогда он ещё не подозревал, что лес готовит ему сюрприз.
Вышли до рассвета. У Архипыча сохли ладони, что говорило ему о неминуемом дожде, который, по его догадкам, должен был пойти во второй половине дня. У калитки Архипыч брякнул алюминиевой кружкой, давая понять, что время не ждёт. Слава вынес ему ковшик с водой, и тот, как заправский старовер, налил себе в эту кружку, с удовольствием выпил почти всю, остаток налил на ладонь и сполоснул лицо:
- Так спешил, что харю забыл с ночи помыть, – будто оправдывался старик. – Вчера ходил на разведку, место наше уже кто-то вычислил по следам, но думаю, всё собрать не успели. Погоди, на обратной пути встретим кого-нибудь, – полусмехом, полушёпотом произнёс Архипыч и тихонько потянулся на выход из села, мол, догоняй, время не ждёт.
Слава не отставал, немного переживая за то, что не успел приготовить свежего сока на завтрак, и что в этот раз просто водой отбиться от проснувшегося организма будет не просто.
- Ну как, питаться-то начал? – спросил Архипыч, когда они поравнялись. – Ягоду куда спрятал? Ей холодок нужен. Тебе бы по банкам её распихать, да в подпол.
- Ты мои мысли прочитал что ли?
- Ну да, мы колдуны только этим и занимаемся, – уже без смущения рассмеялся Архипыч, не опасаясь, что в лесу их кто-то может услышать. Зайдя в лесное пространство и пройдя с полкилометра, Архипыч остановился. До этого он несколько раз шлёпал себя по шее и щекам, убивая комаров.
- У тебя обычный платок носовой есть? Или кусок ткани, желательно потоньше. Забыл своё оружие против кровососущих насекомых.
Слава порылся в кармане куртки-инцефалитки, где всегда прятался какой-нибудь кусочек ветоши для вытирания кистей.
- Найдётся. – Он протянул небольшой лоскуток. – Такой пойдёт?
- То, что надо, – одобрительно кивнул старик, проверяя ткань на просвет. Под ногами, случайно или нет, оказался небольшой муравейник, и старик, немного поворошив его поверхность, дабы оживить жителей, разложил эту тряпочку, которая вскоре вся была усыпана муравьями.
- Ну вот, этого достаточно. – Архипыч стряхнул насекомых и протёр одной стороной ткани себе лицо и кисти рук, затем повторил процедуру, после чего передал Славе. – Делай как я. Ни одна зараза не связывается с муравьями. Если не считать муравьеда.
- Или голодного медведя, – добавил Слава.
- Это одно и то же, – пробурчал Архипыч немного недовольный. 
Пошли не спеша, и Архипыч незаметно переключился на свою волну:
- Ты не заметил, что лес у нас молодой. Старых деревьев почти нет. Можешь что сказать об этом?
Слава вспомнил Дальний Восток, где картина была совершенно иной, особенно в кедрачах, которым даже по самым скромным меркам было по триста, четыреста лет, хотя, попадались стволы толщиной в полтора метра, и колец в них было не сосчитать. Один такой балан, метра четыре длиной, долго лежал в Столбовом у какого-то двора. Естественно, никуда кроме как на дрова его пустить не могли, поскольку в пилораму он не лез, а не попилив на доски, ничего с этим бревном сделать было невозможно, разве что покрошить на чурбаки, ну а после в печь. Встречались в тайге и дубы старые, и тысячелетние тисы, и сравнивать здешний лес с тамошним было всё равно, что московский ботанический сад с амазонской сельвой. Но в то же время окрестные леса содержали в себе нечто особенное, даже жутковатое, особенно после того, как Архипыч как-то проговорился, что местные старики частенько уходили в лес и не возвращались. Просто не приходили обратно. При этом никто их мёртвыми в лесу не находил, словно они просто исчезали из этого мира.  Может и на Дальнем Востоке у народов Амура имелись такие случаи, но про них Слава ничего не слыхал.
- Наверное, выпилили во время войны, – предположил Слава, припомнив фотографию с видом одной таёжной пасеки с красочным названием Волчья. Снимок был сделан с вершины голой сопки, и пасека внизу была как на ладони. В тех краях он немало поколесил по лесному бездорожью, проходил и по тому ряжу, и повсюду стоял молодой лес. Лишь изредка попадались старые пустотелые дубы, которые потому и не тронули лесорубы, что оставили их как семенной фонд.
- Война, говоришь… А почти угадал. В войну лес на дрова для паровозов шёл, когда угля не хватало, им и пароходы топили, а они по всей реке тогда могли ходить, не в пример нашему времени. Но дуб-то, паря, не простое дерево. На нём же ларец с иглой кощеевой висел когда-то.
- Ну дак это у Пушкина, – усмехнувшись, возразил Слава. – Это ж сказки.
- Ну сказки, что с того, на то мы и язык имеем, чтобы сказывать. Ты что под сказками подразумеваешь? Небось придуманное. Забыл, кто ему рассказывал те сказки?
- Арина Родионовна, – пробубнил недовольно Слава, блуждая взглядом среди деревьев.
- Верно, а она-то, думаешь, случайно к нему приставлена была? Нашли одинокую бабку на селе и пусть нянчится. Ты с таким пониманием ничерта никогда не узнаешь. Её дух подослал, чтобы разбудить у ребёнке спящее изначалие, сердце ребячье открыть пространству. Пушкин…
Некоторое время старик шёл молча, как бы сердитый, но потом всё само собой улеглось. Кругом уже стояла стена леса, в основном берёза, липа, ольха, где-то осина и прочая широколиственная поросль. Из-за высокого папоротника видимость была почти нулевая, и порой казалось, что они бредут не по средней полосе России, а по амазонской сельве. Архипыч всё так же внимательно смотрел по сторонам, останавливался, чтобы брать правильное направление, и по каким приметам он это делал, для Славы всё ещё было загадкой. 
- А чего ты удивляешься, мы пацанами исколесили этот лес вдоль и поперёк. Едой промышляли. А ходили целыми ватагами. У нас же всё делалось сообща. – Голос старика неожиданно стих, он приостановился, и было заметно, что взгляд его ушёл в себя. – Петька Коробейников однажды потерялся в этих местах. Всем селом его искали. Нам тогда лет по десять было, кому больше, кому меньше. Кого тут только в лесах не встретить было. Людям лето как спасение было. Повсюду же голод, продукты изымают, продотряды зерно последнее выгребают из амбаров, а нам жрать хочется. Вот и колесили по лесам, орехи лесные собирали, с лещины с той же, грибы, ягоды это обязательно, ну и рыбой, кто имел лодки. Петька и пропал. Мой друг закадычный был, но чуток помладше, однако бесстрашный, сорви голова. Идём гурьбой, веселимся, далеко не отходим друг от друга, а он сторонкой, чтобы одному больше досталось, ну и отбился. Вечером у реки собрались, костёр сушняком кормим, басни травим, кто что видел. Кто-то филина в дупле, кто медведя на дереве, а кто и лешего с кикиморой, в общем, развлекаемся. Про Петьку ни слова, но знаем, что в лесу остался. Да ладно, прибредёт, куда денется. На следующий день всем народом собрались, неделю искали.
- Так и не нашли?
Архипыч долго не отвечал, словно провалившись в то время, потом приглушённо произнёс, –- нет. Затем заговорил странно, словно продолжил начатую про себя мысль: – Так что, лес у нас заколдованный, один ни в коем случае не ходи и детей не пускай. Усёк?
Слава рассеянно кивнул, стараясь освободить сознание от навязанной темы разговора. Снова пошли в молчании, по устоявшейся традиции он срезал грибы, уже представляя, как пожарит их на сковородке с картошкой и с каким удовольствием их будут уплетать горожане. Всё шло своим чередом, но в какой-то момент он почувствовал, что внутри тела поднялся жар, при этом состояние нисколько не ухудшилось, наоборот, на душе было очень радостно, тело стало горячим, особенно в районе солнечного сплетения. И при срезании очередного белого гриба он поймал себя на странном ощущении, что перед глазами происходит что-то непонятное: воздух, который обычно не видно, если не считать тумана или пыльного ветра, вдруг стал осязаем, чувствовался его вкус, немного сладковатый. Слава закрыл на секунду глаза и потом открыл, но картина не изменилась – всё вокруг состояло из мелкой белой взвеси, словно в глазах летали мушки. Но обычные мушки имели совершенно иное воздействие на сознание, они рождались изнутри, а эти казались снаружи частью воздуха.
- Архипыч, – позвал старика Слава, – из чего состоит воздух?
Архипыч медленно подошёл и словно заглянул в то пространство, которое видел Слава.
- Не думал, что ты увидишь это, – тихо произнёс он.
- А что, по-твоему, я должен был увидеть? 
- А кто тебя знает, – приглушённо рассмеялся Архипыч. – Мало ли что привидится в лесу. Сам-то что думаешь?
- Воздух вижу. Вижу из чего он состоит.
- Из чего же? – тихо, с интригой в голосе спросил Архипыч, поглядывая по сторонам.
- Что-то вроде молока створоженного. Вернее, сыворотки, которую как бы не видишь, а то, что видишь, вроде частичек свернувшегося молока, из которых потом творог получают.
- Всё верно, –м с удивлением подтвердил старик. – Наш главный бог так и называется – Сварог. А мир, который он создал, это сварга.
- Слово творец из того же корня?
- Из того. Ты понял правильно. Человек тот же творец, только он забыл про это, оказавшись в этом месте.
- Как-то ты странно сказал. Не земля, а место.
- Место и есть. И оно для всех будет не одинаковым. Для кого-то это шар, а кому и плоскость.
- А для тебя? Разве Земля не шар?
- Когда шар, а когда и нет, всё от тебя зависит. Она в себе меры имеет, иначе миры, но сейчас лучше этой темы не касаться.
- Как такое могло произойти, чтобы я увидел этот творог? Ты ведь тоже видишь его?
- Не всегда. Для этого надо быть в особом состоянии, настрой нужен особый.
- Быть в духе?
- Можно сказать, что так, – кивнул довольный Архипыч. – Но в твоём случае помогло моё присутствие, да и место здесь не простое. Здесь поблизости ключ особой силы бьёт, и столб белый. А ключ потом под землю уходит. 
- А разве так бывает? Про белый столб ты не говорил.
- Ну вот, услышал. Когда небо и земля в особом месте играть начинают, то образуется белый столб. Простым глазом его не увидеть, но когда сердце чистое, то можно. Сила в нём, но долго в его потоке находиться не рекомендуется.
- В школе об этом ничего не рассказывали. Там всё просто.
- Наша Земля загадок имеет немало. Одну ты только что увидел.
Незаметно воздух исчез, и Слава понял почему. Разговор забрал силу внимания. Он поделился соображением с Архипычем.
- То, что тебе удалось, люди годами нарабатывают.
- Ты хочешь сказать, я особенный?
- Нет в тебе ничего особенного, – немного резко ответил старик. – Тебе повезло, что я был рядом и помог тебе. Ну и голодовка твоя свою пользу имеет.
- Ты сейчас следил за мной?
- Не следил, а смотрел.
- А это не одно и то же?
- Следят зверя, когда по тропе идут. А смотрят, даже когда человека нет в поле зрения. Видят в поступках, наблюдают со стороны. Сколько ты здесь живёшь, столько и наблюдаю, смотрю. 
- Отчего мне такое внимание? – спросил Слава, слегка задетый за самолюбие.
- Потому что ты один из нас. В тебе офенские корни по материнской линии, я же говорил. Но это не самое главное. В тебе серёдка живая.
- Я не понимаю тебя, Архипыч.
- Ты живёшь сердцем. Не совсем конченый человек, значит. Но не обольщайся тем, что услышал.
- Хорошо, – ответил Слава равнодушно, чьё внимание уже было приковано к ещё одному необычному явлению. Он стал слышать и видеть одновременно, как будто лес, точнее картина окружающего пространства начала разделяться на ещё одну, и звуки леса, которые Слава отчётливо различал как привычный фон, стали отделяться от ещё чего-то. Обычный лес стал как-то растворяться, вернее уходить на второй план, и Слава продолжал поддерживать с ним связь своим сознанием, но перед глазами уже стояла иная реальность, название которой неожиданно проявилось само – сказочная. И в ней всё воспринималось настолько ярко и осязаемо, что обычный его мир мог выглядеть как чёрно-белое кино, в котором не было ни объёма, ни звучания. Всё было необычайно насыщенным и глубоким. Каждый фрагмент этого мира словно искрился, как иногда искрится крупный морской песок на фоне морских брызг и солнечных лучей. Произошло примерно то, что Слава прочувствовал и увидел на берегу Оки, когда Архипыч первый раз с ним заговорил о цвете и предложил смотреть, не моргая, на солнце. Тогда он впервые увидел живые тени и мерцающий свет, но тот эффект был недолгим и зависел от смотрения на солнце. Здесь же всё происходило само собой, и для того чтобы почувствовать, достаточно было просто находиться. Он сделал шаг навстречу этому миру, словно загипнотизированный, но за ворот сзади держал Архипыч.
- Куда, стой, не двигайся. А то наплывёт, не вернёшься.
- Ты это тоже видишь? У меня не глюки?
- Брось, – грубо отрезал Архипыч.
- Что это за место, Архипыч? – едва сдерживая эмоции, спросил Слава.
- Проход открылся. Просто смотри и ни о чём не думай. Заземлись тока, не теряй связь с подошвами, чтобы земля из-под ног не ушла. Потеряешь связь, окажешься там, – тихо произнёс Архипыч.
- Ты такое видел раньше…
- Молчи, сказал, – сквозь зубы процедил старик, неотрывно смотря на параллельный мир, который был действительно несравним ни с чем. Воздух, наполнявший его, был настолько близким, что, казалось, пронизывал тело, но не холодом, а какой-то особенной свежестью. Внешняя картина на первый взгляд была вполне привычной: среди деревьев, можно сказать, обычных берёз, но кажущихся более белыми, просвечивало пространство с широкой и довольно глубокой долиной, по которой гулял ветер, шевеля высокую траву, среди неё грациозно двигались олени с невероятно большими рогами, они как будто переговаривались меж собой. На горизонте возвышалась гряда очень высоких деревьев, чем-то напоминающих дальневосточные кедры, а в небе парили большие птицы, похожие на орлов. Незаметно картина начала размываться, но эффект был связан не с внешней стороной происходящего, а с глазами, будто на них накинули полупрозрачную вуаль. По телу волной прошла едва уловимая вибрация, и всё исчезло. Вокруг снова стоял знакомый лес, воздух перестал светиться и стал тягучим, словно дыхание осуществлялось с помощью противогаза. 
Как обесточенный, Слава уселся на землю, пытаясь удержать картину в памяти.
- Архипыч… Может это у меня с головой не всё в порядке?
- Брось молоть чепуху. То, что видел, – другой мир.
- Это как, объясни.
- Чего тут объяснять. Есть наш мир, есть много других.
- Я понял. Но ты можешь мне сказать, как он тут оказался? Или мне ещё рано об этом.
- Раз увидел, значит не рано. Современным термином если сказать, то это портал.
- Он всегда здесь открывается?
- Когда как. Мы попали в средоточие.
- Ты уже видел это, раньше?
- Довелось пару раз, – неохотно ответил старик, почему-то отводя глаза.
- Может твой дружок, Петька… В этот портал попал?
Архипыч мотнул недовольно головой, зародив в Славе ещё большее сомнение относительно рассказанной истории.
- Ты сказал, что он заблудился. Но вы же друзья были, ты сам сказал. Вы же тогда вдвоём были. Верно?
Архипыч нехотя кивнул.
- И он потерял почву под ногами?
- Не совсем так. – Взгляд старика сделался пустым, как будто отключенным от происходящего, потом он ожил. – Собачонка с нами была, кобелёк, небольшенький. Куда Петька, туда и пёс. Барин его звали. Любил его Петруха, ну а как не любить, когда к тебе всей душой, хоть и собачьей. Преданный был пёсик, хоть и глуповатый. – Архипыч замолчал, и Слава подумал, что старик забыл, но тот тяжело вздохнул и продолжил: - Метнулся туда этот чёртов Барин, когда окно открылось, увидел живность, а он до белок был любитель, где увидит, обязательно облает, бестия. Ходишь по лесу, а он всё время на макушки тявкает. Глянешь, а там белка сидит, смотрит глупая на людей, а детей они не шибко боятся.
- И Петька за ним побежал?
- Так и было. – Архипыч задрал голову к небу, проглатывая ком.
- Я и глазом не успел моргнуть, а он уже метнулся туда. Он же не знал, что к чему. Кричал ему до последнего, а сам за ним не решился. Вот и считай, предал я его или нет.
- Откуда ты мог знать, что надо было делать? 
- Меня отец водил однажды и объяснил, как вести себя, если окно появится, так что Петруха на моей совести, если можно так сказать.
- Ты сказал, отец водил. Вы что, туда ходили?
- Архипыч блеснул глазами: – Водил он меня, но это ведь не торговая лавка, которая в назначенный час открывается, тут настрой необходим, чтобы обратно вернуться. Как в радиоприёмнике, когда волну ловишь. Туда-то любой дурак зайти может, вот как мы с тобой сейчас могли, а вот возвернуться… Для этого нужно уметь управлять сознанием, чтобы связь настроить. Полагаю, про чакры ты читал. Вот в сердечной чакре, по нашему чаре, она и кроется, связь.
- Ты действительно колдун?
Архипыч усмехнулся: - Ну, если тебе так удобно, то да, колдун. Да называй как хочешь, хоть горшком.
- Ага, только в печку не ставь.
- Точно. Пойдём отсюда, сейчас уж не до ягоды. Не дадут собирать.
- Кто не даст? Здесь ещё кто-то есть? – всполошился Слава.
- А ты почувствовал, какой воздух там и какой у нас.
- Словно глина у нас. А почему такая разница?
Архипыч уже шёл впереди, аккуратно обходя кусты и валежины, и всё время оборачивался, словно опасался, что Слава отстанет и заблудится:
- Иди без суеты, под ноги смотри, и если дурную мысль увидишь, сразу топи её огнём из серёдки.
После сказанных слов Слава увидел, что в голове у него, и вправду, творится неладное, словно кто-то желает пробиться к нему погостить. Он поделился догадкой.
- Сущности редко собираются в одно место, обычно они растекаются равномерно по всему пространству, они как звери, каждый свой угол осваивают, но если драка какая у пивного ларька или что-то вроде забастовки, пьяная компания, к примеру, или охота на зверя, то они слетаются со всей округи в одно мгновение. Ну и жди неприятности.
- Но сейчас не было драки, Архипыч. Что их притянуло по-твоему.
- Портал и притянул. Не все лесные духи плохие, кто-то с тобой даже поиграть может. В лесу блудил иногда? В трёх соснах. Это их работа. Но бывают серьёзные ребята, с ними лучше не связываться.
- В смысле… Как я могу с ними связаться?
- Мысленно. В голове когда помойка, то для них это как приманка. А здесь их притянул портал. Туда им не проникнуть, но поглазеть им за радость.
- И ты их почувствовал?
- А ты нет? – Архипыч наконец-то остановился, стряхивая с себя паутину, поскольку шёл всё время впереди; это была старая деляна, уже успевшая зарасти молодым подлеском, повсюду из травы торчали невысокие трухлявые пни, кругом рос папоротник: картина неприятная глазу, да и воздух был, действительно, спёртый и влажный.
- На пень не садись, – предупредил Архипыч, усаживаясь на полусгнивший ствол, основательно перед этим его очистив от мха и подстелив газету. Слава последовал его примеру. – Запомни простую вещь… Ни одна мысль сама по себе в голове не появляется. Твоя голова пустая, но если там появилась мысль, значит кто-то в твою голову проник. Есть люди, у которых годами живут одни и те же мысли. Это значит, что кто-то их подогревает.
- И кто это по-твоему?
- Это не по-моему, это по природе. Гости. На Земле много разных гостей, и всем охота пожить человеческой жизнью. Человек сам не знает, каким кладом обладает. Миллиарды лет он этот клад собирал, но воспользоваться не может.
- Потому что память прошлых жизней утратил?
- Нет, потому что голова засрана всякой ерундой, вроде денег и баб. И в этом ему помогают те самые гости. Но о них лучше не говорить, потому что бестолку. Говорить надо о том, как от всего этого избавиться. Но возникает другой вопрос, что потом с собой делать, когда избавился. Ты вот для чего голодаешь… Ну я уже говорил с тобой об этом. Возвращаться не будем.
- Я думаю, что человек должен развиваться, как в искусстве.
- Развиваться, всё верно. Но тогда почему к старости с человеком происходит обратное. Он тупеет. И в искусстве, кстати, тоже. Это не вопрос, это факт. А всё потому, что в человеке есть границы, за которые он не может переступить. А если переступит, то не взыщи.
- Например Высоцкий?
- И Высоцкий, и Лермонтов, и Пушкин, и много кого, кто не выдержал того потока, из которого черпал своё вдохновение. У нас это называется стихиалью.
- Стихи поэтому так называют?
- Ну а как же… Именно поэтому.
- Когда я увидел тот мир, то почувствовал, как в меня что-то входит через вдох. Это и есть вдохновение?
- Можно и так сказать. Ты-то вполне мог пройти, но надолго тебя бы не хватило там. И вот тебе и ответ на вопрос – для чего нужны качества внутри тебя. Ты шагаешь в это пространство, и оно открывает тебе что-то неизвестное. Но что тебе с ним делать? В корзинку с грибами его не положишь. В душе носить всю жизнь не сможешь, свихнёшься. Стало быть, надо с кем-то поделиться, пустить в дело. Так в нашу жизнь проникает знание.
Немного помолчав, Слава решил поделиться с Архипычем своим опытом космических путешествий. Лицо старика напряглось, брови заходили волнами, выдавая удивление и вместе с тем удовлетворение. 
- Твоя проблема в том, Славка, что путешествия твои случайны, но, слава богу, не опасны, это благодаря тому, что в тебе живёт правь, ну или прана, как ты её именуешь. Никуда ты, естественно, не летаешь, но это и не фантазии.
- Тогда что это? – спросил раздосадовано Слава, уже пожалев о том, что поделился сокровенным.
- На тебя вышел дух, не сказать, что высокого ранга, но дух, которому захотелось показать тебе твоё прошлое. Тебя не интересует власть, достаток, превосходство, да и страха ты не знаешь, что меня сильно удивляет. По лицу бы сказал, что ты воцерковлённый, но им до тебя далеко, там в основном блажь, хотя, встречаются и настоящие воины. С тобой дух земного плана разговаривал, предлагая свою вотчину. На большее ты пока не готов, но и этого не всякому покажут. Я уже сказал, что в человеке миллиарды лет накопленных знаний, но с его положением на сегодня они ему ни в коня корм, как говорится. Так и тебе эти твои полёты – не воровать, не караулить. Ты их записывай, возможно духу надо, чтобы они пошли в свет, но куда этот дух тебя выведет, никто не знает, всё зависит от тебя самого. Когда снова полетишь, старайся не вовлекаться, просто наблюдай. Вот как в обычной жизни полезно смотреть на себя со стороны, но без любования. Так и там, быть сторонним наблюдателем. Скажи мне, Славка, ещё такую вещь… Звуки какие-нибудь в твоих снах тебя сопровождают? Вроде морского шума или звона бубенцов.
Этот вопрос заставил Славу задуматься, потому что звуки за спиной, вернее над ним, как бы присутствовали.
- Колокольчик тихо-тихо звенит иногда. Я думал, что это на улице шумит.
- Нет, это не улица, это у тебя в голове, но это уже хорошо. Колокольчика звон это чистота в тебе. Значит твой уровень высокий там.
- А если море? – спросил Слава, вспомнив разговор с Ариной.
- Ничего ценного.   

То, что произошло в лесу, настолько Славу взволновало, что до утра он не мог успокоить ум, его привычная картина мира, и без того расшатанная Архипычем, ещё более пошатнулась, и чтобы ей не рухнуть окончательно, он тщательно просматривал каждый фрагмент жизни, произошедший за последний месяц, убеждаясь в том, что с появлением старика события приобрели большую значимость и яркость, но при этом вызвали в душе волнение, а некоторые и вовсе страх. С первыми петухами глаза его наконец-то сомкнулись, а когда открылись, над ним стояла Арина.
Слава сразу захотел порадовать её своим лесным богатством и полез в подпол. Ему и самому не терпелось полакомиться черникой, и четвёртый день выхода из голодания уже позволял такую роскошь. Поедая по очереди ягоды, Славе не терпелось поделится с женой вчерашним приключением, но, примерно представляя реакцию, он решил оставить всё при себе. Арина словно прочитала его мысли:
- Ну и как твои сны? Опять путешествовал по космическим далям? Мне иногда кажется, что однажды я приеду, а тебя нет. Ау… А ты на Марсе или где-нибудь в зазеркалье.
Они дружно посмеялись, а потом пошли в магазин за сахаром, чтобы сварить варенье. Правда, Слава ратовал за то, чтобы ягоду съели свежей, но Арина стояла на своём, мол, летом и без ягоды полезностей хватает, например, салатов всяких или арбузов навезут по осени, а варенья настоящего в магазине не купить, и разве может своё варенье сравниться с магазинным. Впрочем, две литровые баночки, одну для Санька, другую для Алёнки, решили приберечь. 
 - Я, скорее всего, уеду в Москву, – как бы между прочим сообщила Арина, перебирая рисовую крупу на столе.
Слава докрашивал, точнее подправлял старый этюд, закрывая края холста. Новость слегка удивила его:
- А Сашка? Ты же его сюда привезёшь?
- А что ему в деревне делать? Компьютера нет, телевизора нет, Славка, подумай сам… Ему у тебя скучно будет.
- А в Москве весело. А как на счёт свежего воздуха? Активной физической нагрузки…
- Слава ты не прав, – стояла на своём Арина, но в голосе её постепенно стали проявляться нотки раздражения, при этом она старалась не встречаться глазами с мужем. – Его кормить надо нормально, а ты на зелени сидишь всё ещё. С ним надо заниматься, к школе готовить, а у тебя… -–Арина замолчала.
- Почему ты не взяла его сейчас? Я бы спросил его, он же не маленький и способен высказать своё желание, куда ехать и с кем быть.
- Слава, не заводись, пожалуйста. Алёна сняла новую квартиру, в очень хорошем районе, рядом с метро, нам всем хватит места, и тебе, кстати тоже. Ты тоже можешь с нами поехать. Твой дом никуда не убежит. Сашка в Москве никогда не был. Вспомни себя в этом возрасте, разве ты не мечтал походить по музеям, в кино, театр…
Слава попытался вспомнить о своих детских желаниях. Кино там, естественно, имело место, они следили за фильмами, не пропуская ни одного, особенно если про индейцев или про войну, или про человека-амфибию. А ещё был пионерский лагерь, школьное футбольное поле с вытоптанной поляной у ворот, велосипед и удочки. Было много чего, что уместилось в одно мгновение прошлого, от которого у Славы сжало горло. Он не стал спорить, понимая, что Арина тоже по-своему права, но проблема была в том, что разменной монетой в этом диалоге был их сын.
Уже в тишине, когда было слышно, как по стеклу колотит крыльями мохнатый мотылёк, и они лежали прижатые друг другу, Арина тихо сказала:
- Как я завидую местным, они никуда не хотят ехать, у них всё есть, хоть и нет ничего, любят, ругаются каждый день, женятся, пьют, дерутся… Просто живут. Но я бы так не смогла. 
- У каждого своя жизнь, кто как может, так и живёт. Мы с тобой лежим здесь, а за стенами целый мир, даже вселенная. Представь, что у каждого из нас, пришедших сюда когда-то, была своя цель, желания. Мы даже не знали, с чем столкнёмся на этой планете. А до этого были другие. В моей памяти есть несколько жизней, прожитых на Венере. Мы там учились дышать, учились создавать красивые вещи и осознавать эту красоту. Я помню у себя за спиной два плавника, чтобы менять направление в полёте, как у самолёта. Чтобы управлять ветром, мы вырастили крылья и ловили потоки, как птицы. Ветры были сумасшедшие, и мы кувыркались в этих потоках как ласточки, и могли за сутки пролететь тысячи километров. Мы ничего не боялись, хотя там было очень опасно, но нам нравилось. Я мог слышать, как Венера разговаривает с нами, играет и любит. Она научила нас любить красоту, научила выживать.
- Ты такие вещи говоришь, мне не по себе, Славка. Сначала я думала, что ты придумываешь, потом стала думать, что твои сны это результат несбыточных желаний. Ну, в общем, психическое отклонение. Но после того сна о художнике я уже так не думаю, но от этого не легче, даже наоборот. Ты всё дальше от меня, погружаешься в мир, который мне недоступен. У тебя и живопись стала сложнее.
- Но я же делюсь с тобой, рассказываю, вот как сейчас.
- От этого не легче. Ты правда был на Венере?
- Я не знаю, как это выходит и что или кто там оказывается. Может это память так срабатывает, не знаю. Но точно уверен, что это было на самом деле. Архипыч сказал, что со мной разговаривает планетарный дух.
- Это как?
- Сам пока не понял, он так сказал.
- Что было дальше? Там, на Венере.
- Люди разделились и стали воевать. Одни умели творить, но не хотели подчиняться правилам, законам, хотели жить свободно. А другие имели власть и силу и покупали за деньги их услуги, как наши богачи.
- Ты говоришь люди. Но разве мы смогли бы там жить, в газовых облаках, в кислотных потоках. Никакой организм такого не выдержит.
- Ты так думаешь, потому что живёшь на Земле. Мы просто были другими, но одно оставалось неизменным.
- Сознание?
- Да. Душа.
- А что потом произошло?
- А потом кто-то изобрёл атомное оружие и использовал его, и все ушли под землю, в смысле внутрь, потому что атмосфера стала непригодной для жизни. Они и сейчас там живут, внутри планеты, в своих пещерах-городах. Я не смог там жить.
- И ты переселился на землю? – Арина так сильно прижалась, что Слава услышал биение её сердца. – Как ты смог пролететь такое расстояние?
- Это для меня загадка. Наверное, мы смогли что-то построить и улететь, но куда, я не знаю, не помню. Но мне кажется, что это была не Земля.
- Я знаю куда. У тебя на ладони хорошо выделяется бугор Марса. И Венера у тебя тоже сильная. Наверное, ты не сочиняешь. Вы улетели на Марс. Ой, Славка, как же я тебе завидую, ты везде был, а я всего лишь земная женщина. Если бы не ты, жила бы сейчас в Столбовом, держала корову, работала дояркой или нянечкой в детсаде. Мне нужен уют и тепло, и чтобы все были сыты и одеты.
- Я тебя очень люблю. И Сашку, и Алёну. Вы – это я.

Арина уехала на последнем автобусе. Слава проводил её до остановки, скромно поцеловал в щёчку, потом помахал рукой, когда она сидела внутри. Домой идти не хотелось, и он потянулся в сторону дома Архипыча. Старик как будто ждал, стоял у калитки и улыбался.
- Опять холостой…
- Вроде того, – отозвался с неохотой Слава.
- Зайди, подберём тебе невесту, пока жены нет.
Новости в Воютино разлетаются молниеносно, но всё равно Слава очень удивился прозорливости Архипыча.
- Обойдусь, – пробурчал Слава, при этом внутри ощутив неуловимое волнение от предложения старика.
- Заходи, не дрейфь, никто тебя и пальцем не обидит.
В просторной горнице за столом, освещённым тряпичным абажуром, сидело несколько женщин, самой молодой было лет сорок или около того. Возраст самой старшей угадать было невозможно. В центре стола стоял электрический самовар, мёд в глубокой тарелке. Было ощущение, что гости собрались только что и чего-то ждали.
- Глядите, кто к нам в гости заглянул, –- всё так же непринуждённо произнёс Архипыч. Лица женщин вспыхнули улыбками, но больше всех покраснел сам Слава, уже готовый развернуться в сторону двери, но Архипыч предугадал его намерения и крепко удержал за руку. – Не смущайте мужика, он женатый. – Под всеобщий хохот Архипыч почти насильно усадил Славу на свободный стул, и сам сел рядом. – Ну давай, Граня, зачинай, что-нибудь душевное, видишь, народ уже терпение теряет.
Граней оказалась та самая старушенция, возраст которой был за рамками какого-либо определения.
- А чо ж зачать? – мягко произнесла Граня и тут же без предупреждения запела мелодичным, почти неслышным голосом, но в то же время настолько чистым и пронизывающим, что у Славы налились влагой глаза. Слова песни были непонятны из-за того, что сами слова могли разрываться на половине и потом через какое-то время снова срастаться в единый звук. Казалось, что это вообще другой язык, не русский, настолько непривычным был ритм песни, да и саму мелодию понять с первого раза тоже было непросто. Но это было настолько красиво, что Слава обомлел. У каждого, кто подхватил, была своя партия, но не слов, а звуков, словно они исполняли роль инструментов, подыгрывая запевающему, и звуки эти постепенно сливались в слова, и так продолжалось три или четыре куплета. Слава слушал и смотрел на лица, и ему казалось, что они светятся, хотя этому можно было найти простое объяснение – свет отражался от белой скатерти, отчего всё наполнялось особым свечением.
- Погоди, Гранюшка, – мягко остановил жестом руки Архипыч, сам до этого момента не вступавший в общий хор, если это пение можно было так назвать. Конечно, это был не хор, но что именно, Слава понять пока не мог. – Ты, Настя, о чём думаешь, когда вступаешь?
- Так о песне, – отозвалась краснощёкая Настя, немного окая. Её голос особенно выделялся среди других особым звоном. 
- А давай посмотрим, – предложил Архипыч, устремив взгляд на Настю. Та, нисколько не смутившись, отстранила взгляд, словно смотрела внутрь себя, а потом покраснела ещё больше. – Ну, и о чём?
Настя кивнула в сторону Славы. Все дружно рассмеялись, кроме него самого.
- О нём думала, – искренне улыбнувшись, произнесла Настя, вызвав ещё больший хохот.
- А у тебя, Антонина, что на уме? – снова спросил Архипыч, обратившись к той самой женщине, которая, встретившись на улице, должна была прихватить инструмент. 
- Да гармонь забыла я. О ней думала, оставила её на крыльце, пошла и забыла.
Народ снова залился смехом, в том числе и Слава. Просмеявшись, он неожиданно почувствовал внутри лёгкость и приятное тепло, словно скинул с себя груз. Он забыл о смущении и о том, что десять минут назад готов был встать и уйти из-за глупого положения, в котором оказался по вине Архипыча. Тот же снова обратился к Гране, она кивнула и замерла. Возникла тишина, в которой снова зазвучал её голос, но с какой-то особой чистотой, словно со старой иглы проигрывателя сняли пыль. Она пела тихо, но звук был настолько пронзителен, что, казалось, звучит сам воздух в комнате. Все подхватили, но не сразу, а постепенно проникая в песню, и опять Слава до конца не мог понять, о чём они поют. И тут подключился Архипыч, и произошло удивительное, потому что общая звуковая волна изменилась совершенно. Архипыч пел как бы не в строй, временами выпадая из общего ритма, а потом снова вливаясь в него, но не громко, а все остальные по-прежнему держали общий ритм, при этом у каждого была своя нота. Настя пела звонко, но без напряжения, Граня хоть и тихо, но её было слышно не меньше остальных, словно звук её находился в отдельном пространстве, остальные как-бы подыгрывали. Когда песня закончилась, Слава понял, что по щекам текут слёзы, но никто не обращал на это внимания. Архипыч протянул плато и легонько поводил ладонью по спине.
- Ну вот, вышло. Теперь и чайку травяного можно. Настасия из кипрея такой чай делает… Потом рецепт расскажу. Мёд-то тебе можно поди?
- Да можно, немного, - смущённо махнул рукой Слава, не сдерживая улыбки.
Некоторое время молча пили чай. Неожиданно постучали в окно. Архипыч вышел, а вернулся, держа в руках гармонь:
- Гляди, Антонина, гармонь твоя. Долго же она телепалась по деревне. Всех собак, наверное, перепугала.
- Хорошо меха не покусали, - нашлась владелица инструмента, покраснев и без того загорелым лицом. Слава едва сдерживал смех, чувствуя, как тело наливается какой-то незнакомой силой, словно его настроили как не игравшую долго гитару.
Антонина взяла инструмент, пробежала по голосам и, не спрашивая, запела «Ой, то не вечер». Конечно, Слава не мог не знать этой песни и тут же подхватил, вызвав неподдельное одобрение у публики. По сути они вдвоём и спели её, остальные чуть подыгрывали, лишь сливаясь в общий хор в конце каждого куплета. 
- Да у нас сам Шаляпин в гостях, – с важным видом произнёс Архипыч. – Ты понравился Антонине, Славка, – гляди как зарделась соседка твоя. Смотри, чтоб Михеич не узнал, а то взревнует.
- К Славке-то… – заговорила Вера, которую все знали как медсестру в фельдшерском пункте, – да ни в жизь. У него такая жена красавица.
-  Девчата отвлеклись. Давай ишо чайку и на посошок. Тимофевна, твой черёд.
- Это куму, что ль? – спросила Вера, усаживаясь удобно на стуле и поправляя кофту.
- Можно и куму, почему нет. Славка можешь подгудеть, если почувствуешь ритм, слова-то понятные, колыбельная. Но тихонько, в верха не уходи, но и в басы не опускайся. Средненько так, тихонько, грудью, своим голосом, как умеешь, – научал Архипыч, показывая жестами как надо петь. Было странно, но эти жесты Слава понимал. Он готов был к песне, но, когда она началась, растерялся, и два куплета просто тупо слушал, точнее, провалился в общий звук, не в силах что-либо произнести, настолько мелодия песни была непривычна. А она была очень простой, ведь это была колыбельная. И снова в ней присутствовало внутреннее пространство, а вместе с ним и время, и с каждым новым куплетом слушатель или зритель выходил на новый уровень восприятия реальности, которая постоянно менялась. Мать пела колыбельную, вспоминая ушедшую за ворота в свой последний путь куму, и, наверное, ребёнок не сразу понимал это, потому что сознание его захватывала река времени. В этой реке оказался и Слава, и с первого куплета песня втянула его в своё пространство, где он увидел и свою собственную жизнь, и свои ворота, которые унесла вода, и горы, за которые улетел ветер, и солнце, что всегда встаёт на востоке.
- Спасибо что зашёл, – произнёс Архипыч, провожая Славу до калитки. – Приходи, когда захочешь, наши бабы тебя очень уважают, а некоторые так и полюбили, но ты виду не подавай.
- Никогда не пойму, когда ты шутишь, Архипыч.
- И не надо понимать, я на полном серьёзе, – тихо произнёс старик и рассмеялся. – Ну, ступай, с богом. 
После тёплого душевного общения затхлый дом показался Славе каким-то убогим и неухоженным. Единственное, что сближало его с ним, был запах масляной краски и скипидара, да и сама живопись была для него спасением от мирской суеты и безысходности. Он давно понял, что те жизненные ориентиры, по которым жило общество, да и он сам, – всего лишь красивая обвёртка, внутри которой ничего не было. Посадить дерево и воспитать детей, конечно, дело серьёзное, но оно выходило как-то автоматом, без осмысления и всегда с ошибками. Но для чего? Прожив короткое время среди воютинцев, Слава неожиданно для себя осознал смысл жизни. И он был до абсурдности прост, подтверждая слова старика о том, что ценным в жизни является то, что человек делает с кем-то и для кого-то. Только что они пели песни, открывая каждый для себя что-то новое и помогая другому делать то же самое, вкладывая частичку своей души и сердца. Песня, как и работа, должна иметь коллективный характер, создавая общее доброе настроение. Сама жизнь со всеми её превратностями могла быть песней, а вместе с тем и танцем, в котором люди открывали бы сами себя и для других. Но тот мир, который окружал Славу, не позволял это делать даже в рамках одной семьи. Мир был пронизан конкуренцией и желанием жить за счёт другого, и люди были бесконечно испорчены той самой жизнью, в которую играли. Когда на следующий день Слава поделился с Архипычем этими мыслями, старик удовлетворённо кивнул и сказал:
- Ты всё правильно понял, но не до конца. Вчера вечером после ухода тебя посетило озарение, ну или что-то вроде того. Верно?
Слава молча кивнул, понимая, что Архипыч просто так не станет спрашивать, и ответ на свой вопрос ему и так известен. 
…- Ты не ухватил главного. Мир должен измениться, и он это делает, но, как ты понимаешь, почему-то в худшую сторону. Ведь так?
Слава снова кивнул, ожидая продолжения.
- А почему? Почему не в лучшую? Подумай, Славка.
- Мы не готовы, вернее, не годимся для хорошей жизни.
- О, близко, как никогда. В грязных башмаках и с набитыми карманами в светлое будущее нас никто не пустит. Каждый должен измениться. Но как заставить, скажем, какого-нибудь богатея-олигарха, если у него всё есть и живёт он за трёхметровым забором на отдельном острове. Да бог с ним, с богачом, их не так много… Обычный зубной врач в городе… Ему уж точно наплевать на мир, и чем больше больных зубов в мире, тем ему лучше. И как тут быть?
- Не знаю.
- И это понятно. А почему ты понял, что в мире что-то не так? Всё просто. Ты испытываешь нужду и чувствуешь несправедливость. То есть, погрузился на самое дно, и дальше уже некуда.
- Выходит, что весь мир должен погрузиться на самое дно, – воскликнул Слава.
- А разве это не происходит? Ты же видишь, что в мире творится, что с людьми происходит.
- А мне что делать? Смотреть как народ с ума сходит?
- А что делаю я? Другие… Сосед твой, у которого ты молоко берёшь… Что умеешь, что нравится твоей душе и людям, то и делай, только делай хорошо, чтоб не краснеть, с любовью, с душой, и народ обязательной оценит это, потянется за тобой.
- Ты всё шутишь, Архипыч.
- Нет, я не шучу. У меня в отличие от тебя смысл есть и дел полно, мне есть чем заниматься, и сейчас ты меня отвлекаешь своими детскими вопросами.
- Но ты же похвалил меня! – удивился Слава неожиданному обороту.
- Я же сказал, что ты понял не до конца. И я тебе никакой тайны не открою. Вот скажи мне, какой грех самый главный? Можешь не гадать, не знаешь, хотя можешь попробовать. Их семь, если тебе известно.
Слава вдруг захотел уйти, а сидели они на крыльце у Архипыча. 
- Погодь, – удержал старик. - Одну ты сейчас проявил, но она не главная.
- Гордыня, – пробубнил Слава и снова сел.
- Она самая. Но это мы проходили. Думай.
- Я понял, Архипыч. Ты имеешь в виду уныние. Но разве…
- Вот, именно, уныние. Всё остальное – приправа, из которой современный жизненный бульон получается, а уныние ни в какой соус не кинешь, нигде ей не место, и никому она не полезна. Даже жадность помогает выжить, и уж тем более жестокость, но это если мы говорим о выживании любой ценой и за счёт другого. У нас такое называли жить на зверьки, но у человека есть шанс пройти эти вехи, осмыслить себя во всём этом и изменить себя. С унынием это не работает. Но при чём тут оно, если мы говорим, что мир должен измениться. При каких условиях?
- Жизнерадостность?
- Да ты мои мысли читаешь. А скажи тогда, в одиночку она бывает? На меня погляди, может мой пример тебе что-то подскажет. – Архипыч отвернулся, словно что-то увидел вдалеке, потом хлопнул себя по коленям и поднялся. – Ну всё, ступай, у меня дело, тут с пацанами игру одну хотим разобрать забытую. Но если хочешь, айда со мной.
Слава отрицательно мотнул головой и пошёл со двора, чувствуя, что поступает неправильно, но у него было оправдание – его ждали домашние дела, до которых не доходили руки: выкосить траву вдоль забора, прополоть кабачки, перемешать в ванне глину, ну и обои, их надо было начать отрывать, чего не хотелось вообще. Глядя на озабоченное лицо Славы, старик лишь махнул рукой, давая понять, что вольному – воля.

У калитки на лавочке сидел мужичок бомжеватого вида, непонятной национальности, невысокий, в камуфляжном костюме, основательно застиранном, но не грязном. Руки его тоже, не сказать, что знали много работы, под ногтями было чисто, на что Слава обратил внимание сразу. А ещё волнующие глубокие глаза, странного тёмно-зелёного цвета, встреча с которыми вызвала лёгкое, непонятно откуда взявшееся волнение. Лоб его был высокий, в морщинах, но лицо не выглядело старческим, скорее наоборот, моложавым и загорелым. Волосы были чёрными, затянутыми за голову в тонкий хвост, и их дополняли колоритные тонкие усики. В общем, тип был редкостный для этих мест. Под ногами лежала заплечная сумка. Слава сделал вид, что не видит незваного гостя, и хотел пройти мимо, благо калитка всегда была полуоткрыта, но незнакомец остановил его.
- Вроде мужик нормальный и руки на месте, а калитку повесить нормально не может. Забор в траве, того гляди завалится, труба во- вот рухнет... Могу помочь с решением. Начать можем с калитки, если петля найдётся. Возьму недорого.
- Петля есть, – пробурчал Слава уже в калитке, – да не про вашу честь.
- А трубу на крыше ты тоже сможешь починить без помощников? – непринуждённо продолжил испытывать Славино терпение незнакомец. – Один кирпичи кладёт, второй снизу подаёт. Или у тебя другой способ ремонта печных труб? 
Слава с удивлением уставился на незнакомца, тот как сидел, так и продолжал сидеть, свесив ноги с высокой скамейки, неизвестно кем сделанной и когда, и под кого, потому что и сам Слава с трудом доставал каблуками до земли, когда сидел на ней.
- Да я сильно не навязываюсь, но посуди сам, ты же один в доме, а хозяйство запущено. По любому без помощника не справиться. Ну и когда живописью заниматься?
Слава закрутил головой, выискивая на всякий случай помощников, чтобы вытолкать пришельца, но, как на беду, улица была безлюдной.
- Да ты не волнуйся, Ярослав, я всё про тебя знаю. Человек ты известный в этих краях, уважаемый.
- Что за дешёвый подкуп? Ты за кого меня принимаешь? – Слава инстинктивно сжал кулаки, однако, поймав на себе снова взгляд мужичка, неожиданно качнулся и почувствовал резкую усталость.
- Да не напрягайся ты, мы ж не в городе. Здесь вся округа знает про тебя. Ты художник, месяц на воде сидел, это по лицу видно, круто на самом деле, хотя, можно и больше. Я, бывало, по три месяца без еды и без воды жил, можешь поверить на слово. Так что, мы в определённой степени коллеги. Ну что, по рукам? Ты мне свой топчан в коморке, а я тебе по хозяйству помогу. Мне всего-то надо пару недель перекантоваться. А потом ты меня забудешь навсегда. В огороде траву скосить, забор, вон, в землю врос, гляди упадёт. Чего ты теряешь? Баньку в порядок приведём, растопим, посидим, погреемся. Я же тебе дело предлагаю. Паспорт покажу, если сомнения есть, меня Алик зовут. Фамилия… да на фига она тебе. Воровать у тебя нечего, кроме картин, а они мне даром не нужны. Инструмент… Погляди на меня, на что он мне твой инструмент. Но ты не думай, я на все руки мастер. Потом ещё спасибо скажешь.
На самом деле мужичок предлагал вполне приемлемое условие, обещая закрыть все Славины долги по дому, а взамен просил только топчан в чулане, где Слава любил давить на массу в дневное время. Просто всё это было так неожиданно, что Слава растерялся.
- А откуда ты про коморку знаешь? – спросил Слава, внутренне сопротивляясь, но уже готовый сдаться и согласиться. – Про топчан откуда? Ты что, в дом залез?
- Зачем залез? – без тени смущения отреагировал Алик. – Было дело, ночевал в этом доме когда-то.
Услышанное немало удивило Славу, но выяснять, когда такое могло произойти, он не стал и равнодушно махнул рукой.
- Ну и слава богу, – так же махнул рукой Алик и прошёл мимо Славы к крыльцу. – А я уж думал, на берегу ночевать придётся, у костра. А там, сам понимаешь, одежда дымом пропитается, люди будут думать, что бродяга.
- А кто ты, если не бродяга? – без иронии спросил Слава, открывая входную дверь и пропуская гостя. Порог был высоким, из-за чего половина гостей всё время спотыкалась, даже если не первый раз, но Алик как будто знал об этом, аккуратно перешагнул его, ещё больше удивив хозяина. Пройдя к столу, он достал из сумки булку белого хлеба и банку тушёнки.
- Кто я, говоришь? Путник, если тебе это принципиально. Помнишь, по Руси ходили калики перехожие… И никто их не гнал, хлебом привечали. Кстати, если найдёшь головку лука, а лучше штук пять, то я тебе такое восточное блюдо сварганю, что пальчики откусишь.
- Не откусишь, а оближешь, – поправил Слава. – Мы вообще-то не знакомы, а с незнакомцами я за один стол не сажусь.
- Так я же, вроде как, представил себя. Алик меня зовут, а ты Слава – художник местный, - нисколько не смутившись, произнёс гость, протягивая руку. – Но я-то не настаиваю, просто предлагаю. А чего тебе в однова корку грызть или ты старовер? Да вроде не похож, хотя борода у тебя знатная, но не староверческая. Ты на французского импрессиониста похож в ней. – Гость непринуждённо заглянул в жерло печи, втянул носом, потом протёр ладонью по подоконнику, на предмет пыли, зашторил окно. – Это я как-то по тайге на гэтээске раскатывал, вездеход на гусеницах, если ты не в курсе, а с нами два старовера были. Кабала их деревня называлась. А добраться туда только по реке, ну или как мы тогда. Ну и что ты думаешь… Подъезжаем к деревне, самую малость не доехали, а один из них рукой машет, мол, тормози…
Слава был изумлён, как незнакомец легко повёл разговор, при этом в его памяти сразу возник образ той самой тайги, в которой он провёл несколько лет.
…- Ну и вот… Спрыгнули на землю, а этот старовер, Степан его звали, говорит – доставай. Колоритно ещё так выговаривает, степенно. А с нами Морозов ехал, зоотехник, ревизию их пчёл делать, у них договор был с местным пчелосовхозом. Морозов достаёт поллитру из рюкзака и в одну большую кружку наливает. Все к ней приложились, по глоточку сделали, лучком и хлебом закусили. Хорошая самогонка была. Потом он спрашивает: а вам же нельзя употреблять алкоголь. А этот Степан даже не улыбнулся и на полном серьёзе – в пути, говорит, можно.
- Где? – чуть не выкрикнул Слава в изумлении от услышанного, – ты сказал Кабала? Это же на Дальнем Востоке, я знаю про Кабалу, это на Биджане. Ты что, был там?
- Но, во-первых, не на Биджане, а на Таймене, притоке.
- А во-вторых?
- А во-вторых… Конечно был, я же там в леспромхозе работал Амурзетском. Тогда даже без паспорта брали на работу. Сейчас-то вряд ли, безработица, хотя кто его знает. А ты, стало быть, тоже из тех мест? – Алик уже во всю орудовал ножом, ловко откупоривая банку тушёнки. – Да… Мир тесен. А кстати, Биджан на санскрите знаешь, что означает?
- Откуда же мне знать? Проясни.
- О… Видишь, уже на ты перешли. Биджан, паря, будет безлюдная, глухомань.
- Вообще-то мне мясо нельзя, – немного растерявшись, сказал Слава, глядя на открытую тушёнку и чувствуя, как запах начинает будоражить его нервную систему. – У меня диета.
- Ну да, ты ж голодал. А для чего ты это делаешь?
Слава уже слышал от Архипыча этот вопрос, и желания отвечать на него совершенно не испытывал. Он растерянно пожал плечами, давая понять, что ничего с этим поделать не может.
- А мы сейчас отменим твою диету.
- Зачем? – недовольно спросил Слава, при этом немало удивившись.
- А ты как готовишь-то? На газовой плите? Или на огне? А спички-то есть, не обращая внимания на протест, спросил Алик.
- Ты точно в еврейке жил? – снова вернулся к невыясненному вопросу Слава. Он бы не поверил, если бы не услышал, как Алик при случае укрепляет слова окончанием «то». Так говорили поголовно все жители района, в том числе и в Столбовом.
 - Ну а кто б запретил. Надо же как-то время проводить, жизнь длинная, земля большая.
- Странно ты сказал, – задумчиво произнёс Слава, протягивая гостю коробок со спичками. – Земля большая. И где ты ещё был?
- Долго перечислять, вообще-то.
- А ты коротко, – предложил Слава, внимательно наблюдая за глазами гостя.
- Коротко если… Да почти везде. И давай, Слава, пока тему эту оставим. Будет расположение, поговорим.
Пока Алик занимался тушёнкой, Слава принёс из кладовки прошлогоднего лука, который был вполне себе крепким, и как просил гость, целых пять головок. Запах жареной тушёнки и луковой обжарки так разбередил аппетит, что Слава решил махнуть рукой на диету и выложил на стол большую свёклину прямо с огорода и кабачок. «Гулять так гулять».
Он даже не заметил, как прошёл вечер, и за это время границы непонимания и страха перед неизвестностью, а именно, переднезнакомым человеком, исчезли напрочь. Проснувшись утром, Слава обнаружил, что Алик уже починил калитку и занимается подготовкой печных работ.
- Давай, Слав, пошустрей, пока не жарко. На крыше-то, сам понимаешь… Солнышко подымется, напечёт, будь здоров. Ты подаёшь, я принимаю. Только лесенку бы, чтобы шифер не обломать, гляжу – не новый, но ещё послужит.
Лестницу нашли, как и всё остальное для работы. Алик ловко орудовал мастерком, а до того аккуратно снял почти весь кирпич с трубы, выбраковывая то, что не годилось. Слава только диву давался, как быстро и умело получалось у его постояльца.
Когда возились с трубой и ходили по чердаку, Алик нашёл подшивку старых газет. Покрытая вековой пылью, она пряталась среди старого барахла, выкинуть которое не доходили руки. При этом Алик высказал мнение, что выбрасывать ничего не надо, но хорошо бы сделать ревизию, поскольку старые вещи могут оказаться лучше новых. Газеты были разных лет, и надо было отдать должное тому, кто этим занимался долгое время. Последняя газета датировалась апрелем шестьдесят первого года, и не трудно было догадаться, чему она была посвящена: на главной странице красовалась фотография первого в мире космонавта. Слава не стал зарываться в прошлое, но подшивку решил сохранить и аккуратно снёс её вниз, предварительно отряхнув от пыли.
После работы Алик уединился в бане, совершая какой-то молитвенный обряд, который он назвал – «помедитировать». Слава был не против, и за это время приготовил щи из квашенной капусты. Пока готовилась еда, он просматривал старые газеты: читать ничего не хотелось, просто смотрел снимки и лица, иногда выхватывая отдельные фразы. Одна газета за двадцать шестой год привлекла внимание тем, что на первой её странице была вырезана фотография, однако информация о содержании говорила, что на снимке запечатлена группа передовиков местной артели, засвидетельствовать успехи которой приехал, даже не испугавшись бездорожья, корреспондент из Владимира. Неожиданно всплыла в памяти газетная фотография в доме Архипыча. У Славы сразу возникла чёткая связь между лицами на фотографии и тем, что писал корреспондент. «В селе Воютино ударными темпами завершилось строительство коровника на сто голов силами местной строительной артели. Очередной шаг в укреплении колхозного движения в области сделан. Особенно отличился член артели Андрей Макушев, премированный поездкой в столицу в составе большой группы молодых передовиков района». 
У Славы не было сомнения, что снимок был вырезан именно из этой газеты, и здесь возникал ещё вопрос – как она оказалась на чердаке дома его двоюродной бабки. Правда, Архипыч как-то обмолвился о далёком родстве, из чего следовало, что газета легко могла оказаться здесь. Пока в голове крутились всевозможные варианты этого родства, вернулся Алик, и тут Славу осенило, точнее пробило до мурашек, потому что его гость был как две капли похож на того необычного азиата. Алик в это время как-то странно покосился в сторону развёрнутой газеты.
- Можно глянуть? – Он повертел газету в руках, как бы пропуская информацию под вырезанным снимком. – Гляди-ка, сто лет в обед, а бумага почти не пожелтела. А ты, Славка, чего такой задумчивый?
- Думаю, зачем вырезали снимок, – пробубнил недовольно Слава, удерживая себя от того, чтобы не раскрыть своей догадки, которая, в свою очередь, выявляла невероятное – Алик совершенно не изменился за эти годы. Возраст Архипыча был ему примерно известен и, естественно, вызывал удивление. Ему было далеко за девяносто, хотя, старик был всё ещё бодрым, и можно сказать, здоровым, во всяком случае здоровые зубы говорили именно об этом. Но он всё равно был стариком, как не крути, в то время как Алик, если, конечно, это был он, оставался тем же. Сколько ему было на вид? Может сорок или пятьдесят, не больше, да пусть ещё прибавить десяток, это ничего не меняло. В двадцать шестом году его быть не должно.
- Знаешь Алик… – Пробасил Слава, складывая газету в рулончик. – Ты обедай без меня, отдохни. Мне кое-куда сходить надо, проверить кое-что.
- Валяй. Только щи твои ждать не будут, остынут, пока ты проверять будешь свои догадки. Ты иди, если надо, я подожду. Давай сделаем так… Накроем чугунок одеялом, пусть напаривается. А я пока до родника прогуляюсь. Мне в одиночку набивать пузо не в радость, чтоб ты знал.
Архипыча, как на зло, дома не оказалось, и Слава, спустив пар, поскольку шёл всё равно что бежал, поплёлся обратно, оставив артефакт на крыльце у старика.
Щи нисколько не остыли, и наоборот, ко времени прихода стали душистее, наполнив всё пространство избы густым ароматом тушёной капусты. Ели с удовольствием.
- А ты, стало быть, мяса не употребляешь вообще? – как бы комментировал Алик, опустошая вторую тарелку. – Надо будет тебе как-нибудь плов приготовить. Если что, я могу без мяса, хотя с мясом, конечно, вкуснее. Но можно без него, было бы кому есть.
Слава ел молча, выбирал юшку, пережёвывая не сколько пищу, сколько произошедшие события. Он не стал набивать живот, ограничившись одной неполной тарелкой, впрочем, ему и этого было много, учитывая недавнюю голодовку. Слова вырвались сами, когда он отодвинул пустую миску, да так резко, что ложка вылетела из неё и упала на пол:
- Вот что, уважаемый, мне кажется, ты не тот, за кого себя выдаёшь, – стараясь быть как можно вежливее, произнёс Слава, глядя гостю в глаза.
- Почему? – спокойно, почти без ноток удивления спросил Алик. – Где я неправду сказал?
Слава задумался и перевёл взгляд на подшивку, где на одну газету стало меньше:
- Я видел тебя на фотографии из той самой газеты.
Алик уставился на Славу, наверное, пытаясь понять смысл сказанных слов, а затем громко и искренне расхохотался.
… - Я знаю кто ты.
- Знаешь… Чего тогда спрашиваешь.
- Тебя зовут Али Баба.
- Ну да, как в сказке про сорок разбойников. Могу рассказать, кстати, если не читал, от первого лица, – непринуждённо парировал Алик.
- Не морочь мне голову! Лучше скажи, чего тебе у нас надо, что тебе от меня надо.
- Сказать можно, но тебе лучше бы не знать, – сухо ответил Алик, поднимая с пола ложку. – А от тебя что надо, я уже говорил. И у нас уговор, а он, если тебе известно… дороже денег.
Слава поднялся и почему-то взял в руки кочергу, потом посмотрел на неё, затем на Алика, который совершенно никак не отреагировал на движение, и снова поставил её к печке. Потом снова сел и уставился в окно. После долгого молчания он вышел из дома и сел на крыльцо. Прежнее равновесие, которое достигалось длительными голодовками и воздержанием от мяса, было нарушено, внутри всё кипело и одновременно холодело. Он чувствовал, что перед ним не простой человек, но кто? По его скромным расчётам Алику должно было быть лет сто пятьдесят, но это исходя из той арифметики, которую предлагали факты, взятые из газеты. Сколько ему было на самом деле, было загадкой. Появился Алик, сел рядом и некоторое время молчал:
- Да не парься ты, я же сказал тебе вчера, что много. Ну, на самом деле много. До хрена и больше. Тебя это устраивает? Ничего я не скрывал. – Алик положил руку на Славино плечо. – Вечером сходишь к Архипычу, он тебе всё расскажет. Ну не всё, конечно, многое и он не знает, но главное, конечно, ему известно.
- Ты пришёл, чтобы уйти в другое измерение?
- Ого! – воскликнул Алик, оглядываясь по сторонам, словно их могли подслушивать. – Про портал тебе Архипыч наговорил. 
- Я сам его видел, мы его видели недавно, – сухо произнёс Слава и поднялся.
- Ты очень сметливый, Слава. Я нечасто встречал таких.
- Какой есть.
Некоторое время молчали, Слава хотел уйти, но в этом не было никакого смысла, так как он находился на своей территории, по большому счёту, идти ему было некуда, разве что на этюд. Но для этого нужен был настрой.
- У тебя телефон имеется? – неожиданно спросил Алик. – Мобильный. Я что-то не заметил, как ты им пользуешься. Должен быть, верно?
- Есть, только на нём денег мало, почти ноль, – пробурчал Слава, почувствовав, что внутри отпустило.
- Ну да, ну да. Деньги-то не проблема, вот как их в твой телефон загнать. Я так понимаю, салона связи у вас нет, но может кто карточками торгует? Ты как с соседями, нормально?
- Зачем тебе?
- Слава… Давай сначала обеспечим связь, а после я тебе всё расскажу, но с условием.
- Можешь не ставить. Рассказывать никому не буду, кроме Архипыча.
- Ну, Архипыч, – это святое. Всё, давай иди, мне очень нужно позвонить. Пока ты ходишь, я новую порцию глины залью водой, нам же ещё голанку в порядок привести надо. Она вечно дымит.
- А почему ты со своего не позвонишь? – Славу как осенило. Он ни за что бы не поверил, что у Алика нет своего телефона.
- А вот угадай. Бьюсь об заклад, что ни за что не угадаешь, – снова начал игру Алик, лукаво улыбнувшись, но было в его лице что-то невесёлое. – Иди, потом объясню.
Пополнить счёт оказалось непростой задачей. Одних не было дома, другие и сами испытывали проблему, и Славины деньги почти ничего не значили. Неожиданно пришло мудрое решение – Слава пошёл в магазин, купил два пузыря ходовой водки, иначе Муромки, и эта валюта сработала как надо. «Бак» заправили на целых триста рублей.
- А чё так мало, – уже набирая нужный номер, спросил недовольно Алик, уходя далеко в сторону. Говорил он недолго, что, конечно же, не могло не порадовать Славу, ведь на телефоне должны были остаться деньги, но, как выявила проверка, там оставались считанные копейки.
-Ты куда звонил? – спросил Слава удивлённо. – В Америку что ли?
- Ну да, в Америку, на Аляску, – спокойно ответил Алик и пошёл в дом. – Пойдём пить чай, после щей хочется чего-нибудь сладенького и пить. Ваша родниковая вода до того вкусная… Никогда ей не напьюсь.
Потом они сидели за столом.
…– Да, жизнь у вас бурлила, – многозначно произнёс Алик, листая старые газеты, одновременно попивая из кружки чай. 
- Хорошо не затопила, – пробасил Слава столь же многозначительно, в свою очередь занимаясь правками последнего этюда.
- Ты думаешь, где-то по-другому было? Ты вообще знаешь, как устроен обычный человек?
- Уточни вопрос, – попросил Слава, не отвлекаясь, но уже представляя, на что намекал гость.
- А ты разве не понял? 
- Наелся и спать? Ты это хотел сказать?
- Именно это. А теперь скажи, кому понравится, если человек будет сидеть на дереве, свесив ноги, и ничего не делать?
- Наверное, никому.
- Вот. Поэтому некоторые личности всё время мутят воду и…
- Подливают масло в огонь, – добавил Слава.
- А тот норовит погаснуть.
- И для этого надо двадцать миллионов пустить в топку паровоза.
- Двадцать… Бери больше. Но вопрос, для чего.
- Вопрос нахрена, – не унимался Слава.
- Ты в шахматы играешь? У тебя, кстати, есть шахматы? – Алик пробежался взглядом по внутреннему пространству горницы. – Будь уверен, что проиграешь. Я в шахматах любого мастера спорта обыграю. Ну нет так нет. Так вот, там есть фигуры. Представь, что ты одна из них. Какая?
- Пешка. – Слава даже не стал думать над вопросом.
- Ну так чего же спрашиваешь? Нахрена… Откуда корове знать, для чего её кормят отборным сеном. Но есть одно но. Даже пешка может стать ферзём. Но тебе должно быть понятно, что это всё равно фигура, и её кто-то движет, управляет. Понимаешь?
- Ты хочешь сказать, что нами управляют?
- А для тебя это новость? Ты прожил половину жизни и до сих пор не уяснил простой истины. Тобой управляют до того момента, пока ты не увидел игру со стороны. Пока ты не вышел из неё.
- И ты из тех, кто вышел?
- Из игры не выйти, но можно изменить своё положение в ней. Когда находишься в стороне от события, ну как в жизни… Представь, что на улице драка и ты её наблюдаешь метров с десяти, а лучше с двадцати. Тебя в неё втаскивают всеми силами, а ты наблюдаешь.
- Если слабого бьют, то ты говоришь о трусости или подлости.
- Ну да… Обидно мне, когда невинных бьют…
- Как ты ловко Высоцкого приплёл, – ухмыльнулся Слава, очередной раз удивляясь быстроте мышления гостя.
- Ну а как. Поживёшь подольше…
- Увидишь побольше, – дополнил Слава, усмехнувшись.
- Молодец. Но давай не будем уходить от главного. Мы говорили об игре, и я знаю её тонкости, и за такими, как я, охотятся те, кто эту игру поддерживает.
- Не нравится, что кто-то наблюдает за общей вознёй?
- Верно. Кто наблюдает и понимает, что происходит и для чего. Таких называют прозревшими. Ты вроде не дурак, но тебя ещё нельзя назвать прозревшим. Но ты на пути к этому, и рядом с тобой непременно появится человек, который будет удерживать тебя, мешать прозреть. На бытовом уровне это жена, дети или брат-уголовник.
- Ты что, моё дело изучал? – вспылил Слава, отбросив кисть.
 - Много возомнил о себе. Ты живёшь по шаблону, а их не так уж и много в нашей жизни. Но суть системы такова – не давать человеку развиваться, чтобы он увидел картину в целом и выскочил из этого курятника. А жизнь очень быстротечна.
- Так уж и курятника? – с обидой в голосе произнёс Слава, оглядывая своё житьё-бытьё, вид которого показывал, что Алик был прав. – А где твой курятник? – старясь пополнить баланс, сил спросил Слава.
- Да везде. Тебе, Слава, лучше не знать такие подробности. За то время, пока я живу, я поменял сотни мест.
- И сотни женщин?
- Вроде того. А как без них. Иногда встретишь такую, что хочется остаться с ней навсегда.
- Так останься, у нас полно одиноких красивых женщин.
- Ты собаку держал когда-нибудь? – после небольшой паузы задумчиво спросил Алик.
- Я понял, извини. Ты сказал, что поменял много мест, и значит, прожил не одну сотню лет. В чём секрет?
- Таких, как я, на Земле немного, но раньше было больше, в России тоже, но это было давно. Потом эти люди разошлись по миру и разнесли свои, как бы это помягче выразиться…
- Гены?
- Точно, гены. Они есть в каждом человеке, но засыпают под давлением материи. Во мне они как-то проснулись, и я перестал стареть, вернее, я старею, но медленно. И от этого, на самом деле, ни хорошо ни плохо. Если сидеть на месте, то рехнёшься, крыша поедет, да и камнями забьют, когда поймут. Такой, как я, – самая большая угроза для общества. 
- Поэтому ты бегаешь.
- И поэтому тоже.
- Что же ещё?
К тому времени Слава достал банку мёда и заварил травяной чай.
- Мёд это хорошо. В России самый лучший мёд. Поверь на слово. А в Китае самый отвратительный.
- В Китае ты тоже был?
- У тебя не хватит пальцев на руках и ногах.
- По-видимому да, – с грустью признал Слава.
- А представь, что за тобой следят.
- Да… Не позавидуешь тому, на кого объявлена охота.
- Ну, не то чтобы охота, но где-то так. Но ты не думай, хотели бы, давно устранили. Это ведь всё-таки игра, а в ней какие никакие, а правила. Но кто-то их всё время норовит нарушить. Таких, кстати, наказывают, если поймают за руку.
- Ходить в другой мир запрещено?
- Вопрос по существу. В основном да. Но это как в шахматах. Королева может ходить как угодно.
- Буквой г никто ходить не может, кроме коня.
- Верно подметил, – рассмеялся Алик.
- Архипыч сказал, что ты в лошадях толк знаешь. А скажи, зачем туда ходить? Что такого там?
- Ты же говорил, что видел. Неужели не почувствовал разницу?
- Почувствовал, но Архипыч сказал, что это очень опасно.
- Архипыч не соврал, там опасно, как на войне.
- Ты был на войне? – спросил Слава, исчерпав перечень вопросов.
- Какая тебя интересует? Мне кажется, что тебе не очень хочется знать это.
Слава молча кивнул и снова зарылся в свою живопись, пытаясь выдавить из себя нужный вопрос, но они вдруг все пропали.
- Зачем ты звонил в Америку? – спросил он, отставляя живопись. Чай его давно остыл.
- У меня группа товарищей, несколько человек, как у Стругацких в Сталкере. Читал «Пикник на обочине»? Мы идём туда.
- А обратно? Вы вернётесь?
- Неизвестно, я планирую вернуться через пару лет, надолго выходить из нашего мира нельзя.
- Ну да, можно пропустить самое интересное.
- Ты всё правильно понимаешь. Там интересно, по-своему, считай, что это та же Земля, но в другом варианте, более простом и не испорченном. Но сожрать там могут в один момент, однако любопытных всегда хватало.
- Кто в твоей группе?
- А ты не догадался? 
- Американцы?
- Не только. В каком-то смысле это пресытившиеся жизнью люди.
- Значит, удовольствие платное?
- Ага, размещаю объявление в газете – провожу экскурсии в параллельное пространство, смертельный риск гарантирую. Стоимость один миллион рублей в один конец.
Слава расхохотался так, что едва удержал кружку.
- Ну всё, полагаю, что вопросы твои исчерпаны. – Алик вышел на улицу, оставив Славу с мыслями и поиском новых вопросов, но все они в разной степени повторялись. Он понимал, что Алик при всей своей простоте общения на несколько порядков умнее и хитрее, и всё, о чём они говорили, на самом деле могло быть большой лапшой, однако косвенные факты говорили об обратном, и с этим как-то надо было мириться. Один вопрос всё же был, и когда Алик вернулся, Слава спросил.
- Меня возьмёшь?
Алик молча сел у печи, открыл заслонку и втянул носом воздух:
- Обожаю русскую печь. Нигде в мире нет ничего подобного. Русские не ценят своего наследия, совсем не понимают, в каком богатстве живут. Подумай, дорога может быть в один конец. – Он подошёл к Славе вплотную и приложил ладонь к солнечному сплетению и некоторое время молча слушал. – У тебя есть шанс вернуться, ты искренний.
Весь следующий день они занимались баней, в чём Слава достойно исполнял роль статиста, подавая, поднося, поддерживая и подталкивая. Алик действительно был на все руки мастером, и к вечеру, точнее, к темноте, с баней они закончили, перебрав полы, обновив полки, проконопатив углы, где птицы успели повыдёргивать паклю на гнёзда, а также выстучали железную печку, освободив её от всего, что не сгорело за последние десять лет. В общем, баня была почти как новая, зародив в Славе желание непременно протопить её и как следует погреться. Но до этого ему не терпелось пообщаться с Архипычем.

В доме старика горел свет, и Слава уже примерно догадывался, чем занят хозяин. Если лампа горит в горнице, то Архипыч что-то чинит, сидя на маленькой табуретке рядом с печкой. Он постучался, хотя знал, что не заперто.
Всё было так, как и предполагал Слава. Архипыч чинил сетку, ею был застлан весь пол, и понять, где начало, а где конец, было невозможно, но старик спокойно разбирал узлы. Через очки он посмотрел на гостя и поднялся для приветствия.
- Так и знал, что прибежишь. Ты в каком загашнике газету отрыл? Ей сто лет в обед. От пыли чихал как больной.
- Алик на чердаке нашёл, – едва сдерживаясь, выпалил Слава, усаживаясь рядом на скамейку.
- Он у тебя? – Архипыч поднялся и почему-то посмотрел в окно, прикрывая форточку. Некоторое время он молчал, по инерции перебирая свою сеть, но по лицу было заметно, что новость его взволновала. – Давно?
- Три дня. Скажи, почему он выбрал именно мой дом? Как он определил, что у меня никого нет?
- А какой, по-твоему, он должен был выбрать? Он как старая бродячая собака, бегает по кругу, но всегда возвращается туда, где когда-то было хорошо. Он жил в этом доме, до войны, с твоей двоюродной бабкой или троюродной, да не важно. Считай, что он тебе родственник. Тогда-ж газеты не выписывали, как сейчас, на село одна приходила, в библиотеку. Народ ходил, читал. Вот он втихаря снимок вырезал, а я у него выпросил, потому что при мне это происходило. Было б, конечно, лучше спрятать, но по старости всё забываешь. А так, на виду, да и кому он интересен. Мне не понять, как он тебе на глаза попался. Хороший у тебя, Славка, глаз, схватливый. В науке это называется интуиция.
- Как мне быть, Архипыч. Он в Америку звонил, собирается вести кого-то.
- Догадался. Он и тогда выжидал время, да окно долго не открывалось, неспокойно было на Земле, а у неё же ритм, что у нашего сердца, и по нему можно в синхрон попасть. Или не попасть.
- Ты с ним тогда ходил?
Архипыч сквозь очки посмотрел на Славу, словно вглядываясь.
- Какой ты любопытный. Сам что ли захотел? Не советую. Раз там окажешься, всю жизнь маяться от скуки будешь.
- Но ты же не маешься. Ты ведь был там.
- Я не маюсь от скуки, а борюсь таким образом.
- Выходит, что ты там был.
- Да был. С отцом ходили. Туда и сразу обратно. Людей не видел. 
- Что мне делать?
- А что делать? Ты же не боишься его. Пока ты ему интересен, пользуйся.
- Он мне трубу с калиткой починил.
 – И баню, – добавил Архипыч. – На столе под петухом заварник с чаем, ещё горячий. И мне тоже налей, а то в горле от волнения пересохло. Новость ты принёс хоть куда. Сходить бы поздороваться, да боязно, если честно.
- Почему боязно? Ты его боишься?
Архипыч махнул рукой: – Когда полжизни человека не видел, как думаешь, что на душе будет…
- Почему он не состарился? Разве такое может быть?
- Ты про жизнь много знаешь? Две книги прочитал и поумнел… Люди дальше носа своего не видят, да и не хотят.
- Но это же противоречит всем законам…
 - Не говори ерунды. Законам… Ты вот картинку напишешь и цену этому знаешь, а покупателю твоя кухня не интересна, ему б купить задёшево, а ещё лучше даром. Люди дальше носа своего ничего не видят. Вопрос-то в другом… Как он умудряется подстраиваться под новое время. Такой жизни не позавидуешь, но это его дело и его жизнь. Мы ему не судьи. Да и какой у него выбор… Смотри только, не ври ему. Поймает за язык, несдобровать тебе, Славка. Он при мне корову бодучую на лугу убил одним взглядом.
- Как это?
- А вот так. Она бабу гоняла вокруг стога в поле, а у той уже ноги подкашивались, хорошо мы проходили, услышали. Подошёл, на себя отвлёк, она кинулась на него, да и не добежала, упала замертво в пяти метрах. Что он там сделал, не знаю, спрашивать не стал, но понял, что сила в нём от духа… В десятерых столько не будет. Чай-то хорошо напарился. А запах чуешь? Из чего чай, угадаешь?
- Трава какая-то.
- Трава. Сам ты трава. Иван-чай это. По особому способу сделал. Мы его до революции мешками собирали и квасили в специальной таре, потом сушили и продавали. Такой запах стоял по деревне... И скажу тебе, неплохо зарабатывали. Положим, я за один сезон мог себе… Ну скажем, на велосипед заработать, это не усердствуя. А велик это немалые деньги. Потом чай этот забросили, а народу дрянь английскую навязали. Оно, конечно, неплохо, но ни в какое сравнение по пользе организму не идёт. Глянь, там мешочек на полукомоднике, можешь взять. Угостишь гостя своего. Ну, давай, ступай, а то заволнуется. Подумает что дурное. Хотя, он догадлив, привет передавай, загляну как-нибудь.
- Ты так и не сказал мне, что делать, – уже в дверях спросил Слава.
- Что делать… Семенами карманы набей, земля там скупа на культуры, глядишь и приживётся что. Сапогами обзаведись крепкими. Ну, ступай, с богом. 
Всю ночь он просто пролежал на спине, даже не пытаясь уснуть, в голову лезли сценарии того, как он пойдёт в другой мир: ему было и страшно, и интересно; потом началось: 
Перед ним лежал океан. Было непонятно, как он оказался на берегу. Лёгкий ветер играл волнами, ласково трогал его лицо, словно разговаривал, как если бы он сам был морем и камешками, омываемыми волной, и проживал на этой планете миллиарды лет. Рядом с ним находилось необычное существо. В зависимости от мыслей человека оно меняло свою форму, не издавая ни единого звука, при этом тонко реагируя на мельчайшие колебания его чувств. У существа было имя – Тэя. В чём-то оно было похоже на растение и умело не только мыслить, но и создавать предметы, но при этом само не имело никаких желаний, кроме одного, – находиться рядом и помогать. Питанием ему являлись солнечные лучи, и Тэя могла их трансформировать в любую форму, и эта форма так же могла быть живой и подвижной. Даже сам человек не обладал такими способностями, как эти существа. Он захотел лодку, и она появилась из тела Тэи в считанные минуты, длинная и тонкая, как перо птицы, с мачтой посредине. Он ступил на борт, тут же развернулся парус, огромный и невесомый, и наполнился ветром, устремив лодку к горизонту. Тэя находилась рядом, постоянно меняя свою форму, и ловила буквально каждую его мысль, в этом состояла основная цель этого существа – творить и радоваться, претворяя все желания человека. Когда он произносил имя существа, оно словно вспыхивало, готовое на действие.
Лодку сопровождали огромные рыбы, похожие на дельфинов, они то и дело выпрыгивали из воды, играя светом, отражающимся от серебристой поверхности, и одна из них выпрыгнула так сильно, что оказалась на дне лодки. Корпус её накренился и стал наполняться водой, на глазах погружаясь в воду. Неожиданно вода вокруг лодки пришла в движение, затягивая её в водоворот. Это было последнее, что запомнилось из этого необычного сна, и в следующее мгновение перед глазами уже был серый потолок. Слава понял, что его снова унесло в какой-то неземной мир. Интуиция подсказывала, что это был Марс.
Первые минуты он всё ещё жил теми звуками и запахами, особой чистотой неба, что окружала его там, и пока память держала эти впечатления, он судорожно записывал свои видения, едва различая буквы на тетрадном листе. Многое успело раствориться, но что-то осталось, а именно чувство близости к планете, словно она являлась живым осознающим существом. А ещё знакомое ощущение бесконечных прожитых жизней в том мире, соединённых единой сквозной нитью памяти.
Марс был третьей планетой, куда переселились люди, он научил их быть творцами самих себя, заставляя постоянно перестраивать свои тела под новые условия. У них уже не было крыльев, как на Венере, но на этой планете они были не нужны, потому что люди могли общаться друг с другом на расстоянии, слышать и чувствовать благодаря особым вибрациям, которые излучала планета. С помощью этих вибраций люди смогли сотворить особый вид существ, способных синтезировать солнечный свет, как это делают растения, и превращать его в материю. Люди и сами напоминали растения, ведь питанием для них был солнечный свет, но трансформация его отнимала много сил. Растения же могли рождать из себя предметы любых форм и размеров, и всё благодаря тому, что в них пульсировала вибрация планеты, они и были этой вибрацией, но в них отсутствовала душа, та искра, ради которой человек мог проявить себя в этом мире, и поэтому они полностью зависели от людей. В то же время их сила превосходила человеческую, ведь, не имея души, они не могли испытывать страха и боли.
Тело всё ещё хранило вибрации того необычного мира, и каждая его клетка словно гудела, отчего возникало чувство боли и удовольствия одновременно. В этом сновидении Слава снова столкнулся с противостоянием между людьми, которое вылилось в опустошающую войну, и перед ним, словно ветер, пронеслись десятки разных жизней. Он их видел почти одновременно, и они, как живые картинки, рассказывали о том, как развивался Марс и как пришёл к упадку. Тысячи лет в союзе с растениями люди создавали грандиозный мир, наполняя его самыми разнообразными формами: пирамиды и каналы, подвесные мосты и тоннели, солнечные антенны, благодаря которым планета получала из космоса импульсы первородной энергии. Они прокладывали русла рек, превращая планету в цветущий сад, повсюду возникали города. Как и все, кто был рядом, он мог слышать голос планеты и разговаривать с ней. И так происходило, пока не появились те, кто захотел всё подчинить своей воле, навязать свои правила. Растения не желали подчиняться, потому что свободу они ценили превыше всего. Их объявили вне закона, но страх им был неведом, и обладая неисчерпаемой энергией, они стали воевать с системой. Находясь в тесной связи с теми, кому была дорога свобода, они сливались в едином мысленном порыве, превращаясь в мощный сгусток энергии, а затем выплёскивали его на врага, словно плазму. Они могли менять погоду, превращая магнитные волны планеты в грозное оружие. Люди разделились на два враждующих лагеря, война была неизбежной. 
В его сознании пронеслись миллионы лет, но он так и не понял, в чём был смысл этих бесконечных жизней, прожитых на Марсе.   
На небе всё ещё светили звёзды, и среди них где-то на горизонте яркой каплей сияла Венера, наверное, с противоположной стороны ей вторил Марс. Вокруг стояла тишина, наполненный утренней свежестью воздух усиливал эту незримую связь с космосом. После минувшей ночи эта связь ещё больше усилилась, но при этом вопрос о пребывании на этой Земле проявился с ещё большей силой – что я делаю здесь, если мой дом где-то там, среди темноты и бесконечности.
Он быстро собрал этюдник, намазал шею лицо и руки дёгтем, как научил Архипыч, хлебнул из термоса с вечера запаренного иван-чая и отправился на реку. Не всегда удавалось вот так, по-боевому, ни свет ни заря, подняться, но в этот раз всё произошло само собой быстро и без колебаний.
Река спокойно текла куда-то на юг, тихая её гладь выдавала любой плеск рыбы, и в этом была своя особая завораживающая красота и тайна. Глубина реки была чем-то особенным в природе, как и лес, храня в себе что-то непостижимое.
Однако на реке он оказался не один. По берегу слышалась приглушённая рыбацкая речь, свистела леска, разрезая воздух, кто-то палил костерок, выдавая себя едким дымком: народ не спал. Ему вдруг захотелось также сесть с удочкой, забыть о мирской суете и погрузиться в ожидание поклёвки, как в далёком детстве, но проблема была в том, что сама рыба ему уже была не интересна, да и каждая минута восхода, в момент работы, была на вес золота и рождала в нём куда более яркие всплески эмоций, чем те, которые дарила пойманная рыбы.
- Не спиться же кому-то.
Слава даже не удивился, увидев Архипыча, и молча кивнул, увлечённо, и даже неистово, разнося масло по картону.
… – Похвально, чисто кладёшь цвета, фактурно, – произнёс Архипыч, косо поглядывая на уже почти готовую картину. – Эт хорошо, что формат небольшой, и картон. Кисть свободно летит по желатину, и времени меньше надо, чтобы закрыть его. Но что важнее всего…
Слава пожал плечами, на секунду отвлекшись от работы, и разглядывая старика, словно не видел его неделю. Тот и вправду как-то изменился, осунулся, стал меньше ростом, в глазах не было блеска.
 -  А ты думал… В моём возрасте перья не сверкают, как у молодого павлина, – словно прочитал мысли старик. – Вот, сейчас солнышко выглянет, мы с ним поговорим чуток, о том о сём, глядишь и поправим состояние. Да, тронуло меня по сердцу нынче ночью, отец приходил во сне, говорил со мной. Ну, не буду мешать работе, закончишь когда, заходи на чаёк, потолкуем.
- Ты не сказал, что главное, Архипыч, – уже на отдалении спросил Слава, когда старик собрался спускаться к воде.
- Ты о формате? Дисциплина. Это в этюде первое дело.
Когда с этюдом было покончено, хотя дисциплиной в ходе работы и не пахло, Слава побрёл к Архипычу. Оно как-то само получалось, без раздумий, навестить старика, а заодно и разобраться с  наболевшим.
- Скажи, Славка, ты ведь человек грамотный, – отрываясь от своего дела, поверх очков глядя на гостя, заговорил Архипыч, когда Слава перешагнул порог его дома. – Что может означать твоя фамилия? Ты же Боткин.
Слава задумался, потом по привычке пожал плечами.
- Так я и думал. Не знаешь, а надо бы. Носишь имя, знай его суть. Ну, с именем, полагаю, ты разберёшься сам.
- А про свою расскажешь? – нашёлся Слава, подсаживаясь к столу, где Архипыч на этот раз приводил в порядок часы ходики, лежавшие посреди стола на сером льняном полотне. Оставив работу и придвинув ближе вазу с баранками, старик стал разливать по кружкам чай.
- Почему не рассказать… Я про свою фамилию не в пример некоторым кое-что ведаю. – Архипыч лукаво улыбнулся и похлопал Славу по плечу. – Ничего, не обижайся, это я тебя на гордость проверяю.
- Ну и как?
- Норма, не выше пяток. – Но уши всё ещё висят.
- Это как? При чём тут уши, – возмутился Слава, хотя интуиция ему подсказывала, что у старика это сравнение не просто фигура речи. Тот сделал несколько глотков, а затем спросил:
- Ты кого из животных сравнил бы с человеком, не внешне, разумеется, а по характеру. Вот, свинья, если не считать, что она грязная, хотя, как сказать. Что в ней такого, что не так?
Слава задумался, но ответа не нашёл, привычно пожал плечами.
… - Свинья это обжорство. Зажимай первый палец, а их будет семь. Понял? Ещё примеры есть? Называй грех.
- Жадность.
- Годится. И…
Слава опять пожал плечами.
- Эх ты, а ещё художник. Жадность это жаба. Дальше.
- Гордыня…
- Ну и… Самая красивая птица какая?
- Павлин.
- Верно. Ещё какие грехи вспомнишь?
- Зависть.
- У зависти глаза, как у…
- Змея.
- Правильно, змея. Гнев – тигр. Что осталось? Блуд. Здесь ты сам догадаешься. Ну, давай слово заменим на похоть.
- Козёл?
- Верно. И что в остатке? Уныние, а там кто вечно с опущенными ушами, повозку тянет за собой?
- Осёл.
- Ну вот и до ушей твоих добрались. Смотри всё это в людях, уверяю, будет смешно и полезно увидеть и понять, что в самом себе не так и с другими. – Архипыч сделал паузу, внимательно осматривая гостя, словно угадывая в нём тех самых животных, после чего кивнул. – Норма. Теперь к вопросу. Ты же по отчеству Иваныч, верно? Отец твой не этих мест был, с Шуи. Таких, по правде сказать, не особо привечали за то, что они подолгу нигде не задерживались, от чего их проходимцами звали. По весям и городам они ходили не просто так, мастерства набирались, и за свою умелость всё ж таки востребованы были, потому как искусниками были, на все руки мастерами. Ходили эти люди не с пустыми руками, товар, как водится, разносили, и у каждого был свой. Кто иголками да нитками торговал, кто украшениями недорогими, кто игрушками, иконками да шкатулками. Торгуя этими вещами, они и сами в них толк знали, и умельцами были, поскольку не со стороны были, а своими, артельщиками, из той самой среды. Твой отец тесьмой торговал, это товар особый, и умел плести такие узоры, что не всякому понять было как сделано, а в тех узорах ещё и смысл был. Это когда в древности по земле офени ходили под видом торговцев, и всё, что видели, в орнамент вплетали, шифровали таким образом. Языком плести не всякий способен, как и плести тесьму не всякому дано. А ещё батяня твой шкатулки расписывал, да знатно. Основу ему здесь лепили, из папье маше, а когда и из дерева, мастера тут были неплохие по деревням. Вот откуда в тебе пристрастие к искусству. Да ты чай-то пей и мёд ешь, можешь прям из банки. Не охота лить из полной, боюсь разолью. Пей, не стесняйся. А ещё ты знать должен вот какую деталь из своего родового древа… Народ этот непростой, даром что проходимцы, рисковые люди были, почище цыган. Правда, после революции их изрядно поредили, но многие продолжали таскаться по России матушке. Про мазуров что-нибудь слышал?
- Граждане мазурики?
- Точно. Про Глеба Жеглова и чёрную кошку читал, полагаю. Они самые, разбойники, но сперва они торгашами были, а уж потом в разбойники подались. Мазурики, они же и мазыки, а это те же офени.
- Мазуры… Но это же Польша, почти Украина.
- Да всё одно – славяне. Ты, Славка, главное усвой… Что эти люди ещё тысячу лет назад по всему свету разбрелись, одни раньше, другие позднее, а всё одно разносили крупицы духовных знаний. Сначала как проповедники, а в наши времена как торгаши, потому как народ в материю ударился, в накопительство. Прельстило его благо материальное, удобства и всё прочее. Так и наши офени в известный период стали картинками торговать, иконами, нитками цветными, как твой отец. Да сам знать должен по истории, чем офени прославились. Коробейничали. Ну и меж собой тайным языком владели, а он у них с древних времён существовал. На нём мой отец ещё ботал, болтал то бишь. Потому тесьму боткой и называли, что рассказ в себе могла содержать. Вот тебе ещё одна сторона твоей фамилии.
Рассказ немало удивил Славу, проясняя моменты, касавшиеся его пристрастия к изобразительному искусству. Выходило, что, даже не общаясь со своим отцом, он унаследовал все его лучшие качества, при этом и брат, не вылезавший из зоны, тоже далеко не ушёл, но проявил в себе другую сторону этой необычной культурной прослойки русского общества. 
- Теперь про свою, – вспомнил об уговоре Слава, наливая себе горячего чая. Вкус его, не сказать что терпкий, был непохожим ни на какой другой напиток, при этом вся горница была наполнена каким-то особым тонким ароматом, чем-то похожим на забродивший мёд. Слава поделился своим соображением на этот счёт, на что старик по-доброму рассмеялся.
- Брожение и есть, а по-научному… Вечно забываю это слово. Ферментизация.
- Ферментация, – поправил Слава.
- Точно так. Не знаю, что оно несёт по смыслу, но когда растение бродит, выделяется особое вещество, что-то вроде нектара. В колхозе так корма на силос заготавливали для скотины, молоко, правда, от него пованивало. Меня вот что в этой теме удивляет… Сам цветок, пока на корню, такого запаха не имеет. Ты как-то сказал, что прана твоя сладкая на вкус, но воздух-то сам по себе не сладкий ведь, а твоя прана сладкая. А почему? Загадка. Здесь, полагаю, что-то похожее. И надо-то немного дать покваситься листьям, и получается превращение. Но если перебродит, то… Ты же капусту квасил, и не раз, поди. Ежели переквасить, что будет?
- Горечь полезет. Потом протухнет.
- Так и здесь. Иван-чай любит срок, однако всегда получается по-разному. От температуры многое зависит, да и самого листа, когда собирал, где... Там в углу пакет с листом, глянь, какой от них духан. Это последний в этом сезоне, пару дней повялится, потом займусь. Если будет интерес, приходи, посмотришь, как делается, за одно и поможешь.
Слава втянул носом из полиэтиленового пакета: от листа исходил необыкновенный, очень насыщенный и ни на что не похожий запах, даже аромат. Возникло ощущение, или догадка, что в обычной живой природе такого запаха нет, и самая душистая роза всё равно так пахнуть не будет. Он поделился своей догадкой с Архипычем, тот задумчиво кивнул и сказал странную вещь:
- В природе всё имеет запах, оттенков бесконечно много, но вообще-то их два, один рождается любовью, другой страхом. Вот скажи мне, Славка, главное в жизни что, как думаешь? Только плечами не жми, хотя, знаю, что не ответишь.
- Почему не отвечу. Знаю. В жизни главное, чтобы она не заканчивалась.
Архипыч даже развёл бровями. – Похвально. А добавить что ещё сможешь. А то как-то не звучно, хотя и самодостаточно.
Тут Слава всё же успел пожать плечами, понимая, что если Архипыч спрашивает, то ответ ему известен наверняка.
- Вот дерево, почему оно растет, как думаешь? Мы по природе очень близки деревьям, вообще растениям, почему?
- К свету, наверное, тянемся.
- Похвально. К свету, правильно, куда ж ещё, хотя кому-то тоже есть куда, в другую сторону. Вот и смотри что выходит у нас… Если ты говоришь, что жизнь должна не прекращаться, или продолжаться, то куда она продолжается, у ней ведь вектор движения обязан быть.
Слава вспомнил ночной сон и вкратце пересказал его, сведя основную мысль к тому, что человечество сменило три планеты начиная с Меркурия и заканчивая Марсом с остановкой на Венере, и вся эта история так ничем и не закончилась, вернее закончилась одним – войной.
Старик некоторое время молчал, осмысливая услышанное, слегка покачивая головой.
 – Историю ты поведал не весёлую, но ведь это вкратце. Ты ведь и сам не всё смог запомнить, там ведь и хорошего немало было, верно?
Слава всё так же пожал плечами.
… - Ну да ладно, ушли от главного, хотя то, что ты стал свидетелем такого галактического турне, это… Надеюсь, ты фиксируешь? Ну да, помню. Не пропускай, кому-то пригодится. – Архипыч смолк, ненадолго уйдя в себя, затем, отодвинув от себя корпус часов, тихо, почти шёпотом заговори: - Мы живём и тянемся к свету, такова наша природа, но истинный свет это не солнце, не оно главный бог, как многие думают. Ведь и его кто-то создал. А того, кто его создал, тоже кто-то сотворил. И так до бесконечности. Ну и как быть, кому поклоняться? Куда взор направить?
- Внутрь?
- Почти угадал. Традиция наших предков заключалась в том, чтобы вывести человека из оков материального мира в мир духа.  Там и обитает наш главный бог, один единственный, и путь к нему через сердце. По мере любви и даётся человеку. Поэтому я тебе и выдал тайну про два вида запаха. Чем тоньше запах, тем он ближе к духу, и дальше от нашей тяжёлой земной материи, обременённой, сам знаешь чем, – страхом. Летом по полю когда идёшь не кошенному, оно благоухает, травы на солнце переливаются всеми цветами, запах от всего… Его так и называют – духмяный. Руками же его не потрогать, а сердцем можно, когда оно в любви к миру. Всё ведь от любви происходит, мать природа любит нас и дарит себя. Когда-то, не так давно, ну может лет триста или четыреста, мы умели переносить себя в иные миры, и ракеты были без надобности. Сердцевина у всего одна, и твоё сердце имеет связь с этой сердцевиной, и моё. Это значит, что мы, находясь в этом доме, в единое мгновение можем переместить себя куда угодно, если в нас искренняя любовь. Если её нет или она не искренняя, то никто нас не пустит никуда, просто тот мир не откроется.
- Алик сказал, что я смогу вернуться.
- Да, сможешь, серёдка в тебе открыта, но она может и закрыться, даже глазом моргнуть не успеешь. – Архипыч усмехнулся. – Интересный у нас разговор получается, хоть и в сторону ушли, но это неплохо, картина шире. Ты хотел про мою фамилию узнать. Слушай. Фамилия наша женская, потому как и своё родовое древо офени вели всегда по женской линии. Макушины происходят от слова макушка, тут секрета нет, а что такое макушка? Не знаешь…
- Седьмая чакра, – произнёс Слава, удивившись тому, как эта мысль проявилась в его голове.
- Это тебя мать научила? Валентина?
Слава кивнул.
- Всё верно, седьмая. Макушка оживает последней, но в самом слове есть ещё кое-что интересное. Про Макошь, богиню славянскую, что-нибудь читал, ну может слышал? Или опять будешь плечами пожимать? Она же и есть Макуша, правая рука Кощея, иначе – мать кущи. Вот на ней и была вся ответственность за судьбы людей, за что её пряхой судеб человеческих прозвали. А всё потому, что она семью формировала, подбирала пары супружеские, чтоб в них любовь жила, а в этой любви дети рождались светлые. И когда такое происходило, то дети вырастали лучше, чем родители. Видели и понимали тоньше мир, чувствовали ярче, потому и жизнь для них цену представляла не праздную. К четырнадцатому поколению рождался, считай, сын света. По-нашему рус. Но про них мы уже говорили. – Архипыч налил из заварника уже остывшего чая, сделал несколько глотков, после чего вытер полотенцем губы. – А ну давай запоём, я зачинаю, а ты подгуди низами. Песня пришла, давно не играл. Посмотрим, где сейчас дух. Видит он нас с тобой или нет.

«…Моей любимой книгой в детстве была «Аэлита». Тогда меня не сильно волновало, как Толстой смог сочинить такой шедевр, но ничего более яркого и правдоподобного мне больше не попадалось. Первый раз на Марсе я «побывал» благодаря «Аэлите». И вот теперь мои сны.
Когда говорят, что Марс необитаем, — это неправда. Люди там есть, просто они ушли под землю. Не от хорошей жизни, конечно. На поверхности они успели много чего испортить, и теперь там только ветер да красные камни. Но раньше... Раньше всё было иначе.
Я помню, как мы там появились. Воздух был такой разреженный, что каждый вдох давался с трудом, лёгкие горели. Но в нас ещё бурлила та самая венерианская закваска — жажда жизни, страсть к переменам. Никто нас не учил, но мы откуда-то знали: если пить воду и насыщать ею тела, организм начнёт перестраиваться. Так и случилось.
Пищи нам не требовалось. Нашим хлебом было солнце. Мы купались в его лучах, и энергия текла по венам. Но самое удивительное происходило с воздухом. Наше дыхание меняло атмосферу. Мы выдыхали, а растения жадно впитывали этот «дурной» воздух, отдавая взамен кислород. Этот элемент — очень активный, я бы сказал, буйный. Он начал перестраивать нас изнутри.
Тела менялись на глазах. В клетках оставались древние кристаллы, но теперь к ним добавилась эта огненная сила. Я помню свой первый вдох полной грудью... Я выдохнул пламя. Не метафорически — настоящее пламя. Благодаря этому строению клеток можно было без опаски касаться расплавленного металла. Теперь я понимаю, откуда взялись сказки про огнедышащих драконов.
Мы были как живые плавильные печи. Каждый мог с помощью дыхания превратить твёрдую руду в текучий, раскалённый металл. В нас жила память великих строителей. Мы не просто выживали — мы творили. Строили дома глубоко под землёй, где было тепло и уютно в холодное марсианское время года.
Именно там, на Марсе, появились первые солнечные батареи. Мы научились ловить свет и накапливать энергию в любом количестве — солнца здесь всегда было с избытком. Благодаря этому мы научились аккумулировать собственное тепло. Свои тела мы превратили в живые реакторы.
Мы не воевали с планетой, мы с ней договаривались. Строили каналы, направляя воду туда, где почва жаждала влаги, туда, где сам Марс желал вырастить леса.
Быть волшебником там — это было обычное дело. Животные не боялись нас, они сами тянулись к людям, им было с нами интересно. Марс открывал в нас такие потаённые слои души, о которых мы и не подозревали. Мы узнали, что состоим не только из плоти. У нас есть невидимые тела. И через них мы научились проникать в тот самый невидимый мир, из которого рождается всё живое.
И мы научились творить жизнь.
Мы создавали существ, похожих на растения, но без корней. Они были невероятно свободными и могли менять форму по одному лишь желанию создателя, с которым были связаны незримой нитью.
«Мне нужно достать кристалл со дна океана», — думал я, и это существо тут же превращалось в гибкую стрелу, уходящую в глубину.
Люди тоже могли менять форму, но для этого требовалась вся личная сила, а она ограничена физиологией. У этих созданий же не было преград.
Но самое главное — они не были рабами. Без человека их жизнь теряла смысл и цвет, но рабства у нас не существовало в принципе. Не было ни тюрем, ни хозяев. Не было никакой социальной среды, которая могла бы стеснить. Каждый жил по своим правилам, но все эти правила имели общую природу — они исходили из желаний самой планеты.
Марс помогал нам во всём, что мы начинали. И никто из нас даже помыслить не мог о том, чтобы навредить ему.
Это было время невероятной энергии и единства. Я до сих пор чувствую отголоски той марсианской силы внутри себя.
Марс, это живое существо, и у него есть такая же душа, как и у человека, и между ними очень тесная связь, благодаря ей мы научились проникать за границы материального мира, постигая устройство атома, и даже глубже. Используя свои чувства и воображение, мы создавали мыслеформы, а растения помогали их превращать в любой предмет, например, в музыкальный инструмент, или техническое устройство, наделённое собственным разумом. Когда стремление изобретателя совпадало с общими потребностями, то созданное им существо становилось частью марсианской жизни. Если же оно не находило себя в каком-то деле, то безболезненно растворяло себя, отдавая свою энергию марсианскому пространству. 
На Марсе всё было живым. Не в переносном смысле, а по-настоящему. Энергия там не просто текла — она дышала, переливалась, и ты чувствовал её кожей. У нас не было секретов друг от друга, да и зачем? Каждый делился своим открытием с радостью, потому что мы все прилетели туда с одной целью — стать больше, чем мы есть. Расширить свои границы. Но была и другая причина, о которой мы все знали в глубине души: Марсу, чтобы расти дальше, нужен был человек. Мы были нужны его душе. Поэтому мы и собрались там, прилетев из самых разных уголков космоса.
У меня самого на Марсе стала просыпаться память. Вдруг, ни с того ни с сего, я вспоминал лица, которых никогда не видел наяву, и места, где никогда не был. Мы все откуда-то пришли, это стало ясно как день. И нигде больше я не чувствовал такой ясности в мыслях. Всё, что ты по-настоящему хочешь, можно было воплотить. Главное — захотеть всем сердцем.
Мы учились дружить с планетой. Не просто жить на ней, а действовать вместе с ней. И когда наши желания совпадали, когда мы сливались в один общий поток, происходило чудо. Марс давал нам доступ к своей первородной силе, усиливал её в сотни раз. Мы становились строителями, каких свет не видывал.
Я помню, как мы строили города. Это было похоже на танец. Не нужно было ни кранов, ни чертежей. Мы просто собирались вместе, соединяли свои чувства в один импульс и... город начинал расти. Прямо из земли поднимались стены, сплетались арки, и всё это происходило за считанные часы. А внутри этих городов наша собственная сила становилась ещё больше.
Эмоции были нашим главным инструментом. Если ты чувствовал радость или любовь искренне — мир откликался. При помощи чувств и воображения мы могли создать любой предмет до мельчайшей детали. Хочешь чашу с узором из северного сияния? Просто представь её и наполни это желание теплом.
Мы слышали друг друга на огромных расстояниях. Не словами, а мыслеформами — чистыми образами, необходимыми для созидания. И Марс всегда был рядом, он помогал нам настраиваться на одну волну. Из наших общих чувств он создал для нас единое поле — как невидимый купол. Внутри него мы познавали красоту мира и его настоящую ценность.
Нам не нужны были никакие машины или электроника. Всё, что нужно для движения или передачи мыслей, уже было внутри нас. Секрет был прост: в каждом из нас жила крошечная частица первичного солнца. И все живые существа были связаны этими частицами друг с другом.
Но тут была загвоздка: пользоваться этой связью можно было только через чувства. Если сердце засыпало или его сковывал страх — всё вокруг закрывалось, становилось чужим и холодным.
Я помню один случай. Мы были далеко от океана, в глубине материка, среди красных скал. И вдруг мне так сильно захотелось услышать шум прибоя... Я просто закрыл глаза и представил берег моря: запах соли, крики чаек, шёпот волн... И я услышал его! Настоящий плеск воды, будто он был совсем рядом.
Всё, что жило на Марсе — леса в пещерах, светящиеся рыбы в подземных озёрах, даже сам воздух — всё это было отражением нашего воображения и чувств. Мы населяли этот мир собой. И это пробуждение чувств внутри нас не умолкало ни на минуту. Это было как музыка, которая звучала постоянно.
Я до сих пор иногда просыпаюсь с ощущением той марсианской тишины и той невероятной внутренней полноты. Словно часть меня навсегда осталась там, под красным небом.
Раньше я не понимал, откуда у землян знания о космосе, и как они смогли придумать названия всем звёздам и созвездиям. После Марса мне стало понятно, что солнце было магнитом для тех существ, которые хотели почувствовать, что такое жизнь.
Я помню тот день, когда на Марсе появились они — люди из созвездия Ориона. Пришли так же, как и мы, потомки Плеяд. Сначала всё казалось обычным. Их гены прижились легко, климат им подходил. Но очень скоро стало понятно: они другие. В них не было той лёгкости, той мечтательности, что текла в нас. У орионцев не было богатого воображения или глубоких чувств, как у нас. Зато в них жила стальная воля и какая-то пугающая устремлённость. Они мыслили системно, как строят чертежи, и всё, чего желали, исполнялось стремительно. Тогда это казалось чудом, никто не видел в этом опасности.
Мы, «природные» марсиане, жили без всяких систем и правил. Каждый был сам себе закон, и планета помогала нам. А у них сразу была система управления. Поначалу это даже помогало: всё делалось быстро, все были как будто объединены одной целью. Но потом я заметил, как этот порядок стал превращаться в клетку. Свобода стала исчезать, мысли и чувства словно заковывались в цепи.
Время шло, и орионцы стали такой же частью Марса, как и мы. У них с нашими женщинами рождались дети — красивые, сильные. В них была особая сила: они могли чувствовать энергию планеты как никто другой. Но эта же сила стала их проклятием. Они научились влиять на мир вокруг, и это нарушило внутреннее равновесие.
Появились запреты. Магия нового поколения росла, и вместе с восхищением она вызывала страх. Правил становилось всё больше. Люди роптали, но были и те, кто принял эти порядки как закон жизни — в основном те, в ком текла орионская кровь. А нам, с генами Плеяд, было труднее всего. Мы задыхались в этих рамках.
Но тяжелее всего пришлось растениям, ведь они всегда были свободны, они творили вместе с нами. А теперь они стали болеть и умирать по всей планете. Мы были связаны с ними невидимыми нитями, и чувствовали их боль как свою. Никто не заметил, как Марс превратился в технократическую планету. Всё подчинилось орионскому порядку: системности, контролю, желанию подчинять.
И тогда некоторые из нас, мудрецы, увидели то, что скрывалось в тени. Мы поняли: за новым поколением стояли внешние силы. Они наблюдали за нами — так же, как когда-то за людьми на Венере. Но там мы их не чувствовали, а здесь, на Марсе, с его особой энергией и нашей чувствительностью, пелена спала. Мы увидели картину контроля.
Но были те, на кого это влияние не действовало — растения. Они хотели только свободы. Они не знали страха или боли, и никакое оружие не могло сломить их волю к жизни.
И тогда началась война. Не та, что с мечами, а страшнее. Те из нас, кто дорожил свободой, встали на сторону растений. Противостояние длилось много лет. Правящая верхушка использовала психическое оружие — невидимое, но раздирающее душу на части. Восставшие разделились и стали воевать друг с другом.
Тех, кто остался с растениями, объявили предателями. Но у нас была сила планеты! Несмотря на малое число, вместе с энергией Марса мы были грозной силой.
Началась охота на инакомыслящих. Настоящая война.
Марс не мог терпеть такой несправедливости. Его вулканы проснулись. Климат изменился за считанные дни — стало холодно, ветры выли так, что сносили всё живое.
Мы ещё сопротивлялись магией — строили гигантские купола, где спасались от стужи и ветров, но Марс уже было не остановить. Случилось самое страшное: он притянул из космоса астероиды. Они разорвали атмосферу в клочья и уничтожили великий океан.
Те, кто успел уйти в глубину планеты, потеряли магию — ведь её источником было солнце. Замкнутые в темноте, люди утратили всё человеческое и превратились в демонов.
Но были и те, кому удалось улететь навсегда.
Я помню этот момент: когда мы покидали Марс, его поверхность была уже безжизненной.
Я любил эту планету всем сердцем... но был лишь свидетелем её гибели».

Когда Слава вернулся домой, то уже с порога почувствовал, что в доме никого нет. Он просмотрел все углы, даже вышел в сад и огород, дошёл до бани. Алика не было. Было странно осознавать, но исчезновение гостя, практически незнакомца, вызвало досаду. С ним он чувствовал себя как-то комфортно, не возникали в голове пустые мысли, было о чём поговорить, хотя Слава понимал, что его уровень во всех отношениях не дотягивал до равноправного общения.
Убедившись окончательно, что гостя нет, как и его вещей, Слава сел в позу раздумья перед окном и увидел на подоконнике листок бумаги, согнутый пополам. Это оказалась записка:
«Славка, не стал ждать тебя, уехал, буду через дня четыре-пять с командой. Если твёрдо решил идти со мной, то продумай что сказать близким. Это важно, а то дорога может оказаться в одну сторону. Но решение за тобой.
Слава вдруг почувствовал, как земля уходит из-под ног, ему стало по-настоящему страшно, словно именно сейчас предстояло уйти в иномирье. Перед глазами промелькнули образы родных, ради которых он, собственно, и жил на этой земле. Он увидел Оку и отражение в ней вечернего солнца, усыпанный спелыми яблоками сад, осознал, что просто так оставить этот мир никогда не сможет, но в то же время внутри жило чувство, возникшее от соприкосновения с тем, что открылось перед ним тогда, в лесу; он помнил чистоту воздуха, яркость и насыщенность всего, что находилось по ту сторону окна, и ради этих мгновений он готов был рискнуть хотя бы раз.
Он не знал точно, когда Арина должна была приехать, хотя в любое время мог это выяснить, набрав её номер, но звонить не стал, осознавая, что не готов к разговору, да и вряд ли жена смогла бы правильно понять и принять то, о чём надо было сказать. Любая, пусть даже короткая эсэмеска по телефону могла вызвать у Арины подозрение, и та, бросив свой отдых, примчалась бы к нему, а это вносило путаницу в предстоящие события. Но в запасе были ещё четыре дня, почти неделя. Мысль о скорой перемене захлестнула его настолько, что он не мог усидеть на месте, его переполняла энергия, неизвестно откуда взявшаяся. Напившись молока, Слава засучил рукава и вынес из горницы всю мебель, чтоб не мешала будущей работе. Начав со стен, он растворил окна и остервенело стал срывать старые обои, освобождая бревенчатые стены от затхлой бумаги, которой он насчитал не меньше десяти слоёв. К вечеру все стены горницы сияли чистотой струганых брёвен. Как он и предвидел, под потолком тянулся фриз – широкая во всю длину стен доска, расписанная растительными узорами. Наверняка рука была одна, но орнамент отличался, и фон был уже не зелёным, как у Архипыча, а коричневым, и на нём яркими синими и оранжевыми змейками тянулись всё те же цветочные узоры, где листья, цветки и ягодки в разных комбинациях причудливо переплетались, образуя живую вязь. Цвета по-прежнему казались яркими, а узоры выпуклыми. Это было настолько неожиданно, что некоторое время Слава как заворожённый просто сидел и смотрел, пытаясь осмыслить происходящее: он столько лет прожил в этих стенах и даже предположить не мог, что под обоями хранится такой шедевр древнего искусства. Он понял, что потолок, обшитый оргалитом, наверняка так же расписан, и твёрдо решил довести дело до конца. 
Утром, лишь напившись воды, он стал отрывать оргалит от потолка и удивился ещё больше: матица, несущая на себе весь потолок, так же была расписана цветочным гирляндами, в середине образуя сплетение, напоминающее солнце. Лучи его стекали с полотна обтёсанного бревна в поле потолка, напоминая побеги живого растения. Слава был потрясён увиденным, жалея лишь о том, что рядом нет никого, с кем можно было поделиться впечатлением. Конечно, потолок и стены нуждались в отмывке, но эмоциональное потрясение с лихвой компенсировало все затраты. Уже к вечеру, когда в огороде выросла большая гора мусора, среди которого был и полезный, а именно оргалит, который вполне годился для живописи, Слава смёл последний мусор с пола, потом набрал в таз воды вперемешку со скипидаром и протёр стены и потолок этой гениально им придуманной смесью. Ему нравился запах живицы, от него возникало чувство близости хвойного леса, но главным обстоятельством при выборе ингредиента было конечно то, что скипидар нейтрализовал запах старого затхлого дерева и заметно освежал старую краску узоров. Слава уже предвкушал реакцию Арины.
Уснул далеко за полночь. Закрывая глаза, он уже догадывался, что снова полетит в неизвестное, но каким оно оказалось, он узнал только под утро.
Когда он открыл глаза, то первая мысль была вопросом – где его тело. Ещё до пробуждения, точнее до момента открытия глаз, он успел осознать, что кроме сознания больше ничего нет, ни дивана, ни дома, ни даже самого тела. Осознание этого факта было сродни экстазу и шоку одновременно, возникла даже мысль, что он растворился и попал в нирвану. Но незаметно его стали окружать вещи, они появлялись независимо от желания, вместе с земной тягой и чувством досады, заставляя ощущать эту тяжесть каждой клеткой тела, лишая его свободы и невесомости. И произошло это благодаря его памяти, которая восстановила порядок в его сознании. Вместе с этим память продолжала хранить обрывки удивительного сна, точнее путешествия в какой-то незнакомый мир, и пока реальность не успела завладеть его вниманием, Слава по привычке стал судорожно записывать.
Планета, на которой он оказался в этот раз, была холодной, она была так далека от солнца, что лучи почти не согревали её поверхности, но люди, оказавшиеся на ней, приняли эти обстоятельства как данность и быстро приспособились к её особому климату.
Он не сразу осознал, что это за планета и как он попал на неё. Какой-то отдалённой памятью он увидел, что его душа, покинувшая прежний мир, словно по тоннелю переместилась сюда. Он стоял перед прозрачным экраном, за которым простиралась неприглядная гладь незнакомого пространства. Но при всей её неприветливости он чувствовал, что именно этот мир ему подходит больше всего. Было ощущение, что планета спит, и все, кто её населял, словно погрузились в глубокий сон, на целую тысячу лет практически остановив свои сердца. В этом погружении он увидел, как разрушались их прежние цивилизации на других планетах; кипучая жизнь вынуждала забывать об истинных желаниях души и приводила всякий раз к одному результату – войне. И когда они стали выходить из этого сна, то увидели мир уже другими глазами. Их вибрации стали настолько тонкими, что позволяли чувствовать присутствие всех, кто находился на планете даже на расстоянии, слышать и понимать желания друг друга. Впереди снова были миллионы лет погружения в новую реальность, но, находясь вне времени, Слава уже знал, что всё повторится, ведь земное имя этой планеты было Фаэтон.

В одну из ночей Славу разбудил шум за окном: во двор пыталась заехать какая-то машина. Не выходя из дверного проёма, Слава увидел, как четверо мужиков пытаются втолкнуть в распахнутые ворота Уазик, который, как выяснилось позже, заглох у самого дома. Руководил операцией Алик. Он без слов поприветствовал Славу кивком головы, а когда машина оказалась во дворе, быстро и ловко задвинул воротины на прежние места и без слов проводил всю команду в дом. Гости прошли мимо Славы, словно он был дверным косяком, и уселись кто где, молчаливо озираясь по сторонам. Было странно видеть, как незнакомые мужики переглядывались друг с другом и внимательно рассматривали каждый предмет, находящийся в горнице, особенно русскую печь. Они щупали занавески на окнах, трогали руками стены, всё ещё пахнувшие скипидаром, простукивали массивные оконные рамы, потирая пальцами желобки для стока воды; вид русской избы явно был им в диковину. Один из гостей был иностранцем, он что-то спросил, указывая на печь. Алик разъяснил, и незнакомец, лицо которого всё время светилось какой-то глуповатой улыбкой, удивился ещё больше. Славе подумалось, что это американец, и он сказал то, что обычно удивляет людей, не знакомых с деревенским бытом, что раньше в русских печах мыли детей. Американец удивлённо усмехнулся, на что Алик кивнул и произнёс довольно длинную тираду на английском, после которой гость надолго замолчал и не открывал рта до того момента, пока они не сели за стол. Уже на русском Алик как бы перевёл, что русская печь, в отличие от душа или ванны, доступна в любое время и является универсальным устройством, которое позволяет и готовить пищу, и согревать дом, создавая и сохраняя нужный микроклимат в любое время года. Пока он говорил, один из гостей молча выкладывал на стол еду, а другой разливал по кружкам спиртное. К их удивлению, Алик вылил содержимое обратно в бутылку, пояснив, что праздновать особенно нечего и для работы всем понадобятся трезвые головы.
Уже когда все уселись за стол, Алик назвал имена гостей, одновременно давая короткое резюме каждому. Первым был интеллигентного вида, немного сухощавый дядька предпенсионного вида, но довольно подвижный, которого звали Анатолий Борисович, но Алик сказал, что на кличку профессор он тоже с удовольствием отзывается. Здесь смеялись все, в том числе и сам Анатолий Борисович. Потом был Илья, мастер на все руки, и он заведовал транспортом. Илья и Слава были примерно одного возраста, и по рукопожатию Слава легко определил, что Илья был далёк от научной деятельности. Дольше других Алик рассказывал об американце с необычным, но вполне американским именем Стив. Возраст его определить было трудно, и в первую очередь из-за наивного выражения лица и детских глаз, но скорее всего, ему было лет сорок, не больше.
Ели молча, Слава просто наблюдал, сидя в сторонке. Над столом горела одна тусклая лампочка, при свете которой всё происходящее казалось неким таинством, едва ли не тайной вечерей. И когда тишина, а вызвана она была, скорее всего, реакцией Алика по отношению к алкоголю, достигла своего апогея, Слава решил разрядить её и добавил к рассказу Алика ещё кое-что о достоинствах русской печки, сообщив, что это ещё и место силы, и все деревенские дети, а вместе с ними и старики, на ней могут спать и греть кости. Сам Слава к еде не притронулся, и пока гости тщательно пережёвывали пищу, рассказывал им отрывок из сказки, где баба Яга пыталась на лопате запихнуть Ивана дурака в печку. Русские, естественно, поддакивали и смеялись, а Стив лишь качал головой, скорее всего, не улавливая основного смысла. На самом деле Стив неплохо понимал русскую речь, но то, что говорил на русском, вызывало сожаление из-за жуткого акцента. Потом Слава рассказал ещё одну историю, связанную с русской печкой, это была очень давняя история, которую Слава узнал от одной местной знахарки, которая когда та в молодости излечила от болезни грудного ребёнка. Его принесли откуда-то из далека, и у него было очень редкое и странное заболевание, по тем временам неизлечимое, но справиться с которым могла только настоящая ведунья, и она вылечила младенца за один раз. Дело было зимой, естественно, топили русскую печь. Во время излечения она достаточно остыла, но в ней оставались ещё тлеющие угли. И в эту печь на деревянной лопате погружали младенца. Слава и сам не мог представить себе такое, но не верить старухе у него не было повода. А ещё она катала по спине ребёнка хлебный мякиш, потому что на ней росла грубая, на подобие собачьей, шерсть, она-то и не давал покоя ребёнку ни днём ни ночью. И этот мякиш каким-то образом собирал на себя эту шерсть, при этом руками выдёргивать её было нельзя. Саму болезнь в народе называли собачьей старостью, и получив такое наследство непонятно от кого, ребёнок, внешне напоминая старичка, редко доживал до трёх лет. Когда Слава закончил свой рассказ, некоторое время царила гробовая тишина, которую нарушил Алик. То, что он сказал, Славу удивило даже больше, чем то, что он услышал от старухи знахарки: ребёнка клали на лопату, обмазанную тестом, а когда обряд закончился, ребёнка пронесли через хомут на порог, где собака съела всё тесто. А ещё он сказал, что ребёнка излечивали в этом доме с помощью именно этой печи. Всё это вызвало, в прямом смысле, немой восторг, точнее шок, и потом все долго и в молчании разглядывали стены горницы, заглядывали в жерло печи, словно надеясь там увидеть артефакты услышанной истории.
Когда с ужином было покончено, гостей развели по спальным местам: американец оказался на печке, Илья и профессор на разложенном по такому случаю диване. Алику по традиции достался чулан:
 - У меня к тебе просьба, не в службу, а в дружбу, – обратился он к Славе перед тем, как исчезнуть в темноте лабиринтов крытого двора. Слава немного растерялся. Видевши и общаясь с человеком всего несколько дней, он никогда не назвал бы его другом. Алик словно прочитал мысли:
 - Да не усложняй ты жизнь, старина, это же обычная фигура речи, поговорка. Но вообще-то, если ты собрался идти с нами, то стоит подумать, с кем идёшь и кем себя видишь среди других. Помнишь во время войны, как в разведку ходили. Ты бы пошёл с ним в разведку, да, или нет?
- Это же Высоцкий.
- Ну да.
- Откуда ты всё знаешь?
- Да не важно, Слава. Интерес к жизни терять не надо, вот и всё. Ну так что… Как насчёт одолжения?
- Что я должен сделать? – смущённо выдавил Слава, почему-то чувствуя себя в чём-то виноватым.
- Ну ты так-то не напрягайся, пустяшное дело и по твоей части. Ребятам надо в пространство вжиться, почувствовать почву под ногами. На самом деле ты верно тему русской печи открыл для них. Они же городские, не видели ничего настоящего. Походи с ними по селу, раздай им что-нибудь вроде альбомов, пусть вместе с тобой рисуют, расскажи им что сам знаешь, пусть рекой полюбуются. Ну и о том, зачем приехали, разумеется, никому. Мы все художники, приехали на пленер.
- И как долго мне их водить? – раздумывая над сказанным, спросил Слава.
Алик некоторое время молчал, рассматривая стены и потолок избы:
 – Как ловко ты справился с ремонтом, пока меня не было. Дом словно помолодел, будто старую шкуру сбросил, как змея. Просторнее стало, даже дышать легче. Видишь, что жизнь показывает… От гостей хоть и проблемы, но пользы больше, всё-таки. Как долго, говоришь… Да не забивай голову ожиданием, пусть всё идёт своим чередом. Давай отдыхать, завтра много дел. У тебя, кстати, на примете автомеханик есть или может сам что подскажешь?
Слава равнодушно пожал плечами и побрёл за перегородку.
После лёгкого завтрака, состоявшего из квашеной капусты и картошки в мундирах, Алик с Ильёй полезли под капо, в надежде отыскать неисправность, а Стив и профессор пошли со Славой изображать из себя художников. Им была выдана бумага, цветные мелки и небольшие фанерки для опоры. Рисовали дом, где над резными окнами висели гроздья уже краснеющей рябины. Богатый многослойным карнизом дом был украшением улицы и, наверное, мог быть удостоен таблички – охраняется государством. Из его полуоткрытого окна доносились звуки радио, за стеклом на них смотрела рыжая кошка, рядом с которой стоял горшок с красными геранями. Сюжет был очень колоритным, и Слава с большим вдохновением взялся за работу, используя один из своих неудачных этюдом. Подходили люди, молча смотрели, кивали головами и улыбались. Его коллеги изображали из себя настоящих художников, хмурили брови и деловито морщили лбы. Стив работал молча, наверное, стараясь не вызывать подозрений своим иностранным происхождением, но как видно, недооценил проницательность местной детворы, быстро распознавшей в нём не художника. Слава знал почти всех мальчишек на селе, поскольку ни один из них никогда не упускал возможности заглянуть в его работу и не напроситься в помощники нести этюдник или зонт.
- Этот в шляпе никакой не художник, он только притворяется, – деловито комментировал Юран, самый старший из ватаги: в дорогих кроссовках и рваных по-модному джинсах, он заметно выделялся среди мальчишек. Слава был в курсе, что его родители скупали местную старину, в том числе и иконы, они были москвичами, и уже не первый раз приезжали в Воютино на всё лето, снимая дом. – Дядь Слава, а они правда художники? – не унимался Юран, внимательно наблюдая за ходом работы. – Я бы за эти картинки и рубля не дал.
- Он представитель другой школы, это современное искусство, очень модное, – стал выкручиваться Слава, косо поглядывая на товарищей. Впрочем, у профессора кое-что получалось, особенно цветы и кошка, хотя и не без налёта примитивизма. А вот у Стива был натуральный кубизм – действительно другая школа. Народ вокруг был до наивности простым, и собралось его около десятка, и все упрямо ждали финального аккорда, то есть всем хотелось убедится в том, что художники – настоящие. Слава, разумеется, был не в счёт, его знали все.
- Что-то сегодня не в духе, – начал выкручиваться профессор, потирая вымазанные руки, и подыгрывая товарищу. Тот безучастно пожимал плечами, продолжая издеваться над окном и кошкой. Потом и Слава стал подыгрывать, как бы давая мелкие советы и убеждая всех, что это настоящее искусство. Стив в какой-то момент потерял бдительность, что называется, поплыл и с треском выдал себя, несколько раз обронив – о'кей. Это слово мог произнести кто угодно, все прекрасно знали его смысл, но так, как это делал Стив, мог произнести только американец.
- Ух ты!  Дядька из Америки, – вскрикнул Юран, – круто. – Дядя, а у вас в Америке какая машина?
Стив растеряно посмотрел на Славу и глупо улыбнулся, не зная, как реагировать на вопрос. Если бы Слава знал английский, то перевёл бы ему, но языка он не знал, хотя кое-что из институтской программы помнил, например – вот из ё нэйм. Неизвестно, что и куда клюнуло Славу, когда он произнёс – он по-русски не говорит. Тогда Юран без запинки вопрошающе произнёс – анкл вот киндоф кар ю хэв ин америка?
Стив, как и все, кто находился рядом, впал в оцепенение. 
… - Вот стэйт ду ю лайв ин? – продолжал пытать Юран, входя в азарт.
- Аляска, – неуверенно произнёс американец, поглядывая то на Славу, то на профессора, и вдруг заговорил без остановки. Юран внимательно слушал и кое-где кивал и вставлял короткие фразы, типа ес, о'кей. Они болтали минут пять словно закадычные друзья, но в конце этого необычного разговора Стив неожиданно и резко произнёс ' ноу.
- Почему, – спросил Юран нахмурившись.
- По кочану, – ответил Стив почти без акцента, снова углубившись в свой рисунок.
Юран некоторое время стоял в раздумье, что-то шепнул дружкам, а потом сухо произнёс: - тоже мне, американец. По дешёвке купили нашу Аляску и выпендриваются. Пошли пацаны отсюда.
Стив вопрошающе открыл рот, и опустил руки, сказать ему явно было нечего.
Дома, когда вся компания сидела за столом, Слава спросил, о чём был разговор. Стив не сразу ответил: немного сбивчиво и растерянно, переходя с русского на английский, он дал понять, что мальчик предложил ему купить икону восемнадцатого века, и это очень сильно удивило Стива, он полагал, что русские дети не такие испорченные, чтобы зарабатывать на продаже исторических ценностей. Ему хорошо было известно, что вывоз старинных икон уголовно наказуем, но мальчика, как видно, это не волновало. Стив был очень разочарован. Слава сказал, что в России не все дети такие, хотя сам прекрасно понимал, что со времени его детства, когда он и в мыслях не имел желания продавать что-либо, до сего дня прошло много лет, и это обстоятельство, выходит что, расставило всё на свои места. Он и сам постоянно думал о деньгах, как и все вокруг, хотя каждый это делал в объёме своего испорченного временем мозга.
Ближе к вечеру Слава снова повёл своих товарищей знакомиться с русской действительностью, на этот раз на берег реки. Вечера стояли тихие и ясные, и как тут не показать то, чему его научил Архипыч.
У воды резвилась детвора, кто-то плескался на мелководье, кто-то стежками преодолевал реку, играя брызгами в вечерних лучах солнца. К берегу пристал небольшой катер; картина была очень колоритная, и Слава, конечно же, взялся писать этот катерок. Стив и Анатолий бродили по берегу, рассматривая вблизи детвору. Незатейливая игра в догонялки так увлекла всех, что Слава едва не проморгал момент касания солнцем горизонта. Он бросил работу и позвал своих товарищей, объяснив, что нужно делать. На его удивление никто не переспрашивал, даже Стив всё прекрасно понял и старался делать так, как объяснил Слава. Эффект превзошёл все его ожидания: у Стива текли слёзы, по дороге домой он непрестанно повторял, перескакивая с одного языка на другой – итс элайв, оно живое, итс импособл, это невозможьно, – убеждая себя в том, что такого не может быть. Анатолий Борисович шёл молча, погружённый в раздумья, но по его состоянию было видно, что и он находится под впечатлением.
Пока они бродили по селу, Алик и Илья растопили баню. Это было сюрпризом даже для Славы, хотя, когда они с Аликом приводили её в порядок, было оговорено, что баня входит в программу вояжа. Дым из трубы шёл чёрный, было понятно, что растопкой занимались большие специалисты.
Илья раздобыл пива, предварительно слетав в магазин, а заодно проверив, насколько машина в порядке. Он весь день потратил, чтобы устранить неисправность, и, конечно же, несколько грамм алкоголя справедливо заслужил. Алик, на удивление, не возражал.
Разумеется, большим комфортом бани Слава похвастаться не мог, однако по довольным лицам парильщиков было понятно, что баня всех устраивает: темпера нагнали приличного, и после трёх заходов, правда с очень хлипкими вениками, хоть и дубовыми, дружно сидели в тесном предбаннике разомлевшими, завернувшись кто во что, и довольными. Перед этим окатывались из бочки дождевой водой, и для Стива это было настоящим испытанием. Потом Илья и Стив, при всеобщем ликовании, торжественно откупорили Клинское и очень соблазнительно пили его маленькими глотками, растягивая удовольствие как можно больше. В дверной проём заглядывала темнота, а вместе с ней и ночные мотыльки, которых манил свет одинокой тусклой лампочки, но света хватало всем. Алик и профессор, по примеру Славы, обливаясь ручьями пота, пили иван-чай с малиновым вареньем, делились впечатлением от прожитого дня, во время которого Слава напрочь позабыл, для чего все эти люди собрались в его доме. Смеялись над неискушённым Стивом, которому в бане досталось больше остальных, но парень достойно выдержал все испытания и был горд тем, что парился в настоящей русской бане наравне с остальными.   
На следующий день проспали до обеда, и когда поднялись, долго ходили кто где. Баня расслабила настолько, что изменила не только настроение, но, наверное, и состав крови; лица у всех были умиротворёнными и помолодевшими. Понятно, что ни на какие этюды никто не пошёл, однако Алик не был бы Аликом, если бы не нашёл для команды полезное дело, заставив всех полоть огород, который, действительно, нуждался в хорошей чистке. Все восприняли это как часть культурной программы, и пока гости добросовестно избавляли огород от сорняков, Алик приготовил плов без мяса, но такой вкусный, что его отсутствие никто и не заметил, даже Слава.
- Завтра с утра едем за грибами, – объявил Алик после того, как с пловом было покончено. – Ты с нами? – спросил он Славу, лукаво поблёскивая своими тёмно-зелёными глазами. Было в них что-то пугающее и в то же время завораживающее и таинственное.
- От грибов грех отказываться, – нашёлся Слава, до конца не понимая, о каких грибах идёт речь.
- Тогда выдай каждому по корзине, – продолжал темнить Алик для маскировки.
- По нашему лесу лучше ходить с вёдрами, – пробурчал Слава.
- Почьему? – по смешному коверкая слова, спросил Стив. – Корзыина… Это жи так удобно, так лэгко нэсты.
- Зато медведю на ухо не наступишь, верно, Славка, – заливисто рассмеялся Илья.
- А при чшом тут медвэди? Разви в этом лесу ест медывед? – по-детски наивно отозвался Стив, недоверчиво поглядывая на остальных.
Народ заливисто рассмеялся, особенно Илья:
 – Тут самое их место, Стива. Идёшь по лесу и гремишь, чтоб медведь услышал заранее.
- У нас на Дальнем Востоке случай был, – решил расширить тему Слава. – В якутской тайге на одном из гольцов партия геологов работала, и там люди стали пропадать, сначала местные охотники, а потом и геологи. Дело было сразу после войны, в тайге могли скрываться дезертиры, на них и подумали. Но всё оказалось сложнее, потому что трупп одного из геологов нашли поеденным медведем.
- Боже, какой страшний конъец для чэловьека, – не удержался от эмоций Стив. – Но мне не совсем ясно, что такое голэц.
- Голец, Стива, это одинокая гора, – вставил Алик. Слава одобряюще кивнул и продолжил уже в полголоса:
- Этот голец называли Ямбуй.
- Так я и подумал, по этой истории даже фильм сняли, – воскликнул Илья.
Слава снова кивнул и, сделав значительную паузу, вновь продолжил.
- Оказалось, что на Ямбуе поселился медведь-людоед. Местные охотники об этом знали и обходили это место стороной, видя в медведе не просто зверя, а злого духа, они его называли Харги. Но они решили помочь Федосееву.
- Точно, Федосеев, он же и написал об этом случае, – снова вмешался Илья.
- Илюша, может ты и продолжишь эту историю? – вмешался Анатолий Борисович.
- Молчу, молчу, молчу, – смиренно подняв руки, согласился Илья. Слава опять кивнул и вновь сделал паузу, как бы ожидая, что у Ильи ещё что-то есть сказать. Но Илья честно молчал, скорее всего, ожидал случая. Снова воцарилась тишина, и Слава продолжил свой рассказ.
- Среди местных эвенков оказался опытный старый охотник, и он научил, как выманить медведя на приманку.
- Ты забыл сказать, что эвенки долго не соглашались…
- Ну хватит, Илья, – Анатолий Борисович даже хлопнул себя по коленям. – Пусть Слава сам всё расскажет, ты – как суфлёр.
- Вообще-то Илья верно заметил, – продолжил Слава. – Эвенки боялись вступить в конфликт с местными духами, поэтому хотели скорее уйти к своим кочевым местам, они же с оленями были, но что-то в них сработало, не то совесть, не то страх за тех, кто мог в будущем оказаться в этом проклятом месте. Медведь, как выяснилось, жил на Ямбуе много лет и когда-то на глазах у одной женщины эвенки утащил её отца. Она была смелой и сама, в одиночку, соорудила ловушку на этого медведя, но почему-то не поставила наживку. Обычно внутри подвешивалось мясо, на которое зверь непременно приходил. Так ловушка и стояла пустая у подножья гольца среди марей. На неё и вышел геолог. Он не сразу сообразил, что к чему, и зашёл в неё, задвижка упала, и он сам стал добычей.
- И что? Как жи он смог выбираться? Уж еслы медвед не сможит выбратса, то чэловьек и подавно, – взволнованно вмешался Стив.
- Его выручила собака, с которой он не расставался в своих экспедициях, – продолжил Слава, искоса поглядывая на Илью в ожидании его подсказок, но Илья помалкивал. – И так вышло, что медведь набрёл на ловушку и, почуяв в ней человека, стал рушить её, едва не завалив брёвнами самого геолога. Представьте… Тот сидит в темноте, среди тайги… И вдруг вокруг ловушки начинает бродить дикий зверь, огромный медведь, и начинает яростно ломать крышу, отрывать брёвна, чтобы добраться до своей добычи.
- Лайка! Точно, она отогнала медведя. Не она, так сожрал бы и его. Слав, прости, что перебил, но так же было? Верно?
- Да, Илья, именно так. – Слава сделал паузу, как бы собираясь с мыслями, в то же время с подозрением поглядывая на гостей. Стив, однако, затаив дыхание, ждал продолжения, и один только Алик отрешённо сидел с краю стола и тихонько попивал из кружки.
  - Может, ты хочешь оставить на следующий вечер? – вполне серьёзно спросил Алик.
- Нет, извольте, пусть закончит историю или я буду ночь не спать и придумывать продолжение, – всполошился Анатолий Борисович. – Ума не приложу, как мог пропустить такой рассказ. Это же опубликовано было? Верно, Ярослав.
Слава деловито кивнул и продолжил:
- Вернувшись в лагерь, Федосеев застал панику. Оказалось, что разъярённый медведь пришёл туда и разогнал всех оленей. На самом деле это и заставило эвенков согласиться помочь. Старого эвенка звали Карарбах, и он разгадал характер медведя, придумал, как его убить.
- Расскажи про то, что он ничего не слышал, Слав… – снова вставил свои пять копеек Илья.  – Он же глухой был, Карарбах.
- Как можьно, не имея слуха, охотытся? Это нелепо, – негодуя вопрошал Стив, с недоверием поглядывая на товарищей. – Илы я чшто-то пропустыл?
- Ты ничего не пропустил, Стив, – успокоил Слава и продолжил, уже намереваясь в одно предложение уложить остаток рассказа. – Карарбах действительно ничего не слышал, потому что однажды во время голода в тайге был вынужден съесть свои уши.
- Но это же нэвозможьно! Кушят съебя.
- Всё так и было, – подтвердил Илья, застыв в ожидании. – Слава, давай дальше.
- Илья прав, так всё и было. Чтобы не погибнуть от голода, Карарбах съел свои ушные раковины, но вместо слуха у него открылись другие чувства, особенно зрение. Изучив следы, эвенк рассказал, как медведь караулил свою жертву. Оказалось, что когда, спускаясь с вершины гольца к воде, кто-то из людей гремел медным котелком, зверь слышал этот звон и нападал со спины. И вот этот Федосеев должен был спускаться и греметь котелком.
- Итс импособл. Это невозможьно. Быть приманкой людоеду, – почти закричал Стив, поднимаясь с табуретки. – Он что, жизнэй не дорожиит? Этот ваш Федосэеф. Прям какой-то… Даже нэ знаю как сказать. Прошу прощения, продолжай, пожялуйста.
Слава уже не мог держать серьёзную мину, однако, не выдавая внутреннего смеха из-за акцента, с которым Стива произносил слова, и той серьёзности, с которой он отнёсся к повествованию, продолжил:
- Пока Федосеев гремел котелком, спускаясь по тропинке, за ним следом в ста метрах крался эвенк с собакой.
- Загря! Кобеля звали Загря, вспомнил, – почти закричал Илья и снова осёкся, уставившись в пол, очевидно, чувствуя, что переборщил с эмоциями. Слава безропотно кивнул и продолжил.
- Да, Загря почувствовал, когда зверь вышел на тропу, и оторвался от поводка, который специально Карарбах надрезал…
- Гляди, какой мудрый охотник, – крайне удивлённо заметил профессор. – Такое придумать, да на ходу.
- Он ещё придумал специальную обувь, чтобы медведь не услышал шаги человека, – снова встрял Илья.
- Что же такого он смог придумать? – недоумённо спросил профессор, поглядывая на Славу.
- Он свою куртку из рысьей шкуры распорол и сделал башмаки мехом наружу, – не дожидаясь Славы, вставил Илья. – И медведь подумал, что по тропе идёт рысь, крадётся за жертвой.
Это был самый волнительный момент истории, который Слава не любил, и поэтому прервал своё повествование.
- Почему ты прекратил свой рассказ? – волнительно спросил Стив. – В такие места рассказа нельзя останавливать, это не чэстно. Что било потом? Этот медвед… Полагаю, его должны были застрелить? Или он и дальше продолжил нападать.
- Медведя застрелили, шкуру сняли, – разразился смехом Илья, которого, впрочем, никто не поддержал.
- Уже когда медведь подмял геолога под себя, Карарбах успел выстрелить в медведя из своей старенькой берданки.
- Простыте, что такое берданка? Нэ совсэм понимаю. Это ружиё такое? Верно?
- Верно, – подтвердил Алик, качая головой и при этом никак не проявляя внутренней иронии к репликам американца.
- Он же нэ промахнулся? Убил зверя?
- Да, Стив, – подтвердил Алик, глядя на Славу, как бы давая ему право закончить уже порядком затянувшийся рассказ. Однако по лицам присутствующих сказать, что они потеряли интерес к повествованию, было нельзя. Особенно удивлял Анатолий Борисович, который к тому же ещё и записывал в свой блокнот.
- Карарбах не промахнулся. Но медведь успел поранить Загрю, когда тот бросился на него, выручая хозяина.
- Надэюсь, повреждэные было нэзначителным?
- Да, Стив, у собаки вылетел сустав, и Карарбах смог вставить его на место. Но когда они вернулись к убитому зверю, медведя нигде не было, он исчез.
- Он и вправду злой дух! – воскликнул Стив, приподнимаясь со своей табуретки. – И что же потом?
- Загря по следу догнал медведя и выгнал его на зыбуны.
- Простите рады бога…
- Зыбун, Стива, это непроходимое болото, – выручил Алик. 
- И что потом? – не унимался Стив.
- Медведь угодил в самую трясину и выбраться не смог, – закончил Алик, разводя руками и как-бы извиняясь перед Славой.
- Какая жуткая исторыя. Было бы справедливо с этого медведа снят шкуру и отдат этим лесным смелым людям.
- Всё было куда драматичнее, геологу пришлось отдать им собаку, – вставая произнёс Алик, словно расставляя всё на свои места. – Из тебя, Славка, выйдет неплохой рассказчик, но сейчас твоя история не кстати. Боюсь, что завтра никто со мной в лес не пойдёт.
- Он расплатился своим верным другом? Но это не по чэловьечески. Будь я Загря, то сказал бы что нэ согласъен, – возмутился Стив, всё больше проникаясь драматизмом истории.
Народ лениво посмеялся и снова погрузился в атмосферу рассказа, вернее, в процесс его трансформации сознанием.
- Вот и непонятно, брать мне завтра ведро или идти с корзиной, – задумчиво произнёс профессор, пряча свой блокнот в карман куртки. Фраза его так и зависла в полумраке горницы, потому что горела лишь одна лампочка, придавая происходящему характер мрачной таинственности.

«…Когда-то вокруг Солнца вращалась ещё одна планета — Фаэтон. Мы прилетели туда после Марса, и я знаю, чем закончилась эта история — из мифов известно, что Фаэтон погиб. Но тогда, впервые ступив на его поверхность, мы не чувствовали ничего, кроме волнения и надежды.
Перед нами расстилался удивительный, неземной пейзаж. Всё вокруг было покрыто инеем, который в лучах далёкого Солнца переливался, словно россыпь алмазов. Горные хребты вздымались к небу острыми, причудливыми пиками, а между ними змеились глубокие ущелья, наполненные вечным сумраком. Воздух был кристально чист и так холоден, что каждый вдох обжигал лёгкие.
Мы были хорошими строителями. Чтобы укрыться от пронизывающего холода, мы возвели города — не из камня или металла, а из особого полупрозрачного материала, похожего на лёд, но тёплого на ощупь. Эти купола светились изнутри мягким, приглушённым светом. Внутри было уютно: стены мерцали, отражая наши мысли, а тишина была такой плотной, что казалось, её можно потрогать.
Я помню, как по бескрайним равнинам Фаэтона скользят одинокие транспортные средства — вытянутые, обтекаемые капсулы без видимых признаков управления. Они двигались бесшумно и медленно, словно в задумчивости, неизвестно куда и зачем. Мы видели их сквозь огромные панорамные окна наших домов-куполов: крошечные светлые точки на фоне бесконечной холодной пустыни.
Мы сами изменились. Люди стали молчаливыми и сосредоточенными. Большую часть времени мы проводили в специальных залах наблюдения, глядя сквозь огромные экраны на пустынный ландшафт снаружи. Мы смотрели на этот застывший мир и видели не просто камни и лёд — мы видели отражение самих себя.
В нас ещё жила память прошлых воплощений, отягощённых войнами и разрушениями. Но здесь, на Фаэтоне, мы вдруг почувствовали: в жизни есть что-то ещё. Появился путь — через глубокое погружение в самих себя. Нам не нужно было заботиться о пропитании: энергия Солнца питала нас напрямую.
Но произошло странное. Внешний мир перестал нас интересовать. Словно все события исчезли, растворились в пустоте. Время потеряло значение. Мы даже друг к другу стали равнодушны и всё глубже погружались в сон. В этом сне я снова видел Меркурий — мы были там словно дети, беззаботные и радостные.
Эти чувства были такими глубокими, что уносили меня ещё дальше — туда, откуда мы все пришли. Моим первым домом были Плеяды. Там зародилось человечество, но жизнь там стала однообразной... И мы отправились на поиски своей сути.
Мы оказались здесь, на Фаэтоне, где попытались объединить весь наш опыт — а жизней было бесконечное множество. Теперь перед нами стояла задача — осмыслить всё это.
Но этот опыт оказался печальным. Я увидел: как только душа попадала в новые обстоятельства, она забывала о своих истинных желаниях и неизбежно погружалась в суету, словно кто-то специально расставлял на пути невидимые ловушки.
Я делюсь этим не для того, чтобы напугать или удивить. Я был там. Я всё это видел своими глазами: и холодные купола, и одинокие огни за окном, и лица моих товарищей за стеклом экрана. И теперь знаю: даже на краю Вселенной главное — не потерять себя и помнить, зачем ты отправился в путь.
Конечно, мы не отказывались от новых эмоциональных переживаний, которые вызывала в нас энергия новой планеты, но, захваченные происходящим, мы постепенно приводили её к упадку, словно она именно этого желала от нас. Борьба за жизнь всегда отдаляла нас от самих себя, подчиняя какой-то неведомой, сокрушительной силе, часть которой жила и в нас самих. Но на Фаэтоне внешние обстоятельства потеряли над нами власть, и мы смогли заглянуть за завесу реальности. Ещё мы открыли, что источник проблем заключался в контроле свыше. И тот, кого мы могли бы называть богами, использовали наше открытое сознание, и проводили в мир свою волю. Но сами эти существа были недосягаемы, и не слышали нас, мы были всего лишь инструментами в решении их задач, смысл которых так и остаётся непонятным для людей. Существует сила, которая не только пишет сценарий наших жизней, но и осуществляет контроль. На нас словно накидывали невидимое покрывало, искажая наши желания, и лишая равновесия. Цивилизации, которые мы создавали, гибли, но люди получали новый импульс, и всё начиналось сначала. И пока не появился Фаэтон, никто не мог увидеть картины происходящего в целом. А всё потому, что ритм жизни захватывал нас, и толкал вперёд. Но все эти мотивации имели материальную природу, и рождали иллюзию кипучей жизни, а душа не нуждается в вещах и предметах, ей нужен сам процесс постижения, она всегда желает чего-то нового. И в этом она вела себя, как обычный ребёнок, увлекаясь тем, что происходит вокруг. И вот теперь мы словно проснулись, и стали обладать мудростью, которой не было ранее, планета позволила услышать саму себя, почувствовать её энергию, и выйти на верный путь. Фаэтон оградил нас от посторонней энергии, в нас образовалась тишина, словно больше в мире ничего не существовало. Мы ощутили, что связаны друг с другом, потому что когда-то были единой божественной душой, и можем легко общаться друг с другом, не выходя из своих домов. Мы могли разговаривать с любыми физическими объектами, потому что все они тоже были частями одного целого – планеты, и она сделала и нас своей частью. Но любой сон заканчивается пробуждением, и когда мы стали выходить из этого глубокого и оздоровительного сна, то ощутили нехватку чего-то очень значительного – нам не хватало солнца, её исконной энергии, которая соединяла нас со всем мирозданием. Фаэтон сделал нас узниками, и, чтобы решить эту задачу, мы слились в единой молитве, и вышли на связь с душой планеты. Она долго молчала. Наученная горьким опытом других планет, она не была уверена, что люди готовы к взаимодействию с внешними силами, и продолжала держать защиту. Но в том, чего желали мы, проявлялась и её собственная суть, ведь люди были ключевым звеном этого взаимодействия, и без него планета не смогла бы выполнить своего предназначения. И когда Фаэтон стал постепенно открывать своё защитное поле, люди снова почувствовали в себе желание жить полноценной физической жизнью и двигаться вперёд.
В те времена мы все были магами и волшебниками, мы умели погружаться в самих себя, и перед нами открывалась вся вселенная, мы вступали в прямой контакт с самыми далёкими мирами, делились с ними своим опытом, обменивались чувствами. Мы знакомились с существами из дальних уголков вселенной, это переполняло нас чувствами, и мы могли совершенствовать свои качества. Эти знания и опыт собирались в общую память планеты, и каждый житель, благодаря своим магическим способностям, мог воспользоваться ей, открывая для себя великую картину мира. Люди могли жить несколько столетий и даже тысячи лет, потому что продолжительность жизни определяется не физическими состоянием, а интересом к событиям, которыми она наполнена, а Фаэтон на тот момент бурлил событиями, они переполняли его. Но когда события начинают повторяться, человек перестаёт их замечать, и у него возникает чувство, что в мире он всё познал, и тогда программа жизни закрывается, и человек быстро стареет и умирает. Но Фаэтон всё больше открывал себя миру, пробуждая в каждом из нас исследователя, объединяя всех одной целью - узнать мир. И однажды произошла странная вещь – когда мы погрузились в коллективную медитацию, то вдруг увидели, что жизнь большинства цивилизаций в мироздании выглядит примерно одинаково - они очень ярко начинались, но со временем затухали, поскольку внутри этих цивилизаций прекращались импульсы отдельных душ, эти души теряли интерес к жизни, потому что их личные желания никак не учитывались. Оказалось, что высшим силам было не разглядеть такие мелочи как отдельная личность, и всё их видение нашего мира сводилось к набору упорядоченных магнитных волн, их интересовал определённый вид вибраций, соединяя которые они могли получить что-то вроде резонанса, который мог дать импульс роста. Но такое происходило очень редко, и в основном, приводило жизнь к затуханию. И теперь, на Фаэтоне, люди впервые осознали, какую роль в их развитии играет планета, ограждая их коллективный разум от чужеродного влияния, особенно от ограничений, которые выстраивали эти невидимые, но могущественные силы, находящиеся за пределами нашего материального мира. Благодаря этой защите мы стали по-настоящему творческими существами, способными раскрыть в себе божественную суть. Вся наша жизнь внутри солнечной системы была задумана как эксперимент ради этой цели, и он всякий раз терпел неудачу из-за чрезмерного внешнего влияния. Поэтому Фаэтон открывался очень неохотно. Он ограничивал действия людей, которые выходили за рамки созданных соглашений с иными цивилизациями, но беда была в том, что таких людей становилось всё больше, и, они, собираясь в коллективные молитвы, стремились пробить брешь в энергетическом поле планеты. Сейчас эти события кажутся выдумкой, ведь представить себе миллионы людей, объединённых одним желанием, невероятно трудно, даже невозможно, и чтобы их желания в последствие, привели к трагедии. Но разве не так произошло с государством, в котором вырос я – советским союзом, когда рухнул занавес, и на людей полилась информация из просвещённой Европы и Америки, приведшая к развалу великой страны. Все мы желали неистово свободы, о которой не имели никакого представления, ведь мы пребывали в иллюзии, и это привело к разрушению целой страны.
Я помню это чувство, которое накрыло всех на Фаэтоне. Не было ни войны, ни беды — просто вдруг пропал вкус к жизни. Люди, ещё вчера полные надежд, стали безразличными ко всему. Их будто выключили. Вибрации, как мы это называли, стали низкими, тяжёлыми. Мы сидели в своих светлых куполах и смотрели в пустоту.
А снаружи... Снаружи творилось что-то невообразимое. Казалось, вся Вселенная столпилась вокруг нашей планеты. Из космоса к нам тянулись самые разные гости: кто-то был похож на сгусток света, кто-то — на причудливое растение. Они все хотели попасть внутрь, стать частью нашего мира.
И вот тут всё пошло наперекосяк. Эта чужая энергия, она копилась внутри, как пыль в углах. Она нарушила равновесие. Климат стал сходить с ума. Реки меняли русла в одночасье, растения гибли от засухи, а животные... Они сбивались в гигантские стада и носились по равнинам, выедая всё живое, как саранча. Природа, которую мы так берегли, разрушалась на глазах.
Люди были в растерянности. Многие просто не выдерживали. Они уходили из жизни — не умирали, а именно растворялись в воздухе. Без боли, без страха. Но от них оставалась тяжесть, какая-то злая пустота, которая висела над городами.
А потом сквозь защиту Фаэтона хлынул поток этой разнородной энергии. Он шёл от гостей, и люди под его действием теряли рассудок. Начался хаос. И вместе с этой энергией на планету попало оружие.
Вот тогда я увидел самое страшное. В людях проснулась вся та злоба и боль, что они тащили за собой ещё с Марса и Венеры. Они начали вспоминать старые обиды, захотелось мстить. Магия, которая раньше была для созидания, теперь пошла во вред. Все способности люди обратили на самоуничтожение.
Кто-то пытался остановить это безумие, но всё было тщетно. Я видел, как всё рушится, и ничего не мог поделать. В конце концов планета не выдержала. Фаэтон просто взорвался.
До сих пор помню это чувство полной беспомощности перед неизбежным. Когда ты видишь, как мир гибнет не от внешней силы, а от того, что происходит внутри людей, и ты ничего не можешь изменить».

Поднялись дружно, словно по сигналу, хотя специально никто никого не будил. У Славы было ощущение, что народ так и не спал. Молча сидели за столом, пили растворимый кофе для бодрости, исподтишка поглядывая друг на друга. Первым заговорил Анатолий Борисович:
- Я глаз не сомкнул, – пожаловался профессор, глядя в пустоту. – Мне всю ночь этот чёртов медведь-людоед снился. – У вас, Слава, не просто талант, у вас дар лишать людей внутреннего равновесия. Вам непременно надо писать триллеры. Никогда не думал, что можно так образно рассказывать. У меня такое чувство, что вы сам всё это видели.
- Наверное, так и было, – пошутил Слава, делая попытку снизить значение данной ему оценки. – В другом времени.
- В каком же? – не без доли иронии вмешался Алик.
- В каком-нибудь другом.
Народ постепенно выполз во двор, в то время как Алик продолжал вопрошающе смотреть на Славу, как-бы осмысливая услышанное, а потом произнёс то, что Славе показалось непонятным, но в то же время очень знакомым, как забытый образ.
- А тебе, Слава, никогда не казалось, что в одно и то же время ты проживаешь ещё одну жизнь, и даже несколько.
- Примерно так мне и кажется иногда.
- Тогда ещё вопрос… Почему эта жизнь, ну вот, с этим домом, с женой, детьми… Почему этот вариант для тебя кажется настоящим, а другие, которые как бы долетают до твоего уха, но почти не воспринимаются сознанием, ты в серьёз не воспринимаешь? Ведь может оказаться так, что эта жизнь не самая удачная, или даже самая худшая из вариантов, и не самая прописанная, если говорить языком живописи, но ты в ней увлечённо барахтаешься, полагая, что это и есть твоё, главное. Что думаешь?
Неожиданность вопроса повергла Славу в долгое размышление.
- Ты намекаешь на то, что человек одновременно живёт в разных мирах?
- Ну, можно и так сказать. Измерениях. Точнее, мерностях.
- От чего же зависит моя мерность? – Слава продолжал сидеть за столом, когда за окном уже завели Уазик, наполняя едким выхлопом зелёную лужайку перед домом: все были заняты погрузкой. – Она же и твоя, ведь верно? – спросил Слава, пытаясь уловить подвох или нестыковку в размышлениях Алика, в то же время понимая, что его новый друг не станет болтать просто так.
- Всё зависит от настроя. Это как с приёмником, который можно настроить на определённую волну. Ты настроен на ту, в которой находишься, но иногда настройка меняется, и ты видишь себя в другой мерности или чувствуешь, что что-то не так.
- Значит, я могу остаться там? Перенестись. А кто тогда вместо меня здесь будет? 
- Твой фрагмент. Их, кстати, много, и разницы между ними может почти не быть, но в твоём случае она значительная, – не уводя взгляда произнёс Алик, не давая повода думать, что он шутит или просто выдумывает. – Вспомни, как ты вчера рассказывал о медведе. У тебя не было чувства, что ты сам всё это видел?
- Не сразу, оно появилось со временем, но это ведь из книги. Мне просто понравилась эта книга.
- Я знаю, читал когда-то. Мне, кстати, тоже понравилась эта повесть. Но дело в другом.
- Объясни.
- Боюсь, что ты не поймёшь, но попробую, только коротко, а то наши товарищи уже заждались. Ты держишься за этот мир, считая его настоящим.
- А разве это не так?
- Ты всего лишь проекция духа, и таких проекций относительно тебя у него много. Тебя с твоими друзьями, твоим домом, детьми… Представь предмет в пространстве и его тень на плоскости. А если таких плоскостей не одна…
- Тень это я?
- Да, ты что-то вроде тени, но лучше называть это проекцией.
- И что дальше? Какой мне прок, если я это узнал?
- В какой валюте ты хочешь получить? Что для тебя прок? – Алик встал из-за стола и, подойдя вплотную, заглянул в глаза Славе. – Ты ещё на курок не нажал, а уже добычу делишь? Так, кажется, говорят у вас на Амуре, – не без иронии произнёс он отстраняясь. – Думаю, у нас ещё будет возможность договорить. Но за вчерашний рассказ тебе спасибо, а то я не знал, с чего начать подготовку к нашей вылазке. Всё, поехали. 
Машина уже выкатилась на проезжую часть, оставалось лишь закрыть дом и калитку, но Слава, почему-то дом закрывать не стал, а лишь припёр входную дверь граблями, как это делали раньше. На калитке внешняя задвижка тоже давала понять, что в доме никого нет, и, стало быть, никому, кроме воров, за забором делать нечего. Воров Слава не боялся, а соседи, без всякого сомнения, уже были в курсе. 
Ехали небыстро, стараясь не поднимать пыли и шума на деревенских улицах, за селом немного ускорились, под колёсами зашумели камушки гравийки. По-прежнему никто не разговаривал. Алик держал карту и давал указания Илье куда ехать. Кончились поля, которые, впрочем, почти ничем не отличались от мелколесья. Всё было затянуто молодым лесом, в основном берёзками. Слава узнавал места, по которым ещё совсем недавно бродил с Архипычем. Вспомнив о нём, он почувствовал на себе вину за то, что не нашёл возможности повидаться, и решил после грибного похода обязательно его навестить.
Когда гравийка кончилась, пошла обычная грунтовка, перебитая большими ямами, в них серыми пятнами лежала вода. Уазик легко преодолевал эти ямы, выплёскивая воду на придорожную траву. Судя по чистой и зелёной траве, до этих пределов на машине давно никто не доезжал. Проехали какую-то деревню, потом ещё одну, после которой дорога превратилась в испытание даже для Уаза, но машина справлялась, однако вскоре, после очередной глубокой канавы, из которой едва выползли, Илья остановил машину и заглушил двигатель. Молча и с неохотой все вылезли и пристроились к ближайшим кустам, что было вполне объяснимо, – с утра пили кофе. Потом Илья открыл капот, снял аккумулятор и спрятал его неподалёку в кустах. – Бережённого бог бережёт, – пояснил Алик, видя растерянные глаза Славы.
- Да у нас, вроде, до такого не доходило последнее время.
- Как у вас по такому случаю говорят… На всякие…
- Пожарные, – добавил Слава, почему-то раздосадованный происходящим.
- Ты дома вилки все из розеток выдернул? – спросил Алик, словно догадываясь, о чём думает Слава.
- Ну, да, – пробурчал Слава и усмехнулся.
- А зачем?
- Так спокойней.
- Ну, вот видишь. И нам грибы собирать спокойнее. Мало ли тут кого притащит нелёгкая.
- Так мы вернёмся?
- Конечно, когда-нибудь, непременно, – рассмеялся Алик, шлёпая ладонью по затылку. – У тебя от комаров что-нибудь имеется? Я как-то подзабыл, кто у вас в лесу самый страшный зверь.
Слава молча достал из корзины пузырёк с дёгтем и под вопросительными взорами каждому накапал в ладонь, а после выдавил из тюбика беленького червячка детского крема и показал, что с этим делать.
- Гляди, как всё просто, – изумился искренне Алик. – Век живи, век учись.
- И что немаловажно, дёшево, – добавил профессор, растирая на лице эту безобидную на первый взгляд смесь. – И запах, не сказать, что противный. Это вам не дихлофос.
Бродили до обеда, кто-то гремел ведёрком, поколачивая краями о стволы белёных берёз, кто-то пересвистывался. Все старались держаться в зоне видимости и даже путались друг у друга под ногами. Глядя на то, как товарищи пытаются скрывать страх, Алик только тихо посмеивался. Грибов, кроме Славы, так никто и не набрал, а ему попалась поляна с большой валежиной, заросшей опятами: грибы все, как на подбор, были не больше мизинца, но их было много.
Места, по которым они бродили, были старыми делянами, ходить по ним было сущим наказанием – молодой лес скрывал от взора пространство, превращая простые вещи в пугающие, из земли повсюду торчали чёрные остатки пней, напоминая возбуждённому сознанию притаившихся медведей или непонятно кого, вызывая вполне обоснованное волнение, переходящее в глупый хохот.
Неожиданно лес изменился, чернолесье превратилось в чистый, без всякой примеси, хвойник. Выглядело это настолько необычным, что все на какое-то время замолчали, переглядываясь друг с другом, словно ища ответ на вполне естественный вопрос – это сказка? Сосны и ели стеной стояли, словно великаны, образуя под собой глубокую и мрачную тень и рождая в воображении самые причудливые образы. Слава и сам не ожидал увидеть среди того леса, в котором он неоднократно бывал, в том числе и с Архипычем, такое чудо природы. Пройдя с полкилометра, они нашли чистую поляну и уселись прямо на белый мох вокруг большой и старой сосны, ветки которой создавали подобие шатра. Где-то под кроной стучал дятел, и под сосной всё было усыпано продуктами его жизнедеятельности.
- Почему этот лес не спилили? – спросил Анатолий Борисович, перебирая в руках щепки.
- Не видели, – коротко ответил Алик.
- Разве у нас такое возможно? – не унимался профессор. – Не заметить такое богатство…
- Это сказочная территория, охраняется государством, – без всякой иронии ответил Алик, проводя рукой сверху вниз. – Давайте посидим тихо, ни о чём не думаем, просто посидим и послушаем себя.
Для Славы было не впервой просто сидеть, и ничего не делать, на скамейке перед домом или на крыльце, или в саду, под яблоней, особенно весной, растворяясь в её белых цветах, поэтому он легко представил в своём воображении свой сад и белые цветы, а себя летящим шмелём. Он закрыл глаза и в какой-то момент перестал слышать над собой дятла, и даже запах леса стал другим, более проникновенным. Потом стало происходить то, что обычно случается во сне – земля под ногами начала медленно плыть, сквозь тело прошла лёгкая вибрация, похожая на пронизывающий ветерок. Он заставил себя открыть глаза и едва не вскрикнул: вокруг всё было другим – и небо, и деревья, и даже земля была какой-то мерцающей. Небо закрывала чья-то тень, это был Алик, он тряс его за плечи и повторял: - Слава, просыпайся, мы прошли.
Он не сразу сообразил, куда они прошли, но когда дошло, его охватило жуткое отчаяние, даже шок. Он во всей полноте чувств, каких до этого не испытывал, ощутил оторванность своего тела от того мира, который всё ещё хранила его память. Казалось, нет ничего проще – захотел и вернулся, сделав несколько шагов, но вокруг всё было другим, и дороги из этого мира домой никакой не было, как и ножа, которым он срезал грибы, и того пузырька с дёгтем, который он положил в корзинку с грибами, поставив под ноги. Слава молча поднялся, с волнением оглядывая товарищей, их должно было быть четверо, но перед ним стоял только Алик, Стив, и профессор.
- А где Илья? – спросил неуверенно Слава, осматриваясь вокруг.
- Остался, – сухо ответил Алик. – У него не получилось освободиться, я полагаю из-за машины. А у тебя получилось. Расскажи, что ты делал, если, конечно, делал.
- Я был шмелём, летал над весенними яблонями, – всё ещё сомневаясь в правдивости своего опыта, ответил Слава, почему-то не желая принимать данность. – Скажи честно, я могу сейчас вернуться обратно?
- Это вряд ли, – сухо ответил Алик, поглядывая на Стива, который, как показалось Славе, преобразился, исчезла рыхлость и растерянность в лице, в том числе и глуповатость взгляда. американец превратился в охотника, приземистого, с пружиной в теле и ногах. Слава и сам почувствовал, как по-иному ведёт себя его тело в новых условиях. Оно пульсировало, и как-то иначе охарактеризовать то, что происходило внутри, он не мог.
- Почему вряд ли?
- А ты действительно хочешь этого? Подумай. Твой мир никуда не делся, просто ты вышел на железнодорожной станции, потому что увидел незнакомый город и решил прогуляться по нему.
- Но поезд ждать меня не будет, ведь так?
- Не факт, ты мыслишь линейно. Допустим, твой поезд сделает петлю, и ты снова окажешься в своём вагоне. Конечно, что-то может измениться, но, скорее всего, в тебе самом, а разве ты этого не хочешь? Подумай, Слава, только недолго. Попытаться вернуться, конечно, можно, как говорится, попытка не пытка. Но что тебя держит от того, чтобы начать движение в этом мире?
Слава растерялся ещё больше, с опаской поглядывая вокруг себя.
… - Ну что, идём?
- Куда? – спросил Слава, наконец-то начав воспринимать во всей полноте картину происходящего. В общем-то их окружал тот же самый лес, но в то же время что-то было другим, наверное, воздух или даже то, что его глаза и все способы восприятия реальности стали другими, более чуткими к тому, что окружало вокруг.
- Ты всё ещё держишься за старую картину мира, тебя смущает то, что находится в твоей голове. Если ты всё это не выкинешь… Или не так. Не оставишь в покое, то за теми деревьями тебя ждут большие неприятности. Всё, что окружает тебя здесь, способно с тобой контактировать, даже желает этого, уж не говоря о тех больших деревьях. 
- Деревья умеют думать? – попытался иронизировать Слава.
- Вроде того. Привыкай к тому, что всё вокруг имеет сознание, даже ты.
Слава нехотя кивнул и с ухмылкой осмотрелся.
- Ты корзину ищешь? – шутливо заметил Алик. – Надо было тебя предупредить, но поверь, я и сам не был уверен, что это получится.
- Но ты догадывался?
- Знаки были, мы вышли на тот лес.
- И он перенёс нас из одной реальности в другую?
Алик молча кивнул головой, давая понять, что вопрос исчерпан, но Слава не сдавался:
- Если ты знал, что лес…
- Но я же при всех сказал, что это сказочная территория, – перебил Алик, уже начиная сердиться. – Или ты думаешь, что это для забавы было сказано?
- Я так и подумал, – пробурчал Слава, опустив голову.
- Какие вы странные люди, русские, – усмехнулся Алик. – У тебя единственный шанс в жизни вырваться из тюремной камеры, и ты это сделал. Да ты должен прыгать от радости.
Слава вдруг почувствовал внутри что-то незнакомое, быть может, изменилась гравитация или что-то ещё, а именно то, что перестало его держать на верёвке, словно собаку на поводке.
 – Проясни мне, Алик… Мне кажется, что я чувствую что-то похожее на прану. За всё время я сделал несколько вдохов и то не глубоких.
- Ну пусть будет прана, какая разница, лишь бы тебе было легко и свободно.
- Скажу вам, господа, что вы ощущаете действие эфира, – вставил свои пять копеек профессор, до этого стоявший отрешённым. – Как по мне, то лучше разобраться с тем, куда идти. Или мы будем здесь дожидаться ночи?
- До ночи дело не дойдёт. – Алик неожиданно замолчал и поднял руку. Из глубины леса доносились странные звуки, словно кто-то сильно втягивал носом воздух, а затем с силой выдыхал. – За нами уже наблюдают, – тихо произнёс он, а затем скомандовал: – Бежим, и не оборачиваемся, бежим до тех больших камней впереди, иначе нас съедят. Бежим!
Все кинулись за Аликом, Слава даже не успел толком сообразить, что произошло, как оказался позади всех. Через секунды он отчётливо услышал за спиной хруст веток и шелест травы, причём ветки были в его рост, и каким должно было быть животное, чтобы их задевать, он даже боялся представить. Лес почти закончился, впереди была чистая луговина или поле, в начале которого громоздились большие валуны размером, быть может, с одноэтажный дом. Если и было в них спасение, то как на них можно было забраться, для него было неясно. Эта мысль могла остановить Славу, но дыхание зверя было всё отчётливее, ему казалось, что зверь уже за спиной.
… Камень что слева, – крикнул Алик, указывая на выемки, сделанные словно специально. Первым полез Стив и, конечно же, замешкался, но Алик ловко подтолкнул его, после чего сам быстро поднялся по выемкам, словно делал это не раз. Настала очередь профессора, далеко не молодого и не такого стремительного и ловкого, и пока он искал руками выемки, вставлял в них свои неспортивные стопы, Слава понял, что своей очереди не дождётся. Он всё ещё бежал, и тут его осенило, словно ему кто-то нашептал, дотянуться в прыжке до ветки ближайшего дерева, хотя до него было метра три. И когда он оттолкнулся от земли, ему показалось, что ветка сама приблизилась к нему. Он прыгнул и по инерции дотянулся до ветки, при этом она изогнулась под его весом, а потом, словно пружина, вернулась на своё место, подняв Славу на безопасное расстояние от зверя. Он был в нескольких метрах над землёй, уже рассматривая существо сверху. Оно было тёмно-коричневого цвета, чем-то напоминая медведя, загривок его ходил волнами, шерсть линялыми клочьями свисала с боков. Судя по морде, тонкой и длинной, как у собаки, это был не медведь, а что-то среднее, вроде росомахи, только огромной. Зверь обнюхал землю, потом задрал морду, втягивая носом воздух, он звучно дышал. Даже на расстоянии чувствовался резкий неприятный запах.
- Двигайся по ветке в нашу сторону, – закричал Алик с камня.
- Но я не удержусь, – запротестовал Слава, крепко ухватившись за ствол обеими руками.
- Эта тварь прекрасно лазит по деревьям, не тяни время, двигайся вперёд в нашу сторону. Дерево тебе поможет, как только ты попросишь. Доверься ему. Оно уже помогло тебе, разве ты не понял? Смотри на высоту.
И тут до Славы наконец-то дошло, что на самом деле произошло. Он прыгнул на какие-нибудь двадцать сантиметров от земли, но почему-то смог дотянулся до ветки и даже удержать её в руках, хотя та была настолько толстой, что его ладонь никогда не обхватила бы её. Выходило, что дерево ещё и подтолкнуло его снизу другой веткой, но в пылу бега он просто не почувствовал этого.
Зверь уже встал на задние лапы и, сильно оттолкнувшись, словно крупная кошка, рывками полез по стволу. Славе ничего не оставалось как идти по ветке, пока та не закончится, а он не упадёт вниз. Но этого не случилось, более того, ветка медленно стала уходить в сторону камня, и в тот момент, когда Слава оказался на самом её конце, или почти на самом, он почувствовал пружинящее действие. Ему оставалось лишь оттолкнуться и пролететь около двух метров по воздуху. Когда это произошло, Слава оглянулся и увидел, как дерево всем своим стволом уходит далеко в сторону. Оно как будто двигалось, создавая между собой и камнем расстояние, которое не смог бы преодолеть ни один прыгун, даже с разбега. В это время зверь уже находился у основания ветки, где секундами ранее стоял Слава. Потом он нехотя спустился вниз и некоторое время бродил вокруг валуна, делая попытки взобраться, но все его попытки были безрезультатны: камень был гладким, с отвесными боками. Несмотря на это, у всех было чувство, что жизнь висит на волоске, и пока зверь не отошёл от камня и не скрылся в зарослях высокого кустарника, волнение не покидало никого.
Они сидели примерно час наверху. Светило яркое солнце, небо было совершенно чистым и не по земному синим, даже с фиолетовым оттенком. Неожиданно в небе появилось чёрное пятно, и оно стало расти в размерах, превращаясь в огромную птицу.
- Это, наверное, птеродактиль! – закричал Стив, всё ещё находящийся в шоковом состоянии после зверя. – Что нам делать? Ты про них ничего не рассказывал.
- Не волнуйся, зоркий сокол, – усмехнулся Алик, прикрывая ладонью солнце над головой. – Это обычный орлан или что-то из этого отряда. Видишь, его хвост имеет белый цвет.
 - Белохвост? Но откуда они здесь, мы же не у себя дома, – воскликнул профессор, поднимаясь во весь рост.
- Мы на Земле, где ж нам ещё быть, в одном из вариантов.
- В каменном веке? – недоумевал Стив.
- Не совсем. Это всё-таки вариант и у него есть свои особенности. Условно мы в сказочном пространстве Земли, примерно сто или двести тысяч лет назад.
- Но это противоречит всем физическим законам, – воскликнул Анатолий Борисович. Между тем птица уже висела над его головой, и казалось, что-то выжидала. Тут снова произошло очередное чудо: Алик вытянул руку, держа в пальцах белую ленту, на которой имелось четыре узла. Птица сделала манёвр, схватила её и взмыла вверх, издавая при этом пронзительные крики, пока не исчезла из виду. Снова воцарилась тишина. Камень, на котором они были вынуждены сидеть в ожидании, лежал в отдалении от леса, и по другую его сторону сплошным ковром стелился густой кустарник, кое-где возвышались одинокие деревья, которые можно было назвать карликовыми дубами за их корявые стволы, и раскидистые редкие сучья. Пейзаж выглядел странным, словно всё вокруг, не считая того волшебного леса, из которого они вышли, подверглось радиации. Ни птиц, ни животных видно не было. 
Они сидели молча несколько часов, пока на горизонте не показались движущиеся точки. Через минуту стало ясно, что к ним приближаются всадники, их было четверо, людей, сидящих на оленях. Спутать этих животных с иными было невозможно, но необычным в них были рога, невероятно большие, и сами олени были величиной с хорошего лося. Однако это были не лоси, а именно олени, точнее, лани, и три из них имели рога, а один был безрогий, по-видимому, самка. Они остановились вблизи камня, над ними по-прежнему кружила птица, словно выслеживая на горизонте врагов. Во всяком случае у Славы сложилось именно такое представление о происходящем, которое, действительно, во многом походило на фэнтези, хотя люди ничем не отличались от каких-нибудь эвенков или якутов. Они были одеты в грубую одежду, пошитую из шкур, – широкие штаны и куртки без рукавов, на ногах короткие сапоги, наподобие олочей, расшитые простым орнаментом в виде ромбов и треугольников, причём у каждого был свой орнамент. Длинные волосы держал обруч из бересты. Все мужчины были тёмно-русые, немного выдающиеся вперёд скуловые кости скрывали глубоко посаженные глаза, слегка зауженные, придавая лицам безобидный, даже благожелательный взгляд. Все они были молодыми и никакой внешней агрессии не проявляли, просто внимательно смотрели на незваных гостей, давая друг другу едва заметные знаки. Один из них легко спрыгнул со своего оленя и подошёл к Алику, почти в упор всматриваясь в его лицо. Так они смотрели друг в друга около минуты, словно читая мысли, после чего парень протянул свою левую руку для приветствия, но не обычным земным способом, а ладонью вперёд. Алик сделал то же самое, видимо, хорошо понимая цель и суть данного ритуала.
Пока происходила эта необычная встреча, животные тянули шеи, громко втягивали воздух и буровя копытами почву. Никаких сёдел и уздечек на оленях не было: те, кто оставался сверху, сидели просто на голых спинах животных, плотно прижимая к их туловищам голени. 
Разомкнув ладони, незнакомец выказал на своём лице неподдельное удивление. Все дружно слезли со своих оленей, при этом сами животные не остались ждать в сторонке, а тоже подошли вплотную, тыча своими мокрыми носами и по-человечески с любопытством вглядываясь в лица чужаков. Было и забавно, и страшновато находится среди этих рогатых великанов, чувствуя их исполинскую силу и детское любопытство. Олени аккуратно обходили людей, никого не задевая, и вглядывались в лица как обычные люди. Для себя Слава успел отметить, что от оленей исходил приторно молочный запах, словно это были дикие коровы.   
- Они что, могут думать? – нарушил молчание Анатолий Борисович, пытаясь погладить по морде одного из оленей.
- Я же предупредил, что здесь всё имеет разум, – ответил на вопрос Алик. – Не вздумай возомнить из себя покровителя. Это тебе не коровы. Они полноправные члены общины.
Тут со Славой произошло нечто необычное… Когда он соприкоснулся ладонью с женщиной, а она была первой, с кем он, так сказать, поздоровался, то в его голове возник яркий образ небольшого поселения, состоящего из невысоких, но довольно объёмных шатров или яранг (ничего другого на ум не пришло), обтянутых шкурами. Поселение окружала неширокая, но быстрая река, окружая его полукольцом, вроде подковы с узким перешейком. Видение было настолько ярким и объёмным, что Слава даже ощутил ветер, который колыхал тонкие полоски разноцветной кожи, привязанные к веткам. Встретившись взглядом с женщиной, вернее девушкой, он почувствовал проникающую силу её голубых глаз и неожиданно услышал в голове фразу – покажи мне место, гость, откуда ты пришёл. Слава просто подумал о Воютино, представил улицу и свой дом со стороны огорода, берег реки. Картинки полетели одна задругой… – Не так быстро, услышал он приятный голос внутри, по-прежнему находясь под пристальным взглядом девушки. – Задержись, потрогай траву, вспомни как шумят деревья, не спеши.
Фраза прозвучала спокойно и совершенно по-русски, хотя, губы собеседницы были недвижимы. Слава стал фокусироваться на предметах, одновременно чувствуя, что вместе с ним на его мир смотрит и девушка. Было и волнительно, и страшно ощущать внутри себя ещё кого-то.
… - Меня зовут Лана, мой народ называет себя алдан, – снова услышал он голос внутри себя и так же назвал своё имя. Девушка отняла ладонь, ещё какое-то время смотрела на Славу, словно вчитывалась в информацию, которую несло его лицо. Она мягко касалась его одежды, при этом не скрывая удивления, затем подошла к профессору, а после к Стиву. Когда процедура знакомства закончилась, все сели на оленей: это было необычно, когда животное само опускалось на колени, давая влезть на себя, после чего аккуратно поднималось и спокойно ждало команды, при этом не двигая головой, поскольку даже незначительное движение могло скинуть седока полутораметровым разлётом рогов. Так вышло, что Слава сидел с Ланой и, держась за её тонкую талию, он ощутил, насколько крепким и упругим было её тело. Лишь только они тронулись, в небе раздался тревожный крик орлана, всё это время парившего над местностью. Девушка подняла руку, давая знак остановиться, а сама закрыла глаза и с полминуты просто сидела, опустив голову, удерживая своего оленя на месте. Все её товарищи молча стояли в ожидании и внимательно смотрели каждый в свою сторону. Девушка спрыгнула с оленя, остальные последовали её примеру, и все четверо стали совещаться. О чём они говорили, конечно, было непонятно, но по их тревожным взглядам в сторону пологого склона, заросшего кустарником, Слава почему-то подумал, что это как-то связано со зверем, для которого он едва не стал добычей. Птица стала кружить почти над самой землёй, и там, где она кричала особенно звучно, среди кустов мелькала чёрная спина какого-то существа.
- Берсек, –- громко, и совершенно по-русски произнесла девушка, указывая жестом туда, где кружила птица. Слава и его друзья замерли в волнении, поскольку оставались на оленях, и как животные могли повести себя в данной ситуации, они не знали, хотя олени стояли недвижимо, лишь внимательно наблюдая за происходящим. Похоже, для них то, что происходило, было привычным. Трое мужчин вышли вперёд, и по их спокойным и размеренным движениям трудно было догадаться, что они решили вступить в борьбу с хищником, при том что ни у кого из них не было видно ни лука со стрелами, ни копий и уж тем более огнестрельного оружия. Они было безоружными, и пока Слава размышлял над тем, что происходит, девушка жестом подозвала оленей и уложила их на землю, после чего стала с ними разговаривать на своём языке, в котором, как не удивительно, угадывалось знакомое русское звучание. В это время трое её товарищей подходили всё ближе и ближе к зверю, а тот с каждым их шагов становился всё более агрессивным, он вставал на задние лапы, ломал кусты и громко шипел, втягивая носом воздух. Метров за сорок, или около того, тройка остановилась, парни встали в ряд и неожиданно издали несколько протяжных гортанных звуков, настолько непривычных слуху, что у Славы по рукам пошла дрожь. Зверь, словно ужаленный, стал кататься по земле, с треском ломая кусты, после чего кинулся прочь в гору, оставляя за собой хорошую просеку.
Когда берсек исчез за холмом, все из команды уселись каждый на своего оленя, и караван снова тронулся в путь.
- Этот зверь одиночка, охотится на других животных, людей он избегают, – услышал Слава в своей голове.
- Почему же он напал на нас? – так же мысленно спросил Слава, буквально проговаривая про себя каждое слово и с вниманием посматривая в сторону, куда удалился зверь.
- Вы чужие на нашей земле, поэтому берсек видит в вас законную добычу.
- У зверей есть законы? – усмехнулся Слава, забыв о том, что девушка может его не понять. Но Лана всё прекрасно поняла и, не поворачиваясь, произнесла, точнее, Слава вновь услышал в своей голове – законы есть у всего, даже у людей из вашего мира, только не все их соблюдают.
Путь был долгим и утомительным, но в нём была одна необычная история, связанная с птицами, похожими на стрижей, и они, словно стрелы, всё время пролетали в запредельной близости от всадников, иногда крыльями касаясь лиц, словно хотели что-то сообщить тем, кто двигался вперёд. Всадники, казалось, не обращали на птиц никакого внимания, но по их едва заметной реакции казалось, что они разговаривают с ними. Были и другие птицы, вернее, птички, тоже размером с воробьёв, порхавших вокруг, но не в беззаботной суете, а словно преследующих какую-то цель, совершенно непонятную для Славы. И так продолжалось до самого конца путешествия.
Они ехали последними в веренице. Сидя за спиной девушки, Слава испытывал огромное неудобство от близости женского тела, и когда смущение достигло предела, он попробовал не держаться за талию девушки, едва при этом не свалился. Лана, остановив оленя, молча взяла обе его руки и снова обхватила ими свою талию, прижав плотно его тело к своей спине. Он снова услышал внутри голос, теперь уже точно понимая все его интонации, словно был знаком с девушкой не один год. Она потребовала прижаться как можно плотнее, чтобы они стали единым целым, из-за чего оленю было бы легче и быстрее бежать, а они именно бежали, даже неслись по бесконечным прериям иного измерения. Было ощущение, что олени сами выбирали путь без всяких команд, считывая мысли тех, кто сидел сверху.
Казалось, седок никак не был связан с оленем, поскольку ни сёдел, ни уздечек Слава не увидел, но одно приспособление всё же было – это два небольших древка, связанные короткой верёвкой, за которую мог держаться всадник, и сами эти древки имели на другом конце небольшие петли, и они накидывались на какие-нибудь из отростков рогов. Всадник мог спокойно отпустить из рук эти своеобразные вожжи, они всегда оставались на спине оленя, болтаясь по обе стороны спины, и в любой момент он снова мог взяться хоть за саму верёвку, хоть за эти два древка, что позволяло не только управлять оленем, но и надёжно удерживать себя на спине во время манёвров. Но такое приспособление имелось только на рогатых самцах. На оленухе, которой управляла Лана, было устройство, чем-то напоминавшее обычную шлейку, основу конструкции которой составляло кольцо на груди, от которого вверх уходили два сыромятных ремня, охватывая передние лопатки и соединяясь в холке с другими двумя ремнями, идущими снизу. Ремень на холке позволял крепко держаться рукой, но как наездница могла управлять оленем, не имея вожжей, было непонятно.
Олени плавно огибали огромные валуны, разбросанные повсюду, и пока они летели вперёд, над головами кружил гигантский орёл. Однажды птица приземлилась на рога ведущего оленя и так просидела до самого конца путешествия.
Перед ними стелилась широкая долина, небо было безоблачным, ветер колыхал траву, шумело в ушах. Они уже неспешно шли по натоптанной тропе, олени стригли своими большими ушами, потому что где-то за холмом была слышна человеческая жизнь: лаяли собаки, гулко стучали по дереву топоры, ревели коровы. Звуки вызвали в душе Славы невероятное волнение и даже страх, ему вдруг показалось, что за холмом находится зазеркалье – такое же Воютино, но застрявшее где-то во времени и находящееся неизвестно в какой вселенной. Осознание было таким ярким, что его захлестнуло, он даже подумал спрыгнуть с оленя и вернуться обратно, но его остановил внутренний голос, идущий от всадницы, наверняка прочитавшей его мысли: 
- Не бойся, гость, то, что ты увидишь, не причинит тебе вреда, держись крепко. – Лана мягко хлопнула оленя по спине ладонью, и тот, словно ужаленный, понёсся вперёд. Рывок был настолько неожиданным и резким, что у Славы хрустнуло в районе шейных позвонков. Эти олени в резвости нисколько не уступали лошадям.

Поселение имело свои особенности: около тридцати юрт, или вигвамов, располагались внутри довольно высокого полуострова, река, не очень широкая, но достаточно быстрая, огибала его, словно подкова, образуя узкий перешеек шириной в несколько метров. Чтобы попасть в селение, им пришлось пройти по высокому мосту, а затем по этому перешейку.
В центре посреди большой поляны стоял двухметровый каменный столб с плоским верхним основанием, на котором едва заметным горел костёр, над ним возвышалось перекрестие трёхгранной пирамиды, служившее крышей этому необычному кострищу. Это было подобие беседки-грибка, какие когда-то ставили над детскими песочницами. Из чего были сделаны стенки этой пустотелой пирамиды, было неясно, но ещё издали она выделялась белым сверкающим пятном, отражая яркий свет солнца. У кострища сидели люди разного возраста, они с любопытством наблюдали за движением каравана, вокруг которого уже крутились большие белые собаки, очень лохматые. Одна из них в момент, когда караван въезжал в селение, с лёту запрыгнула на спину первого оленя, выдавая всю силу своей привязанности к человеку.
Когда Слава слез с оленя, ноги его непроизвольно подкосились. Впрочем, не только он, но и Стив, и профессор едва держались на ногах. Один только Алик не выдавал никакой усталости и, подойдя к безрогому оленю, погладил его по голове.
- Не забудь поблагодарить оленя, – услышал Слава знакомый голос девушки. 
- Расскажи мне про вашу с дружбу с оленями, – попросил мысленно Слава, когда оленуха получила положенную порцию ласки и внимания.
- Не сейчас, –- кивнула Лана.
Их подвели к кострищу и показали, куда можно сесть. Это было длинное отполированное временем бревно. По его серебристому цвету Слава определил, что это плавун, пригнанный течением реки. Бревно просто лежало на земле, и напротив, и по бокам костра лежали точно такие же места для зрителей.
Никто не бил в барабаны и не плясал вокруг костра, как это рекламировалось в фильмах про индейцев, никто ничего не спрашивал, и кому было интересно, подходили и как бы здоровались, прикасаясь левой ладонью, от чего в голове возникала фраза, точнее имя типа – Гладкий камень, Лежебок, Течение реки или Железное кольцо. Были и односоставные, принадлежащие мужчинам, – Узорай, Изгибай, Айшин, Алашин или женские – Анюйга, Теманга или Утарга. Запомнить это с первого раза было, естественно, невозможно, и если говорить о Славе, то он просто кивал и улыбался и как попугай повторял про себя, а затем и вслух – Слава.
Потом произошло самое странное – про них забыли, и все, кто присутствовал на этой стихийной церемонии знакомства, разошлись по своим делам и вигвамам.
Они по-прежнему сидели под крышей пирамиды, прячась от яркого солнца, когда к ним подошёл старик, совершенно седой, однако немощным он не был. Походка его была уверенной, а осанка прямая. Он пристально смотрел на гостей, особенно на Славу, а затем, как гром среди ясного неба, произнёс – откуда вы, ребята? 
- Так из России, – неуверенно произнёс Анатолий Борисович, поднимаясь и поглядывая то на Алика, то на Стива.
- А поточнее. По глазам вижу, что наши. Из какого места пришли? – нетерпеливо спросил старик, подсаживаясь к Славе и заглядывая в его глаза
- Владимирская область, Воютинские, – неуверенно пробубнил Слава, поглядывая на товарищей.
- Так и подумал, – рассмеялся старик, хлопая себя по бокам. 
- А вы как тут оказались?  – едва сдерживая эмоции, произнёс Слава. – Вы же наш?
- Наш, – кивнул старик, протирая ладонью намокшие глаза. Он приподнялся и указал на один из шатров: – Это моя хата, через часок прошу на огонёк, подходите. Вы ведь, поди, голодные, накормлю вас, заодно и побалакаем.
Встреча вызвала у Славы странное щемящее чувство. Смутное ощущение чего-то знакомого промелькнуло в его сознании, словно где-то в прошлом он мог пересечься с этим человеком, чего, в принципе, быть никак не могло.
 – Он ещё ребёнком попал сюда, – произнёс Алик, словно читая мысли Славы.
- Но как он смог дойти до людей?
- Так же, как и мы сегодня. Его орёл спас, птица. 
- Как она могла его спасты? – не скрывая изумления, продолжал Стив.
- В когтях принёс. 
- Но это импосэбл, нэвозможьно! Почъему ты не рассказал ранще?
Алик пожал плечами и усмехнулся. – Пока сам не увидишь, всё будет восприниматься сказкой. А так вы всему свидетели. И тому, что олени сами хотят служить людям, и мысли умеют читать, и что деревья здесь волшебные и могут передвигаться. Что скажешь, Слава? Помощь оценил дерева? 
Слава некоторое время молчал, что-то мешало ему принять упрёк со стороны Алика, внутри сидела какая-то заноза.
- Ты ведь мог легко расправиться с этой зверюгой, разве нет? – Слава в упор посмотрел на Алика, а тот даже не моргнул глазом. Остальные притихли, явно не понимая, о чём говорил Слава.
- Проясни вопрос.
- Архипыч рассказал мне, что однажды ты убил взглядом бешенную корову в поле. Было такое?
Алик нехотя кивнул.
- Это немыслимо, – воскликнул Стив. – Это из области фантазии. Ваш Архипыч… Он сам видел или ему роскозалы?
- Понимаешь, Слава… Мне не доставляет удовольствия лишать жизни кого-либо, пусть даже это будет дикая зверюга, какую мы видели сегодня. Ты должен знать, что за каждую смерть мы несём ответ. Люди, принявшие нас, это хорошо знают, и, как ты видел, тоже не убили ту тварь, хотя могли. У тебя сегодня был очень опасный момент в жизни, но ты справился, почти сам, заметь. Никто из нас не смог бы тебе помочь, а ты сообразил, и дерево услышало тебя и помогло. Здесь вся природа такая – если ты открыт ей и с чистыми намерениями, то она всегда поможет. Вспомни сказки… Как вашему Ивану царевичу звери помогали добыть сундук с Кощеевой иглой. Они за доброту платили той же монетой. Что скажешь?
Слава почувствовал себя ущемлённым, но в то же время в нём вспыхнул огонь гордости за своё наследие, за те сказки, в которых был записан его культурный код. – Ты как всегда прав, – произнёс он, немного помолчав, потом добавил: - Но твоя правота налагает на тебя ответственность за всех нас, мы ведь верим тебе и полагаемся на твой опыт и силу.
Алик по-доброму усмехнулся, положив руку на плечо Славы: - Полагайся всё же на себя, ты здесь для того и находишься, чтобы понять, на что годен. А на меня можешь рассчитывать, как и я на вас. Ведь так? 
Славе оставалось лишь согласиться и заглянуть внутрь себя, чтобы разобраться с тем, искренен он по отношению к Алику или нет, ведь от этого зависело его возвращение домой.
Убранства в юрте почти никакого не было: ни мебели, ни кровати, ни лампочки, которая бы давала свет в тёмное время. Посредине круглого помещения располагался невысокий стол прямоугольной формы, столешня которого была собрана из отдельных небольших керамических плиток, составлявших незатейливый орнамент. Обычные деревянные черенки и слой глины служили основой для этой вполне современной столешни и держались на четырёх чурбаках. Необычно выглядели стулья, конструкция которых состояла из трёх тонких черенков, перевязанных посредине, верхние торцы этих брусков несли на себе сидушку, сделанную из обычной шкуры, которая натягивалась сама, когда стул раскладывался, образуя в конструкции две треугольные пирамиды и упираясь в пол тремя же ногами. Эти стулья хозяин вытащил из-под топчана, столь же простого в конструкции, сделанного также из обычных круглых черенков. В целом эти лежаки напоминали старомодные раскладушки, на каких когда-то спали дети в детских садах, и Слава очень хорошо помнил это время, и то, как они после каждого сна собирали их и складывали в тёмном закутке.
Необычным и весьма искусным была сама конструкция жилища, собранная из тонких длинных палок, особым образом перевязанных между собой, составляя единую полусферическую поверхность, состоящую из равносторонних треугольников, сходящихся в потолке, где находилось небольшое отверстие, в которое попадал свет. Поверх всей этой хитроумной, и наверняка, очень лёгкой конструкции лежали обычные шкуры. Очаг располагался напротив входа почти под самой стеной, напоминая свод русской печи, и был выложен из камней, тщательно подогнанных друг к другу. Рядом с очагом стояла этажерка, также собранная из тонких перевязанных палочек, полочки которой представляли собой подобие китайской циновки, и на них хранилась посуда, в основном глиняные горшки разного размера. От вида этого убранства Славе стало не по себе: всё было до крайности аскетично, хотя и чисто, но, однако, без того специфического запаха, который всегда присутствовал в чумах северных народов. Почему здесь не было этого запаха, Слава понял позднее, однако запах в юрте всё-таки присутствовал: пахло запечённой рыбой.
- Пришли в самое время, посидим по-людски, поговорим, – засуетился хозяин, когда гости столпились у входа. Он жестом пригласил всех к столу, быстро раскладывая трёхногие стулья вокруг стола. – Меня зовите Пётр, такое моё имя. Для местных-то я Сын орла. А вы, стало быть, владимирские, с Воютино. Давно сюда не проникали наши, забыл уж когда последний раз такое было, – заговорил старик. И тут Славу как ужалило, потому что в его голове возник рассказ Архипыча, который хоть и был услышан не так давно, но казался далёким и неправдоподобным. Ведь это был тот самый Петруха Коробейников, ушедший в окно портала, когда сам Архипыч остался стоять на месте.
- Вы тот самый Петька?
- Тот самый, это который? – удивился старик.
Архипыча помните? – выпалил Слава, едва сдерживая эмоции.
Старик напряг лоб: – Какого Архипыча? Поясни, сынок. Архип. Погоди, погоди. Был такой у нас, мы с его сыном кореша были. – И тут лицо старика вспыхнуло ярким пунцом, он широко раскрыл глаза, почти вплотную приблизившись к Славе. – Андрюха? – воскликнул он, хлопая себя по коленям.
- Ну да, дядя Андрей, Андрей Архипович, Макушин.
Старик надолго погрузился в себя.
- Сукин ты сын, Макуша, – тихо заговорил старик сам с собой, не сдерживая слёзы, – не остановил меня тогда. И гляди ж ты… Всё-то жив. Как он? Такой же седой, как я? Ноги-то передвигает или на печке...
- Он вас помнит.
- Это я понял. Значит в здравии… Ну а вас какая нелёгкая занесла, каким ветром? Кто вас провёл? Неужели Али? Ну да, кому ж ещё. Подумать только, через завесу прошли. А вот я сколь ни пытался вернуться, не выпускает эта… – Старик оборвал себя на фразе, но было не трудно понять, что хотел тот сказать.
- Безусловно, без него никогда не прошли бы, – важно заговорил профессор, – но уж поверьте, никто нас силой не тянул. Наоборот, мне понадобилось несколько лет, чтобы попасть в команду. У мистера Стива тоже свой интерес.
- Стива… Это по-нашему, стало быть, Степан, Стёпа, – с искоркой в глазах спросил старик. – По глазам-то не русский. Откель будешь, господин хороший?
- Только прошу вас, не называйте меня господин. Я простой орхеологь.
- Это кто ж такой? Учёный что ли?
 - Ну да, можьно скозат, что учшоный. Оляска, где я родился, мои прэдки из России, прадед бил русский офицер, – важно добавил Стив, высоко подняв голову.
- И что, Стёпа? Вернулся бы просто в Россию, может и родственников бы нашёл, хорошим людям у нас всегда рады. Сюда-то за какими мядалями?
- Можит вам и не понять, но нашя жизн довольно серая… Мы живём в очшень тесных, как это скозат… Клетках, нет, ни так, рамках, всё регламентировано. Туда нэльзя, суда нэльзя. Очен тяготыт такое…
- Понял, сочувствую. Ну а ты, мил человек, имя скажешь своё? Погоди, сам угадаю, – старик взял ладонь Славы и на секунду затих, словно считая пульс. – Славка? Верно?
Не сдерживая смех, Слава кивнул.
… - И от кого ты сбежал? От какой жизни? Я ведь немного знаю, какая она у вас, от прошлых людей, что приходили. Про войну знаю и про бомбу. Как в космос летал… Гаранин.
- Гагарин, – поправил Слава.
- Верно, Гагарин Юрий. Ну так, тебя каким ветром сюда… От кого сбежал?
- Ни от кого я не сбежал, – пробурчал недовольно Слава.
- Ох, старый я пенёк, – хозяин вскочил, предсказуемо хлопая себя по коленям. – Гостей баснями не кормят. Вы же голодные, поди.
- Пожялуй, – протянул старательно Стив, тоже приподнимаясь и заглядывая в устье очага.
В глиняном горшке была рыба, чем-то похожая на угря. Она плавала в собственном жиру и очень вкусно пахла. Пока неспеша расправлялись с местным деликатесом, старик к еде не притронулся и как бы про себя рассказывал:
- А здесь, кроме моих детей, никто не ест такой еды. Не могут они поедать существо, в котором жива присутствует. У нас такого чувства давно нет, а здесь оно ещё не утратилось душой.
- Вы говорите жива? А разве не джива? И разве душа это не то же самое? – спросил профессор, на секунду оторвавшись от процесса поедания.   
- Нет, не одно, – твёрдо заявил старик. – Душа с иных планет приходит в этот мир, а живу Земля даёт на время жизни, вот вся разница. Да ты ешь, Борисыч, восполняй силы, не отвлекайся, но скажу, что такая пища здесь погоду нашему телу не делает, так, удовольствия ради, привычка, посидеть заодно. Силу основную даёт воздух, его только надо почувствовать и правильно впитывать. Не ртом, разумеется, для этого надо и воображение иметь, и силу воли, и быть искренним. А на меня не смотрите, я последнее время почти ничего не ем, не просит тело. Выходит, что перестроился на старости лет, стал как местный народ. Они-то, можно сказать, святым духом питаются, не в прямом смысле, конечно. Молоко признают, его и потребляют в основном, от фруктов не отказываются, но их здесь не бывает. Месяц бежать на оленях надо, чтобы арбуз попробовать. Яблочки дикие встречаются, но долго, однако, не висят. А места здесь, сами, наверное, успели заметить, суровые и не сказать что безопасные. Мы, можно сказать, почти на севере живём, потому и солнце почти не заходит. Бывает и сияние. Края здешние суровые, ну почти что как у нас, в России, зимы, разве что, помягче. А к югу какой только живности не водится, и все друг другом питаются. Люди там всё равно что дикари и на ящерицах больших катаются. В реку лучше не заходить, враз съедят.
- Где катаются? Вы сказали на ящерицах? – Стив в недоумении открыл рот. Это как на камнях Ики? Динозавры?
- Про камни не слыхал, а вот ящериц огромных видел, они, когда тёплые года, забредают и сюда, но здесь им неповадно, своих хищников хватает.
- Почему вам такое имя дали? Расскажите? – попросил Слава, не в силах перейти на ты.
- Сын орла… Ну да, имя Петька для них ничего не значит. Приехал бы я на слоне, было бы другое имя.
Все дружно рассмеялись, но старик был печальным. – Я когда понял, что один остался, мир наш куда-то делся, исчез, а вокруг что-то непонятное… слышу каждую травинку, запах ветра чувствую, словно в сон попал. Со мной же ещё собака была, это ж за ней я побежал, а она, дура бестолковая, на каждый куст тявкает от страху, что мест не узнаёт. А потом замолчала и всё под ноги лезет. Первым делом мы с ней давай костёр гоношить, в лес-то без спичек не ходили. Стал собирать листву сухую, огонь раздул, а самого трясёт от страха, всё-то не пойму, где оказался. Понимаю, что сидеть – без толку, надо идти куда-то. А куда? А тут Барин что-то услышал и кинулся в кусты, тяв тяв, и с концами. Ждал его долго, костёр уж потух, ну и пошёл туда, куда Барин убежал. С час, наверное, шёл, пока не услышал шорох, кто-то вроде как вдоль моего пути идёт, да не видать из-за кустов. Хотел позвать, а на голове у самого волосы шевелятся, потому что понимаю, что шумят ветки, до которых моей собаке расти да расти. Жуть охватила, так дёрнул, что из-под пяток земля полетела. А шум за спиной не умолкает. Вокруг деревья… Это уже потом я узнал, что они как люди, а тогда испугался. Бегу, а ветки тянутся, что руки. Не знаю, как не умер тогда от страха. Запнулся я в кореньях и носом запахал. Всё, думаю, добыча, нет Петьки Коробейникова. Но слышу, вокруг бродит, а достать не может. Развернулся, а кругом меня завеса, вроде шалаша, только плотная, даже руку не протиснуть. Это ветки сплелись надо мной, так что я под их защитой оказался. Лежу, не дышу и делать чего не знаю. Зверь ходил, ходил, а потом ушёл. Не помню, сколько пролежал, может и уснул, потому что чувствую, что несут меня. Глаза открыл, а вокруг листва, и высота вниз такая, что глядеть страшно. Они, эти деревья, меня, словно из рук в руки передают друг другу, будто мешок с луком. Так и донесли до камня огромного и в аккурат положили.
- А дальше? Что потом было?
- Дальше-то… Собралась к ночи вокруг камня целая свора зверюг, навроде той, что за мной бежала, землю роют, на ноги задние встают, но камень-то гладкий. Сижу и плачу, кричу, думаю, может кто услышит. Невдомёк, что мир другой и людей, быть может, нет в нём.
Лежал на ём долго я, суток трое, пока не впал в беспамятство, без еды и питья, а когда очнулся, меня снова кто-то тащит, но уже в когтях. Вот тут, братцы, я ещё больше испугался, хотя, чего уж больше, ведь натерпелся сполна за то время, пока под ветками лежал, да на камне. Сверху птица крыльями огромными машет и кричит и внизу земли не видно, отпустит, думаю, и поминай как звали. От таких переживаний я снова обеспамятел, а когда очнулся, уже люди вокруг. Поверить не могу, но опустила она меня прямо в руки старика седовласого, а тот аккуратно положил меня на землю, а птица рядом села и смотрит на меня одним глазом, и до чего же удивило меня это, что силы в меня вернулись. Я даже привстал, чтобы эту птицу погладить, а она стоит недвижимо и не препятствует. Приняла, стало быть, мою благодарность. Старик потом к моей ладони прикоснулся, ну и понял я, где оказался, и что со мной случилось, поскольку в голове моей полная картина событий пронеслась. Мне он как отец стал, этот старик, многому научил, а когда взрослым стал, посватал меня к женщине самой красивой, но это уже к вашему вопросу не относится.
- А как же ваш Барин? Что с ним стало?
- Ох уж этот Барин… – Старик махнул рукой и рассмеялся. – Я уж думал, ну всё, съели Барина, точно, а он дней через десять приходит, и не сказать, что голодал. До сих пор не соображу, как он выкрутился тогда и нашёл как. А ведь глупый был кобель, никчёмный во всех отношениях, но гляди-ка, сообразил, когда прижало.   
- Выходит, вы своим появлением здесь ему обязаны? – заговорил профессор.
- Выходит, что ему.
- Вы подростком здесь оказались, за столько лет язык можно было забыть, – снова спросил Анатолий Борисович. – Общаться-то вам с кем было всё это время.
- Твоя правда, нашему человеку разговор нужен. Поначалу так особенно тяжко было, но старик мою речь быстро освоил и говорил со мной всегда на русском. Потом, когда дети появились, совсем хорошо стало. Али тоже спасибо, не гнушался говорить со мной, когда появлялся. 
- Почему вы так сказали странно? – спросил Стив. – Он что-то плохое сделал для вас или вы ему?
- По правде, не пойму я его, душа у него… Да нехорошо говорить за глаза. Людей, что приводил иногда, он всегда ко мне вёл, вроде как для привыкания, вот как с вами сейчас. А те подолгу сиживали у нас в ожидании позволения. Последний раз лет тридцать назад был он тут, точно не скажу, время здесь может не совпадать. Так что некоторые вещи мне известны. Одна баба молодая жила у нас два года, готовилась. Мы с ней часто говорили, слава богу что русская, однако же не совсем, глаза у неё узкие. Но ум по-нашему устроен. Анжелой звали.
Рыбу к тому времени всю доели, старик к ней так и не притронулся. Слава чувствовал себя виноватым, потому что с голодухи и переизбытка чувств приложился к ней больше других, но хозяин словно прочитал его состояние:
- Ты, Славка, за меня не волнуйся, в моём возрасте меньше ешь – лучше спишь. С годами мой организм всё ж таки изменился. По правде сказать, могу не есть по несколько дней, и даже не хочу. А вода здесь такая, что тело от неё играть начинает. 
- Так ведь и Славка у нас может по месяцу не есть, – рассмеялся Анатолий Борисович. – Тоже на воде сидит месяцами.
- Это как же? – удивился хозяин. Слава пожал плечами:
– Вы про женщину заговорили. Куда она готовилась, чтобы её пропустили?
Старик кивнул: - Мы ж здесь не совсем одни. Вокруг есть ещё деревни, где живут люди, пастухи за коровами следят, есть кто ягоду собирают и меняют на рыбу, а ближе к югу, на полдень, там рыбоеды живут на озёрах. А ещё дальше к теплу, к полудню, там уж всё в лесах, дожди не переставая идут, реки такие, что берегов не видать. Живности какой угодно, особливо змей ядовитых, а ещё ящериц, на которых люди ездят. Земля там плодородная, а климат уж больно жаркий, много фруктовых деревьев, арбузов, дынь, мы их сушёными берём, а обмениваем на свой товар. Они нашу ткань льняную шибко ценят, масло ценят, ну и рога, олени-то их сбрасывают, из них инструмент всевозможный изготовляют. Варють они их в больших котлах и гнут как им хочется, а ещё купаются в этой воде, вроде как полезно для здоровья. Вот так и живём. 
- Женщина туда ушла?
- Погоди, мил человек, не всё сказал. Если на полночь идти несколько дней, то там имеются города, и человека туда не всякого пускают, потому как там свой порядок, и туда приходит много дикого зверья для очеловечивания.
Сказанное стариком погрузило всех в молчаливое раздумье, словно каждый боялся обидеть хозяина нелепым вопросом.
- Вы сказали, что звери сами в город приходят, – едва ли не по слогам произнёс профессор. – В это невозможно поверить.
- Но здесь-то ты веришь, что олени ручные, – рассмеялся сухо старик. – Никто их силком не тянул, а некоторые только что говорить не умеют, да им и не надо, они и так всё понимают. Даже я их язык понимаю, а местные и подавно.
- Как это возможно? – не удержался Стив. – Сами звери приходят к людям, чтобы служить. Это фантастика.
- Ты всё по земному меришь, и дурак, стало быть. Уж не обижайся, Стёпка.
- Ты, Стив, не прав, - вмешался профессор. – Сколько было случаев, что касатки сами приплывали к людям или дельфины.
- Но они же высшие, а олени…
- Ну ладно, спор оставим. Я же про Анжелу заговорил. Вот она в этот город и ушла. 
- И не вернулась?
- Нет, – коротко ответил старик, некоторое время ушедший в свои мысли. – Был я в одном из таких городов раньше. Как вам рассказать то… Чтобы поверили на слово. Люди там необычные, здесь же когда-то вакханалия творилась, ну, война что ли. Но война особая, небо горело, очень давно, однако люди помнят, потому что живут подолгу, лет по пятьсот, а кто и больше. Почему и не удивляюсь про вашего Алика, он ведь тоже много чего повидал за свою жизнь. И вот смекайте, что до войны здесь какая жизнь была – все жили мирно, ну разве что ящерицы друг друга пожирали почём зря. А все остальные пребывали в согласии, кто кого если обидит, всем сразу известно становилось, потому как они по воздуху могли мысли передавать. Даже сейчас мои мысли у всех на виду, да и ваши как на ладони, а раньше и подавно. Положим, собрались вы вместе песню запеть, а находитесь в отдалении друг от друга, но вам это не помеха, потому что вы сердцем слышите друг друга. А представьте, когда не трое, а триста людей поют, не в голос, а про себя, а земля при этом подпевает, и звери вокруг к вам тянуться, и не за куском хлеба, а за лаской, добротой и светом, что в вас. Вот какая до огня жизнь была здесь. Она и сейчас теплица в городах, но пускают туда не всякого.
- Эти города только на севере?
- Именно так, потому как на юге они под песок ушли все после пожара, и там сейчас заправляют другие. Считай, что между севером и югом перемирие. Люди эти пришлые, одни прибыли сюда с одних звёзд, а другие с других, и меж ними пропасть в понимании жизни. Сейчас всё перемешалось, особенно на юге, но в здешних людях северная закваска, отчего и животную пищу есть ещё не научились. Но придётся, жизнь заставляет. Воздух-то всё меньше даёт силы, вынуждает есть обычную пищу. Фрукты здесь не выживают, солнце их сжигает, оно здесь колючее. Кое чему они от меня научились, всё ж таки сеяли дома, до того как попал сюда, и зерно, что-то вроде ячменя, и корнеплоды, но к нему им ещё долго привыкать, они ведь непоседы, долго на месте не стоят, а ячмень уход любит, как и сама земля. Детей своих они на молоке растят, но с возрастом они от него отказываются, но не всякий. Потому животина здесь в большой цене, молоко, масло круглый год, простокваша… Голодных нет. Но есть и такие, кто по-прежнему светом живёт, этих гардар призывает. 
Неожиданно старик взялся за рукав Славиной куртки-энцефалитки и без особого труда проткнул ткань пальцем. – Вишь как оно пожирает чужую материю. Ещё пару недель и от ваших одежонок ничего не останется, всё равно что молью съест. Никакой предмет из другого мира здесь долго не продержится, этот воздух его разъедает в труху, даже металл со временем рассыплется.
- И что же нам делать? – воскликнул Стив. – Мы голыми останемся? У меня блокнот для записей и карандаш…   
- Что природное, то послужит, а вот ткани или резина… Солнце сжигает враз.  Бумаге тоже долго не протянуть.
- Наша материя, выходит что, чужеродная? Но почему нас самих она не трогает? – возмутился Анатолий Борисович.
- Как не трогает, – произнёс старик. – Чужака звери за версту чуют. Вас же чуть не съели.
- Позволю заметить, вас птица спасла, – поднимаясь произнёс профессор.
– Так и вам она помогла. Птицы эти особенные, они людям исстари служат, они как люди, – произнёс хозяин, тоже вставая из-за стола. – Ну добро, поговорим ещё, а одежонку вам подберём. 
Открылся полог, коренастый мальчуган что-то звучно произнёс и тут же умчался.
- Ага, – кивнул хозяин, – ступайте, ребята, к огню, ваш товарищ вам уже место ночлега выхлопотал, но один может и со мной, места хватит. Славка, ты как, останешься на ночлег? Старика потешить, про деревню мою расскажешь. Живу-то я один больше, дети уже выпорхнули.
- Спасибо, с удовольствием, – Слава по привычке протянул руку. Старик не сразу понял для чего, потом крепко пожал её.
Приложившись к топчану, Слава ещё с минуту наблюдал, как хозяин возится по хозяйству, убирая со стола, в ожидании, когда тот заговорит о житье бытье. Но произошло то, что произошло: он выключился, а проснулся, когда в приоткрытый полог уже светило солнце. В яранге никого не было. Спустившись к реке, он умыл лицо, потом пошёл к огню и очень удивился, что его ждали.
Алика узнал не сразу, он уже был переодет в другую одежду, на ногах серые штаны из грубого полотна, заправленные в короткие сыромятные сапоги, сверху длиннополая рубаха, тоже грубой вязки, скорее всего шерстяная или из чего-то подобного, подпоясанная тонким плетённым кожаным поясом, и конусообразная шапка, слегка подломленная на бок.
- Тебе тоже надо переодеться, и чем скорее, тем лучше, – заявил Алик. 
- Да, уже просветили, – не без иронии согласился Слава.
Солнце ещё не жгло так, как в полуденные часы. Откуда-то появилось большое стадо коров, их пригнали пастухи, до последнего не слезавшие со своих оленей, лишь тихонько подгоняя животных резкими, но негромкими восклицаниями. Коровы были небольшого роста, но очень подвижные, их согнали в большой загон, границами которого с одной стороны служила река, а с другой ограда, напоминающая околицу. Животные дружно пили воду из реки и, как водится, мычали, наполняя пространство знакомыми до боли звуками. На минуту Слава подумал, что попал в детство, однако наваждение быстро прошло, потому что перед глазами то и дело возникали громадные фигуры оленей, вынося его из этого детства в полуфантастический мир какой-то неизвестной сказки. Коров по очереди доили, привязывая к специальной изгороди, все они были пятнистыми и, можно сказать, мелкой масти, рядом суетились телята, пытаясь пристроится к вымени, их нехотя отгоняли, а занимались этим, на удивление, одни только мужчины. Видеть такую картину для Славы было и забавно, и невесело. После дойки всё стад, под водительством пастухов тронулось в сторону горловины, и через пять минут снова воцарилась тишина. Розовощёкий мальчуган принёс кувшин с молоком и поставил его к ногам Али, и пока кувшин не опустошили, смиренно ждал в стороне.
- У меня такое чувство, что где-то я всё это уже видел, – не скрывая удовольствия от угощения, воскликнул профессор, вытирая губы. – Интересно, чем у них женщины заняты и что они с мясом этих коров делают? Старик сказал, что на мясо здесь наложено табу.
- Старик сказал правду, и ради нас никакую живность убивать не станут, – коротко ответил Алик, допивая молоко последним и возвращая кувшин подростку.
- А если зверь нападёт? Допустим, в лесу, как сегодня, – продолжал развивать тему Анатолий Борисыч.
- Потом обсудим, сейчас не это главное.   
- Как же… Еда это главное, – не сдавался профессор, взглядом ища поддержку у товарищей. – Мы же не сможем и недели протянуть без мяса, я так уж точно. Молоко, конечно, вкусное, но пить его постоянно…
- Думаю, что голод вам не грозит, на рыбе продержитесь. Пока вы отсыпались, я для вас одежду выхлопотал под залог. 
- С миру по нитке, голому штаны, – нашёлся Стив, вызвав весёлый смех компании. При этом Слава всё больше проникался тем, как непринуждённо ведёт себя его команда, словно впереди их ждал обычный отпуск.
- Не штаны, а рубаха, – поправил важно профессор.
- Разви так важьно? Для меня более важьно, что пошло в залог за выпитое молоко, – произнёс Стив, на удивление, почти не делая ошибок в словах и не ломая речи.
- В залог пошло ваше личное участие в общественной жизни. Считайте, что оплачиваете услуги проживания. Ты, Стива, насколько я знаю, на все руки мастер, да и Слава… Похоже, что давно не держал топора в руках.
- Странная у тебя риторика. Ты отметил меня как специалиста широкого профиля, а Славу как жертву обстоятельств, – не то обиделся, не то удивился Стив. – Я, конечно, не против, но мне интересно, что они такого строят?
- Ничего особенного, обычная крепость в заготовке для последующей сборки на новом месте. 
- Их собираются атаковать дикие племена? – не скрывая удивления воскликнул Стив.
- Обычная предусмотрительность. Когда живёшь по триста лет, то начинаешь что-то в жизни понимать.
Топоры были самые обыкновенные, немного легковатые из-за уменьшенного размера железки, но с более длинными и прямыми топорищами. Железка, всё же, имела отличие тем, что проушина изготавливалась отдельно из полоски металла, а лезвие отдельно, и эти части между собой как-то соединялись, скорее всего, приклёпывались, хотя самих клёпок видно не было. Во всём остальном это был самый обыкновенный плотницкий топор. Про себя Слава решил, что в этом инженерном новшестве вполне мог поучаствовать их новый знакомый, но эта мысль была лишь фоном к тому, что он видел перед собой. На его глазах работали настоящие мастера: одни ровно обтёсывали этими топорами брёвна, другие зарубали в намеченных местах пазы, и пазов этих было иногда по несколько штук на бревне. Можно сказать, что это был большой конструктор, и тот, кто держал его в голове, должен был иметь развитое воображение и память, поскольку чертежей Слава ни у кого не заметил. Им оказался высокого роста мужчина, выделявшийся тем, что был обут в обычные русские лапти, внешность его подчёркивали ещё и длинные волнистые белые волосы, привычно перетянутые берестяным обручем, и пшеничные усы с небольшой бородкой. Он словно сошёл со страниц русских былин. Это было так необычно на фоне того, что Слава успел увидеть, что у него даже возникла мысль, что перед ним съёмочная площадка какого-то кинофильма про древнюю Русь, хотя, кроме этого парня, такой колоритной внешностью больше никто похвастаться не мог. У Славы возникла догадка, что парень является сыном старика. Они были похожи. 
Активно стучали топоры, гремели брёвна на покатах, скатываясь к воде, там, на берегу, из них собирали подобия плотов. Таких плотов вдоль берега было уже несколько, и все они готовились под спуск на воду, чтобы отправибтся в дальнее плавание, в место, где, как поведал Алик, возводилось новое поселение. Необычным было и название этого поселения – города. Представляя, что город станет основой для будущего селения, Слава видел в ней связь со своей русской историей, и это удваивало его рабочий порыв. Топор в его руках мелькал как молот кузнеца, однако руки с непривычки быстро устали, появились мозоли, и топор вскоре перешёл в руки местного плотника. До темна они катали брёвна, используя прихваты и длинные шесты, работая парами так, чтобы не нарушать центр тяжести бревна. Несмотря на свою трудоёмкость, работа пошла ему на пользу, вытеснив все дурные мысли. В один из моментов Слава столкнулся с руководителем стройки нос к носу и задал ему волнующий до боли вопрос:
- На каком базаре лапти купил, любезный? Извиняюсь за нескромный вопрос. – У Славы не было сомнения, что парень знает его язык. Тот рассмеялся, а затем протянул для приветствия руку.
- Они у нас на деревьях растут, снимаем по осени, потом сушим.
Они хохотали так, что вокруг все остановили работу, хотя кроме Стива и профессора смысл сказанного вряд ли кто ещё смог бы понять.
- Где бы такое дерево найти и посадить в своём огороде, – поддержал шутку Слава.
- Наверное в России? – не сомневаясь в своей правоте, нашёлся парень. – Зови меня Юрий, а понадоблюсь, спросишь внука орла.
Слава на секунду растерялся, потом спросил, – почему такое странное имя? Почему не Юрий Петрович?
- Никто не поймёт, – коротко ответил Юрий, уже собираясь откланяться.
- Если не секрет, – остановил Слава, протягивая на прощанье руку и указывая на готовую связку из брёвен, - как вы собираетесь спускать плоты на воду, они же неподъёмные.
- А вода на что? Поднимем уровень, сами поплывут, – спокойно ответил Юрий, указывая на мост, который на самом деле являлся настоящей плотино, и имел под собой воротину. Та представляла собой большой вертлюг и могла поворачиваться под напором воды вокруг своей оси, не требуя никаких дополнительных усилий, кроме силы самого течения реки. Это было и просто, и в то же время грандиозно, особенно на фоне первобытных юрт и оленей. Не дожидаясь реакции, внук орла поклонился и снова углубился в своё дело, оставив Славу пребывать в лёгкой растерянности. Язык и внешность его говорили, что это был русский человек, но внутренняя суть его была настолько незнакома и непонятна, что ввергла Славу в глубокое размышление о том, что на самом деле национальность делает не язык и не внешность, а земля и окружение, и каким они были здесь, Славе ещё только предстояло узнать. Впрочем, повидав в жизни немало людей самых разных национальностей, в том числе и самих русских, но проживающих в других уголках его бескрайней родины, он давно понял, что настоящую личность формирует не нация, а собственные желания и умение считаться с желаниями других людей.
Проходя мимо кострища, Слава с удивлением увидел оживление, там водили самый настоящий хоровод и звучала самая обычная русская мелодия, что-то вроде «во поле берёзка…». Он даже остановился и стал с интересом разглядывать освещённые огнём лица, в основном молодёжи, и их было по меньшей мере человек двадцать, многие были в лаптях. Единственная разница с русским хороводом была в том, что на девушках не было красных платков и белых платьев и цвет волос у всех без исключения был тёмно-русый.   
Возвращался почти затемно, и ему показалось, что у одной из яранг бродит курица. Слава даже остановился, чтобы внимательнее рассмотреть её, но птица словно растворилась в темноте теней. Ему стоило больших трудов не перепутать дом, где он провёл ночь, но, слава богу, память не подвела, и по каким-то особым приметам он всё же отыскал жилище старика. Хозяин как будто ждал, и первый вопрос к нему касался той самой курицы, которую Слава увидел, пока шёл.
- Это дикарка, – пояснил старик. – Мозгов у птицы немного, но они всё ж таки смекают, где им спокойней жить. Охотников за ними хватает, особенно лис, а здесь они никому не интересны. Разве что собакам, да тем запрещено охотиться внутри селища. Вот куропатки и бродят, путаются под ногами, и яйца свои где ни попадя кладут. Я нет-нет да и соберу, и на омлет.
- Так вы их приручите, пусть яйца несут в сарае, – посоветовал Слава.
- Не всё сразу, сынок. Хоть я и промышлял по молодости, редил их кладки, но меня Горба поругивал за то. Но думаю, что время такое придёт.
- Я хороводы видел, пока шёл, – сменил тему Слава, стягивая сапоги и вытряхивая портянки. Ноги его за день не сказать, что запрели, но нуждались в отдыхе. Хозяин кивнул, сказав, что, ещё будучи мальчишкой, приложил усилия на обучение хороводам, особенно словам, смысл которых прекрасно улавливается, когда все держат друг друга за руки. Сам старик в детстве знал много всяких хороводов, но половину из них успел забыть. Самым любимым развлечением здесь было прыгать через костёр и вадить, когда с завязанными глазами ребята искали себе пару, то бишь, жениха или невесту. Неожиданно старик затянул песню, мелодия её была неизвестной для Славы, но, послушав два куплета, он стал подыгрывать, отчего, уже не в первый раз почувствовал внутри сладкое и тёплое чувство.
- Ты, Славка, представь, каково было мне мальчишкой оказаться среди этих туземцев, –- заговорил старик, когда закончилась песня. В помещении уже было темно, хозяин зажёг свечу и поставил её на небольшую керамическую плитку посреди стола. Вокруг стало уютно и таинственно из-за того, что стены оставались в темноте, но когда хозяин приставил к свечке прозрачный кристалл, то всё внутреннее пространство осветилось лучами света, словно это была новогодняя игрушка. – Ну вот, теперича повеселее будет, таинственно улыбаясь произнёс старик. – О чём же я… Ну да. Они ведь песен наших не знали, говорить им особливо не надо, они мысли читают. Народ они не сказать что простой, но, всё ж таки, близкий по духу. Первое время слезами умывался по ночам, днём-то вместе со всеми, работы невпроворот: городы рубить для зажелей будущих, лыко драть для лаптей, шкуры выделывать, глину мять для посуды, кудель из льняного волокна плести, крючком вязать… Всё ж своими руками делать приходится. А с оленями… Норов хоть и кроткий, но силы как в том сохатом. Бревно к ему подцепишь и волоком, и так до темна. А слышь-ка, у них забавой стало потом, когда я показал санки и придумал за оленем на них кататься зимой. Ну ка, примерь, дочка принесла.
Слава молча и с большой неохотой снял энцефалитку, под которой ещё была футболка, но её он снимать не стал и переоблачился в новую куртку, которая оказалась ему в самую пору. Понимая, что вещь когда-то была живым оленем, он почувствовал что-то вроде угрызения совести: одежда была удобной, но ради этого удобства кто-то отдал свою жизнь или, может быть, её насильственно отняли. Он поймал себя на догадке, что в своей прежней жизни такой вопрос его нисколько не взволновал бы, хотя, в отношении мяса Слава был принципиален.
- Ты же говорил, что животных здесь не убивают.
- Никто их не убивает. Кабы ты пожил здесь с моё, то знал бы, как умирает олень. До последа будет нести на себе всадника, а потом раз, на колени, и только головой по сторонам крутанёт, знать прощается с другими, и всё, конец. Глянешь в глаза, а там душа живая плачет. Они живут-то не шибко долго по местным меркам, лет тридцать, ну кто чуть больше, но это уже не существенно. Всё равно что для нас собака. Сколько их сменишь, пока сам старым станешь… Уж и имена первых забудешь, а всё равно жалко, когда подыхает. Так и с оленями. Мясо ихнее в лес уносят, его другие звери поедают, а шкура продолжает служить, ну и рога.
- Но погоди, – Слава окинул взглядом своды жилища, – столько шкур, и это только на одно жилище. А их только в вашем посёлке штук тридцать.
Хозяин нехотя кивну: - Ты наблюдательный, Славка, похвально. А расскажу по твоему вопросу вот что… Вокруг нас земля бескрайняя, особливо на север, как здесь говорят, в полуночную землю. И там живности не меньше, и народу кочевого тоже хватает, того, что пришли с полуденных земель после огня и остались. Мы их не трогаем, и они нас не трогают, но свету в них уже не столько, чтобы обходится без земной пищи.
- Они охотники?
- Оно самое, охотники, росточком небольшие, но выносливые и, скажу правду, незлобливы. Может потому и ушли из полуденных земель, что смерть людей не приемлют, а там это в норме, друг у друга отбирать что ценность имеет. Вот они за зверем и кочуют, а когда тот занеможет или его зверь подерёт, так они его прибирают. С индриком взрослым им, конечно, сладить не просто, но и там у них свои способы охоты имеются.
- Это же мамонт, индрик, – едва ли не воскликнул Слава.
- Но, пусть будет мамонт. Оно что слон, что мамонт, один зверь, только лохматый. А слона я видел в цирке, пока в России жил. Сурьёзная животина, но мамонту, всё ж таки, не ровня. А ты глядел на него в живую?
- На картинках.
Ну, картинки, это не то. Ты прикинь, сколько в нём шкуры?
- Значит, вы у них шкуры берёте?
- Берём, но не даром. Сами привозят, на обмен. Они масло наше любят, железо им шибко надобно для орудий, они же охотники, да и ткани они ценят будь здоров. А где им там, в холодных лесах, лён выращивать. Индрик-то и у нас бродит, смотри не попади на пути. Зверь-то суръёзный, но селения наши он стороной обходит, потому как мы не враги ему. А там, в полуночи, всё иначе.
- Значит, шкуры, что на потолке, они от мамонта?
- Именно. А ты глянь, какие размеры кусков. Его же ещё закинуть надо постараться, срастить. Но зато холод держит знатно, и снег ему нипочём. Но мне, по честности, оленья шкура нравится больше, да жаль их, когда помирают на глазах.
Старик провёл ладонью по замше: - Хорошая была оленуха.  Дочка моя на оленухах только и ездит. С этой моя Лана дружила почти с самого рождения, солью лакомила. Соль-то они любят.
В незнакомой одежде Слава испытывал неловкость, хотя и понимал, что привыкание к новому это вопрос времени.
- Гляди-ка, теперича тебя не отличить стало от местного.
- Твою дочку Ланой зовут? Значит, это она меня везла на безрогом олене.
- Ну так что ж. Это ж хорошо, что вы знакомы.
Слава вдруг по-новому ощутил обновку на своём теле, от куртки шёл приятный запах, не то кожи, не то самого оленя, не то девушки, и это вызвало в душе сложный букет чувств, с которым Слава ещё не был знаком.
Похлопав себя по бокам и животу, словно приглаживая ткань к телу, Слава почувствовал, что чего-то недостаёт.
- Прости меня, отец, в этой куртке всё хорошо, но одного не хватает. Ты можешь к ней карман приделать или у вас с иголками напряжёнка.
- Никакой напряги, – рассмеялся неслышно старик и, порывшись в одном из горшков, выудил оттуда иголку и моток суровых ниток. Иголка была немного необычная, по свойству больше напоминая крючок для вязки. Этим крючком старик за несколько минут пришил большой карман прямо на груди, чуть выше живота.
- Ну вот, будет что спрятать при случае. Это ты верно придумал, Славка, без кармана – не жизнь. Ничего, привыкнешь. Я привык, и ты привыкнешь. – Гляжу, чувства твои начинают разворачиваться, словно веер открываться.
- Спасибо, я всё понимаю, но здесь не могу остаться.
- Это мне знакомо, – словно про себя произнёс старик. – Давай-ка, гость дорогой, ко сну отходить, а сны здесь такие, что душа неделями не возвращается.
-Это как?
- Спишь, не просыпаешься. Только закрыл глаза, а уже вышел и полетел.
- Это у меня вчера так было.
- Заметил. Только голову опустил, так душа и вылетела в путешествие. А у меня последнее время душа далеко не улетает, а бывало, что по месяцу брожу по разным местам, и никто меня не будит. 
- А как же тело?
- Тело моё белое… – Старик запрокинул голову наверх, откуда через отверстие в потолке маленькими искрами мерцали далёкие звёзды. – Ты ещё звёзд здешних не видал, бывает время, они словно на ветках висят, руку протяни и достанешь. Луны здесь нет, вот незадача, к середине ночи такая темень накроет, что хоть глаз выколи, хорошо ненадолго, сторона-то к северу ближе, почти как у нас летом, закат долгий-долгий, а ночи короткие. Твой лежак – тот, что с покрывалом, ну а я на печке, по старой привычке, люблю на протопленной сверху полёживать, эх, матушка моя Россия.
Слава даже не подумал, что очаг мог иметь сверху лежанку, и пока старик не заснул, ворочаясь с боку на бок, он спросил о сыне, с которым свёл его случай, а заодно и о тех сооружениях, для которых готовился лес. Спросил и про инструменты.
- Плотник он знатный, и равных ему в этом деле нет, потому как голова у него светлая, все узлы и размеры держит в ней. А таких чертежей не один. Мост-то видел, это его придумка, чтобы воду подымать, а когда-то дождей ждали или прямо в воде собирали, так это не удобно. Топор я не изобретал, его в гардаре ковали тамошние кузнецы, и такие они мастера, что любо дорого. Иголку выкуют. Пил зубчатых вот не придумали, а в столярном деле это вещь первейшая, но зато у каждого, кто плотник, есть нитка вроде бус, на которой мелкие зубья. Этой ниткой ствол дерева перепилить совсем нетрудно, но не быстро. А удобно, потому что при себе всегда можно иметь. Городу в деталях сначала на месте готовят, когда народу много, ну вот как сейчас, а затем сплавляют её на положенное место и собирают уже что куда. Кому дом, кому амбар, эти вот на крепость и частокол.
- От кого крепость?
Старик явно не хотел отвечать, и ответ его был до крайности размытым:
- Есть от кого. Ты, Славка, не бери в голову, тебе ведь всё равно уходить, а мы как-нибудь справимся с напастью.  Нам не привыкать.

Когда он проснулся, в открытый полог светило утреннее солнце, словно он был у себя дома, но прозрачный воздух и отсутствие пыли где бы то ни было заставили вспомнить о вчерашнем дне. Старика не было, а рядом стояла белокурая женщина, в которой он узнал недавнюю наездницу.
- Доброе утро, – как бы по слогам произнесла женщина. – И не считай меня женщиной, я ещё девушка, – без тени смущения добавила она улыбнувшись. – Папа поручил присмотреть за тобой.
Слава молча поднялся, осмысливая происходящее вокруг. Чум, топчан со шкурами, дыра в потолке, девушка… Имя забыл.
- Зови меня Лана, – всё так же бесцеремонно читая мысли, произнесла вслух девушка.
- Помоги мне разобраться, с твоим возрастом, – постепенно приходя в себя, попросил Слава, старясь не впускать в голову никаких других мыслей, но они всё ж таки пролезали, и связаны они были с её внешностью. У девушки была стройная, немного мальчуковая фигура, без признаков материнства. Но главной особенностью её было лицо, чистое и гладкое, с мягкими очертаниями. Белые волосы, заплетённые в тяжёлую косу, наводили на знакомый до боли образ: через секунду перед ним возникла картина его любимого художника Константина Васильева, а на ней молодая девушка, жница, стоит среди берёз с серпом в руке, с пронзительным и задумчивым взглядом. Единственная разница была в том, что там её ослепительно белые волосы, заплетённые в тугую косу, украшал васильковый венок, а здесь обруч из бересты. Ничего подобного в жизни он не видел и даже не мог допустить, что такие глаза могут существовать в реальности. И сейчас они смотрели на него и мягко улыбались.   
- Моя грудь появится, когда я рожу ребёнка, – заявила девушка, снова поставив Славу в неловкое положение. Мне сорок девять лет, как и тебе.
- Но ты выглядишь младше моей дочери, – не сдерживая удивления, воскликнул Слава. – У вас все такие?
- Какие? Молодые? Что в этом особенного? Я есть такая, какая есть.
- Извини, что в моей голове такая каша, ничего не могу с этим поделать, у тебя очень необычная внешность.  Почему так долго ты не находишь себе мужа? В каком возрасте у вас создают семью?
- Это решаю не я, но возраст мой уже подходит, чтобы мне искали пара. Многое зависит от звёзд.
- Пар, это кто? – спросил Слава, хотя сам уже догадывался, о чём или о ком идёт речь. – Парень?
- Пар это пар. Но пусть будет парень, мой папа иногда и так говорит. Парень – это чистый. 
- Ты хотела сказать целомудренный?
- А разве другие парни бывают?
Слава немного растерялся, пожимая плечами.
- Когда-то у нас было что-то похожее, – задумчиво произнёс Слава, вспоминая один из разговоров с Архипычем, при этом вдруг осознав, что в словах старика скрывалась очень древняя правда, которую он не хотел принимать. – А как ты узнала мой возраст? По бороде?
- Борода не признак возраста. У наших мужчин они не растут, но мне твоя борода нравится, ты на моего папу похож.
- И всё же… Как ты определила, сколько мне лет?
- Это просто, я посчитала твои дни рождения.
- Но как ты их увидела? Ты прочитала все мои мысли?
- Нет, зачем, я выбрала события.
- Но как ты смогла отделить одни события от других.
Лана пожала плечами и немного смутилась.
… - Это несправедливо, ты знаешь про меня всё, а я ничего. – Слава поймал себя на мысли, что девушка взволновала его своей открытостью и одновременно проницательностью.
- Но мы же женщины, – рассмеялась Лана поднимаясь со стула. - Соловья баснями не кормят, папа поручил накормить тебя.
- Про соловья тебя отец научил?
- Да, он с нами по-другому и не разговаривает. Если бы я не видела его мысли, то и половины его поговорок не понимала. – Девушка рассмеялась и вынула из печи знакомую глиняную посудину, накрытую большим зелёным листом вроде лопуха, от блюда исходил знакомый запах. Это было молоко, и под воздействием томления оно превратилось в варенец или даже творог, и в нём плавали круглые плоды, вроде ядрышек кедрового ореха. 
- Вы это часто едите? Это же очень вкусно, – едва сдерживая восторг, спросил Слава после того, как расправился с блюдом, и чувствуя, что съел бы ещё столько же. 
- Не часто, но зато круглый год.
- Потому что у вас есть коровы?
- Это молоко оленя. Дети любят пить молоко.
- А взрослые? Разве они молоко не пьют? Сметану, творог… Мне очень понравилось твоё угощение.
- Молоко едят все, но когда в нашем желудке слишком много пищи, то свет не может проникнуть в нас. Удовольствие от еды делает человека ленивым.
- Но зато удовольствие можно разделить с близким человеком. Разве нет?
- Поэтому я сидела рядом с тобой, – улыбаясь произнесла Лана. – А с кем ты у себя делишь это удовольствие?
- По-разному. Расскажи про свет, – уходя от вопроса спросил Слава, и вправду ощущая внутри некое чувство ленивой самодостаточности.
- Ты его знаешь, но называешь по-другому.
- Прана?
- Да, кажется так. Но тебе трудно настроить тело, тебе мешают мысли. Твои мысли – не твои, их навязали как раз для того, чтобы ты не мог быть искренним.
- Но при чём тут искренность? Мне не понятно – я не первый раз слышу это слово, но понять не могу.
- Внутри тебя живёт искра, и когда она свободна, то в тебе свет, и тогда не надо заботиться о пропитании. Наши дети могут до двух лет пить молоко матери, но им ничего не мешает впитывать в себя свет. Но они его не едят, как думаешь ты, а в нём купаются. Мы все купаемся в свете, и это не солнце. Это что-то большее.
- Значит, еда портит вашу связь со светом?
- Не всякая. Многие растения желают, чтобы их кушали, так они продолжают себя вовне, и мы, или животные, им помогаем в этом. Но мы не едим других живых существ, в ком живёт искра. Звери очень страдают, что им приходится есть таких же, как и они.   
Слава на минуту задумался, потом снова спросил:
- Я заметил, что ваши люди мало разговаривают между собой. Это потому, что читают мысли?
- Не только. Если ты будешь внимательным, то заметишь, что они дышат намного реже, чем ты. Если считать удары сердца, то на сто ударов мы можем делать два вдоха, а некоторые и один. Когда разговариваешь, то дыхание приходится перестраивать, поэтому мы больше молчим и слушаем. 
- Мне кажется, я понял тебя, Лана. Но сто ударов сердца за один вдох… А скажи ещё, ты хорошо говоришь. Ты пользуешься моим набором слов? Ты их в моей голове считываешь?
- Да, ты мне помогаешь, но не забывай, что мой папа из другого мира, он такой же, как и ты, и с самого рождения я говорю на вашем языке, он и петь меня научил. Твой язык такой же и мой, и в нём тоже есть свет. Но чтобы его почувствовать, надо заглянуть в глубину слова, дотронуться сердцем, если, конечно, слово несёт доброе начало. Но многие ваши слова замутнены.
- Как это?
- Кто-то умышленно изменил их строй, поменял звуки. Но свет никуда не делся, его спрятали. Иногда мне кажется, что наш язык когда-нибудь тоже станет таким же сложным, как ваш. 
- А скажи ещё, что твоё имя значит для твоих соплеменников?
- А что для тебя? Ты ведь должен знать, кого называют Ланами, его ведь папа придумал.
Слава задумался, не ожидая такого подвоха. 
- Ну, точно сказать не смогу, по набору звуков это что-то гибкое. Может быть Лана это лань? У нас так называют оленей.
- Меня так и зовут – оленьи глаза, – вспыхнула Лана. – Ой, совсем забыла, что сегодня день знакомства. Пойдём со мной, твои друзья, наверное, уже там.
Когда они вышли из дома, поселение казалось пустым, потому что всё население собралось под общим шатром, их словно ждали. Никто ни о чём не спрашивал, Слава просто сел в самый центр, где уже находился Алик с товарищами, словно предлагая свою персону для рассмотрения. Так они просидели некоторое время, все молча смотрели на них, держа друг друга за руки. С первого взгляда всё напоминало ритуал взывания к духам, рождая в душе лёгкое волнение, а вслед за ним лёгкое разочарование, потому что никто ни о чём не спрашивал, но у Славы возникло чувство, что его просветили насквозь. Потом к ним подходили и, что-то произнося в полголоса, дотрагивались ладонью до лба, иногда рук. В момент такого касания Слава явственно ощущал прилив силы, словно тело его наполнялось какой-то субстанцией. Он уже знал, что люди делились с ними своим светом, и никто его не жалел. Потом все разошлись кто куда, и в шатре остались только они.
- И что нам делать? – неуверенно спросил Стив. – Они что-нибудь решили?
- А что должно решиться? – спокойно ответил Али. – Нас приняли, и каждому из нас надо спросить себя, зачем он здесь. Это вам не путёвка в санаторий, оплаченная профсоюзом, и гида не будет, и кормёжка тоже за свой счёт.
- Но я не умею питаться воздухом, – воскликнул Стив. Профессор помалкивал, но по лицу было заметно, что и он слегка растерян. Вчерашние впечатления от новизны исчезли, и перед глазами была действительность, на привыкание к которой могли уйти годы.
- Ладно, не переживайте, всё идёт, как и должно идти. Вы просто не знаете местного менталитета. Пару недель нам придётся привыкать, а потом…
- У тебя есть план? – неуверенно спросил Стив.
- Разумеется, без плана я бы вас сюда не повёл.
Славе почему-то было всё равно, какой план у Алика, поскольку сознание его всё ещё обрабатывало разговор с Ланой. Незаметно между ними завязался обычный разговор, все делились впечатлениями. Так Слава узнал, что его товарищи поселились в отдельной юрте, которая пустовала и принадлежала семье, ушедшей с торговым караваном на периферию обитания этого племени. Эта практика напоминала натуральный обмен, и в ходу были те товары, которые на местном уровне не составляли особую ценность, но имели вес в других краях, прежде всего орехи, вкус которых Слава успел попробовать утром. Также был спрос на какие-то растения, точнее корни, и они висели в тени почти у каждого дома или юрты. Слава так и не определился с названием жилища, но юрту старика он уже почему-то называл домом, непонятным образом чувствуя себя на его территории комфортно, особенно в компании с Ланой. Находясь среди друзей, он поймал себя на мысли, что не испытывает желания делиться своими мыслями, и когда речь зашла о его персоне, просто отшутился, посетовав, что после вчерашней работы у него болит вся спина. Однако вскоре светскую беседу прервали, прибежал мальчишка, который угощал их молоком и позвал за собой.
То, что они увидели, было за гранью ожидаемого. За рекой, среди мелколесья, проходило стадо тех самых индриков, о которых рассказывал старик: мамонтов было около десятка, непривычно огромных и косматых. Неожиданно стадо остановилось, от него отделился малыш и подбежал к самому берегу, размахивая хоботом, словно приветствуя людей. Для местных всё выглядело до банальности обыденным, никто не собирался охотиться на них, да и как такое можно было допустить. Животные вели себя спокойно по отношению к людям и какое-то время стояли у берега, перекрикиваясь друг с другом, подняв с деревьев весь пернатый мир.
- В Воютино такого не увидишь, – иронично поглядывая на Славу, произнёс Алик.
Слава не мог сдержать эмоций и до последнего не отрывал взгляда от животных, исчезнувших с лица Земли много тысяч лет назад.
… - Только между нами, – как бы по секрету продолжил Алик, наклоняясь к Славе. – Мои друзья из Якутии самолично встречали живого мамонта у себя в тайге.
- Ты хочешь сказать…
- Наверняка где-то ещё есть лазейки, – многозначительно произнёс Алик. 
В это время к ним подошёл старик, в сторону мамонтов он даже не посмотрел.
 – Слонов что ли не видели. Славка, айда со мной, – произнёс он вместо приветствия. Алик кивнул, давая понять, что не имеет ничего против. На самом деле проявлялась странная, но вполне объяснимая ситуация, когда коллектив постепенно раскалывался на отдельные самодостаточные части, где у каждого появлялись свои личные знакомые и свои векторы интересов.
– Завтра на планёрку не опаздывай, в это же время, – то ли пошутил, то ли всерьёз бросил через плечо Али, продолжая любоваться лесными великанами.
- Хорошо, что вспомнил про тебя, – как бы между прочим говорил по пути домой старик, идя достаточно быстрым шагом.
- Как тебя по имени отчеству?
Старик мотнул головой и сухо рассмеялся. По отчеству я Савелич. Пётр Савельевич, стало быть. Ты вот спросил, а я едва вспомнил его, отца своего. Да ты меня просто зови, отец, и тебе легко, и мне приятно. Своего-то, я так понимаю, у тебя нет, по глазам догадываюсь, что ты без отца рос, а мне приятно будет.
- Хорошо, отец, – кивнул Слава.
Они пришли на берег, по замедленному течению нетрудно было догадаться, что место было глубоким.
- Поможешь мне. Один не вытяну. На ночь забросил снасть с живцом, не скажу каким, а то стошнит, и гляди ты, клюнул. Сидит, чёртяка.
От сказанного Славе показалось, что с ним разговаривает Архипыч, и что они на берегу Оки, и что в воде не иначе как сом.
- А сомы тут водятся? – на авось спросил Слава, трогая пальцами толстую леску, явно природного происхождения. На вопрос из чего леска, старик коротко бросил – оленьи жилы. В руках у него было небольшое удилище из гибкого и крепкого дерева, но не бамбука, на конце которого имелось разветвление, вроде рогатки, концы её были связаны меж собой, образуя проход для шнура. Внешне всё выглядело довольно примитивно, но надёжно. Удилище имело длину чуть больше двух метров и позволяло маневрировать, когда правая рука держала само удилище, а левая – конец жилки, которую, при возможности, можно было наматывать на два выступающих из древка шипа. В общем, ничего нового.
- Сом ни сом, но чешуя мелкая, всё равно что у змеи, и будь осторожен, может так куснуть, что без пальца останешься. Потихоньку подтягивай, а я за жилу дёргать буду, глушить ему мозги, пока не успокоится. Ну, давай, выбирай по малому, но не отпускай, иначе с расслабухи порвёт, а там крючок дорогущий, мешок руды за него отдал.
Слава не стал выяснять кто ковал крючок и, как требовал старик, стал медленно тянуть на себя жилку, пытаясь наматывать её на штырьки. Мешали частые узлы, но дело потихоньку двигалось.
- Аккуратно, сынок, не спеши, дай ему устать, – наставлял старик, подобно бас гитаристу дёргая пальцем за жилку. – Нам спешить некуда, а ему с крючка есть куда. Гляди, устаёт сукин сын, вон под берег пошёл, сейчас метнётся, слабину не давай. Спина его, гляди, показалась.
В прозрачной воде на глубине около двух метров, а может и больше, Слава увидел чёрную спину странной рыбы, отдалённо напоминающей сома, но длина её была несоразмерной, словно это была змея. Рыба замерла.
- На змееголова похожа, высказал догадку Слава.
- Точнее не скажешь, держи, Славка, слабины не дай. Змееголов, так змееголов. Жаль будет, если уйдёт. Нам её крайне необходимо выловить. Вас же кормить надо, а святым духом только местные питаются. Меня, конечно, не шибко уважают за такое, но уж привыкли за столько лет. Теперь смотри что будем делать…
Старик опустил в воду шест, на конце которого имелась петля. – Твоя задача, когда скажу, ослабить натяг, это когда я приближу петлю к его морде, и он в это время ударит хвостом и метнётся вперёд, в аккурат в мою петлю. Ты главное не дрейфь. А потом он сам затянет удавку, потому как плавники его что шипы, враз ими зацепиться.
Всё произошло так, как предсказал старик. В один из моментов борьбы рыба подошла настолько близко к поверхности, что были видны все её плавники, и даже, рисунок на спине. Она и вправду была похожа на змею. Старик скомандовал – давай, Слава резко опустил конец удилища. В это мгновение петля уже была на морде добычи, рыба ударила хвостом, подняв над поверхностью сноп искристых брызг, но метнулась не вперёд, а в сторону, чего Слава никак не предвидел, жилка мгновенно натянулась как струна и со звоном лопнула. Первые мгновения Слава просто стоял с удочкой в одной руке и концом жилы в другой и глядел в глубину. Старик молчал и смотрел на Славу.
- Так и знал, – сухо произнёс старик, опустив руки. – Узел развязался. Видать, не по Сеньке шапка оказалась. Зря я с петлёй начал мудрить, так бы тянули, глядишь, и одолели бы змееголова твоего. Но зато хоть название будет. Змеиная его голова.
Они молча сели на землю, провожая взглядом струи речной воды.
- Хорошее место, рыба здесь стоит всегда. Сетку бы поставить повдоль течения или вентерь. На Оке-то… Вот времечко было благодатное. Как там сейчас, красиво, поди.
- Особенно вечером, когда солнце садится, тишина над рекой, а на поверхности рыба играет. А вода словно зеркало.
- Хорошо у тебя получается, картиношно. Было дело, ватажчили мы с Андрюхой, промышляли стало быть.
- Почему ты про Алика не говоришь? Он ведь тоже с вами ватажничал.
- Почему, почему… По качану. Не наш он человек. Пошли домой, не знаю, что дочке говорить, она столько сил положила ради этого крючка, а я его…
- Ты сказал, что руды мешок отдал за него. А кто руду плавил, для этого же доменная печь нужна?
- Не сейчас, – сипло отозвался старик, направляясь в сторону жилья. Дома он взялся за растопку печи, для чего внутри уже была заготовлена охапка сухого плавника, принесённого с берега. Для разжигания старик использовал небольшой металлический брусок, которым резко ударял по куску колотого кремния, прижатого плотно к сухому волокну, напоминающему вату. Первые искры пролетели мимо, но после нескольких попыток трут загорелся, и старик ловко сунул его в жерло, где вскоре засветилось нутро печи. Дым напомнил Славе его собственный дом и зимние вечера, когда он сколько угодно времени мог сидеть у печи и любоваться пламенем, слушать как потрескивают дрова и завывает за окном непогода. Было в этом что-то сказочное, и тогда он и подумать не мог, как может выглядеть настоящий сказочный мир. 
… - Огонёк-то ничего, дружно взялся. С пальца, конечно, лучше бы, да идти что-то не хочется. Время дорого. Так хочется простого чая напиться, да с медком, да с пряниками… Ну мы сейчас кипяточек произведём с тобой. Знаешь, как без чайника нагреть воду? Не быстро будет, но нам-то некуда торопится.
- Камнями?
- Неплохо.
- У нас на Амуре так нанайцы делали, пока у них посуда медная не появилась, короб из коры берёзовой, и камни на костре нагреют, и туда.
- Это кто ж такие? Которые в лесу живут? Слыхал по рассказам, там коты большие водятся, название не помню. Вроде рысей.
- Тигры.
- Точно. В здешних лесах такие тоже водились, только с клыками большими, ушли они на юг, давно. Жратвы не стало, так и убрались.
- Ты сказал, что огонь с пальца лучше, почему? В чём разница? И почему такое название у столба – палец, – спросил Слава, протягивая ладони к пламени и пытаясь понять, в чём тут загадка.
- Палец это у тебя на руке, – усмехнулся старик, а это пальц. Когда траву поджигают, что пускают?
- Пал.
- Неплохо, сам догадался. Огонь, что на нём горит, из гардара принесён, считай, что духом даденый. Его зенницей зажигают, стеклом хитро устроенным, через которое свет проходит, и делается это в особое время года. Гаснуть он не должен, пока не принесут новый. Но старый не гасят, а лишь обновляют новыми углями. – Старик вынул из печи головешку и поднёс её к глазам, внимательно рассматривая, от чего лицо его приобрело необычный оттенок. – Гляди, как плоть земная умирает, но тепло отдаёт, им и живёт человек на земле. Теплом, но не только. Огонь лишь видимая сторона, истинный свет не увидеть простым глазом, для этого сердце нужно. – Старик спохватился. – Камни-то, поди, нагрелись? Или пусть ещё, чтобы сразу, наверняка. Пусть ещё. Для заварки-то у нас с тобой трава имеется, Лана у меня знаток трав, она с ними разговаривать умеет, слышит их голос, и когда позволение от них идёт, собирает. Подарил же бог на старости лет дочурку. Когда-то я с ней нянчился, а теперь она со мной. – Старик долго смотрел на пламя, в отсветах которого морщинистое лицо постоянно менялось, словно разговаривало с пламенем. – Ты про железо хотел узнать… Ну так слухай. Далеко отсюда, дней пять пути на оленях, начинаются горы, не сказать что великие, но заметные. В них живёт племя каменных людей. Не всякий туда ходит.
- Ты сказал каменных? – перебил Слава.
- Не прерывай. Ты ещё многого не знаешь о здешней земле, а она необычная. Сказки если рассказывали тебе в детстве, так в них много похожего.
- Прости, отец, перебью. Ты сказал про сказки, а я вспомнил, у нанайцев…
- Это те, что на Амуре? А ты как там оказался? Родом с тех мест? Ты же, вроде, Владимирский.
- Вырос там.
- Ну и… Чего у них, у нанайцев, особенного?
- У них есть сказка, где молодой охотник забрёл в место, где жил каменный человек, великан, и если кто из охотников забредал к нему и не отгадывал его загадок, то этот великан превращал того в камень.
- Гляди ка… Выходит, что тамошний народ сохранил старую историю. Ну, сказку ты мне эту потом расскажешь поподробнее, а пока продолжу, да не перебивай, а то забуду чего, хотя как забудешь. – Старик подложил в огонь ещё хвороста, а перед устьем на загнётке установил вчерашний кристалл, отчего на стенах заиграли красные замысловатые фигурки. – Племя это очень старое, ещё до пожара, когда все существа были под стать великанам, и вот эти люди с того времени смогли сохраниться, и живут обособленно в тех горах, потому что там из самой глубины расплавленная горная порода поднимается, и она этих людей согревает, не даёт уснуть навсегда. А будешь идти мимо них, то и не подумаешь, что они живые. И они могут не заметить тебя, потому что в полудрёме их жизнь от температуры зависит. Если жарко, то они просыпаются и меж собой начинают игру, звук от них на многие вёрсты может разноситься, но он особый, ты его можешь и не услышать.
- Ультразвук?
- Не знаю о каком ты звуке говоришь, но он ещё может камни разрушать на расстоянии. У этих людей вместо лёгких что-то вроде домны, и когда они вдыхают в себя воздух, то там он нагревается до такой температуры, что может плавить метал. Они самые древние на земле кузнецы, и когда-то они научили людей своему делу. Здесь у нас этим никто не занимается, потому что условия нужны, уголь особый, его здесь горючим камнем называют. Но в гардарах мастера есть, и уголь туда привозят издалека, и трудятся они днём и ночью, потому что потребность в орудиях очень сильная. Если в гардарах кузни топить нечем, то мы вынуждены идти к этим каменным людям, просим их изготовить нужный инструмент, который необходимо в быту. Но идти к ним очень опасно, и не всякий может с ними заговорить. Мы для них что мотыльки, сгореть можем от одного дыхания. Не с пустыми руками идём, а несём рудный камень. Его тоже добыть непросто, он глубоко под землёй, куда ведут длинные ходы, но людям туда лучше не спускаться, возврата не будет.
Старик прервал свой рассказ и, поддев один из нагретых камней специальной рогулькой, ловко окунул его в туесок с водой. Всё вокруг заволокло паром, а когда пар исчез, в горшке уже бурлила вода.
 – Вот и славно, одного камня хватило. – Хозяин кинул щепотку зелёного порошка, отчего по дому разнесло смолянистым хвойным запахом. В памяти у Славы тут же возник образ таёжного зимовья среди сопок и белого снега. Воспоминания казались чем-то очень далёким, в то же время вызывая приятное чувство близости к прошлому.
… - Погоди, сейчас дочку позову. – Старик кинул в печь несколько тонких щепочек и стал их раздувать, при этом никаких заклинаний он не произносил, он просто смотрел на пламя.
- Что ты делаешь, ты колдуешь? – растерянно спросил Слава, несколько отодвинувшись от огня. – Ты сказал, что собираешься звать Лану. 
- Когда я разжигал огонь, то обратил свой взор в сердце...
- Серёдку.
- Ну вот, тебе и объяснять ничего не надо. Сам понял. 
- Ничего я не понял, это я от Архипыча услышал.
- У них все колдуны, его бабка учила, а меня жизнь среди этих людей, а для них это главный струмент. Где бы не был кто-то из них, с помощью сердца он может быть услышан. Если уметь смотреть на огонь, то он отзывается на твои сокровенные мысли, сейчас он помог очистить голову и коснуться источника сердца Ланы, и передать ей свой зов. Ты тоже сможешь когда-нибудь.
- Почему ты сына не зовёшь?
Старик качнул головой.
- Не могу я его по таким мелочам отрывать, хоть и сидим мы с тобой сердечно. Он муж зрелый и шибко занятой, ты сам видел вчера, какими он делами ворочает. Нынче ушёл он вверх по реке, новый лес для строительства выбирать, а это дело не простое, лес не всякому позволит себя брать. Это не как у нас, когда воютинцы рубили что хотели и когда хотели. Этот лес живой. А ты кружки-то бери, на полочке они, там и туесок с мёдом.
- Откуда у вас мёд?
 - Так пчёлы… Без них ни одна природа существовать не способна. Дикая пчела повсюду, где растения живут.
- Как же вы его смогли добыть? Нужно специальное оборудование, улики, сетка…
- Если договориться, то сетка не нужна, да и улья им в природе ни к чему, они в дуплах живут. Ты лучше отведай. Что скажешь? Отличается от вашего? Прошлогодний, а в эту лету ещё не собирал, всё некогда.
Слава обмакнул деревянную ложку в густой мёд и потянул: мёд был очень густым, словно жидкое стекло. Ему показалось, что вкуснее мёда он ещё не ел: мёд был и сладким, и горьким одновременно, и особый привкус добавляли чешуйки сосновых шишек, плавающие среди янтарной массы. 
- А другие собирают мёд? – спросил Слава, вылавливая одну из шишек, размер которой был не больше напёрстка.
- С недавних времён многие.
- Ты так сказал странно. Что произошло недавно?
- Свет поменялся, объяснить не смогу, свидетелем не был. Что-то изменяется и в людях. Когда-то всё общим было, а теперь делить стали, до споров не дошло, но такие времена не за горами. Думаю, что кто-то поток света перенаправил и хочет закрыть наше сознание от него.
- Но для чего? Кому это надо?
- Кому это надо, не скажу, потому что не знаю, а вот для чего – догадываюсь, но про это тоже промолчу, уж извини, не сердечный разговор получится. Да и зачем тебе о таком знать, ты здесь ненадолго. А увлечение мёдом в людях не случайно, он же сладкий на вкус, даже слишком. Как уже сказал, кто-то свет отворачивает от нас, мутит среду, в которой мы живём. А когда мёд поешь, сердце как-то добреет. Его же с растений берут, а оно чем питается… Светом. Выходит, что прямого пути скоро не будет, и человек будет искать окольные, так подсказывает моё сердце.
Неожиданно появилась Лана, её голубые глаза словно светились в полумраке дома.
- Не серчай, дочка, что оторвал от дел. Решили мы с гостем дорогим погреться у огня, вышло само собой, ну и про тебя подумал. Вот бы и Ланочка к нам присоединилась, чайком побаловаться, удовольствие разделить.
- Ты потерял крючок, – отчеканила Лана.
- Было дело, – опустив голову произнёс старик. – Рыба попалась не по зубам. Теперь мы без главного средства добычи.
- А про каменных людей зачем рассказал?
  Старик пожал плечами, показывая свою старческую беспомощность:
- Чего тут таить, когда собеседник такой любознательный. Ему же всё интересно про наш мир, вернётся к своим, будет из чего сказку складывать. Полакомись, дочка.
- Мама говорит, что от мёда зубы к старости болеть будут.
- Это я ей наплёл когда-то, – рассмеялся старик, ладонью смахивая слёзы, – это там, откуда Славка пришёл, от всего сладкого зубы болят, и то не у всякого. Чай с твоим любимым мёдом, на смолянках. Гляди, остывает.
Девушка широко улыбнулась, приняла из рук отца наполненную кружку и втянула носом исходящий от неё аромат. Потом неспешно сделала несколько глотков, после чего поставила кружку на стол и накрыла ладонями. Глаза её закрылись, а губы шевелились в едва заметной улыбке, произнося какие-то слова. – Вот бы мама сейчас появилась, как бы хорошо стало, – тихо произнесла Лана. Воцарилась тишина, и в ней Слава почувствовал, что это не простое молчание, а ожидание, и так продолжалось около минуты. И вдруг произошло нечто необычное – пламя в печи ярко вспыхнуло, а затем едва не погасло от сильного движения воздуха, после чего словно из ниоткуда появилась женщина, точнее вошла, высокая, одетая в белое и длинное полотняное платье. Талия её была перетянута красной тонкой лентой, голову украшал очень изящный обруч из красноватого металла. Разлёт бровей казался неестественным, две тяжёлые пшеничные косы спускались почти до самых колен. Это была красавица, каких Слава не видел даже в кино, она была необычайно естественной, настоящей. Слава вспомнил сказочный образ Василисы прекрасной и даже привстал в изумлении. Он перевёл взгляд на Лану и обомлел: они были похожи как две капли воды, с той лишь разницей, что лицо гостьи выглядело более очерченным и немного бледным. Она мягко улыбнулась, глядя на Славу, а затем перевела взгляд на Лану. Та воскликнула и припала к ногам. Женщина протянула одну руку к старику, дотрагиваясь до его щеки ладонью, другую положила на голову Ланы. Слава никогда не видел ничего подобного при встрече людей.
- Дана, – произнёс старик, обхватив ладонями её руку. – Как ты нас услышала? Я ведь даже не подумал о тебе, не хотел отрывать от твоих забот.
- Я услышала Лану и не смогла не отозваться на её зов. Не переживай, дорогой мой супруг, заботы никогда не заканчиваются. – Она снова перевела взгляд на Славу и подошла настолько близко, что он увидел радужки её голубых глаз, они были совершенно чистыми, без пятен, по которым можно было бы определить недуг. Женщина едва заметно улыбнулась, тонкие брови её слега взметнулись, выдавая удивление.
- Я знаю, из какой земли ты пришёл.
- Вы прочитали мои мысли?
- Людей из вашего мира они переполняют.
- Но что в этом плохого? – слегка пожимая плечами, спросил Слава, в то же время понимая, что именно имела в виду гостья, точнее хозяйка.
- Они не дают твоей душе радоваться тому, что она видит.
Слава задумался.
- Прости, но когда видишь чью-то боль, то не до радости.
- У вас много несправедливости. Я тебя понимаю. Разреши мне заглянуть в ваш мир немного глубже, чем это позволяют твои глаза, – голос Даны слегка дрогнул, она опустила ладонь на его лоб, воцарилась тишина. Брови её слегка изогнулись, выражая сначала удивление, а затем боль. После продолжительной паузы она заговорила: - Ваш мир живёт самообманом, в него вас втянули очень давно. Всё, к чему стремится ваш мир, закрывает ваше сердце и туманит разум. Вы пребываете в грёзах о счастливом будущем и не цените того, что есть.
- Что же делать?
- Не опускать руки, худшее, что может тебя ожидать, это пресыщение. Поэтому ты держишь свой желудок пустым. Но твоя беда в том, что ты оголил своё сердце. Здесь ему ничего не грозит, но у себя дома ты очень уязвим. Я рада, что ты пришёл к нам, это не простой случай.
- Меня привёл дух?
- Нет, тебя привела твоя любознательная душа. Для духа ты пока ещё незаметен, но ты поэтому и здесь, чтобы он тебя увидел. – Дана снова пристально посмотрела на Славу и улыбнулась. – Тебя что-то волнует, спрашивай.
- Как вы оказались здесь? Это похоже на волшебство.
- Не ищи объяснения моему появлению. В вашем мире волшебству нет места, как и истинным желаниям души, но для нас это естественное состояние сердечной чары.
- Откуда вы появились? Где это место? Почему вы не там, где ваши близкие? Я заметил, как Лана обрадовалась вашему появлению.  Почему вы не со своим мужем? Он ведь тоже скучает без вас.
- Тебя взволновало, почему меня нет здесь, с моей семьёй. Это хорошо, что твоё сердце слышит боль другого человека, но ты не знаешь наших устоев. Они таковы, что когда дети становятся взрослыми и вынуждены обустраивать свой кров, родители берут на себя заботу о их детях и передают им свою житейскую мудрость. Когда бы ты пожил среди нас, то увидел, что у нас нет чужих детей, любой ребёнок может прийти сюда, чтобы напиться молока или починить игрушку, или услышать сказку, а затем уснуть до утра, и все будут об этом знать, и никто не будет ревновать, как это принято в вашем мире. Ты спросил, почему я не со своей семьёй… У нашего первуна своя семья, и в ней наше продолжение, наши внуки. Мне приходится ими заниматься, чтобы они пошли по стопам своих родителей.
- Вы няньчитесь с внуками?
Дана рассмеялась: - можно и так сказать. Воспитываю в них чувства, с которыми они будут продолжать нашу стезю.
- В наших семьях есть правила, – перебила Лана. – Когда супружеская пара начинает самостоятельно жить, то со стороны жениха в неё входит отец или мать, а со стороны жены её бабуня или дедуня. И когда рождается три ребёнка, то получается семь человек.
- Вот почему семья? Выходит, и у нас была такая же традиция. – Слава даже просиял, но тут же задумался. - Но тогда кто-то остаётся один.
- Один никто не останется, – заверила Дана. – Если я буду рядом с нашим сыном, то мой дорогой супруг найдёт себе дело в семье Ланы и ему будет помогать кто-то из родителей будущего жениха. Наши кущи и селища на расстоянии двух дней пути, и при необходимости мы легко можем гостить друг у друга. Внуки этого всегда ждут с нетерпением. Когда в семье рождается три ребёнка, то всем родителям есть место и занятие, это проверено временем.
- И сейчас вы были у своих внуков?
- Нет, дорогой гость, к сожалению, внуков я вижу не так часто, как хотелось бы. Меня призвал аргаим, и то, что я сейчас среди вас, для меня большой праздник.
- Простите меня за глупый вопрос, – Слава виновато опустил голову, – вы сказали аргаим. Что это за место? Это город огня?
- Не извиняйся, твоё любопытство оправдано. Аргаим не просто город, где живут люди. Тот, кто приходит туда, способен слышать голос духа, прозревать будущее.
- Зачем знать о будущем? Мне кажется, что человек не должен знать своей судьбы, ведь жизнь станет не интересной. Разве нет?
- В твоих словах лишь часть истины, – присаживаясь к столу, произнесла Дана. – Предлагаю вторую часть оставить невысказанной, пусть это будет основой твоего поиска. А мне сейчас хочется поговорить с Ланой. Но ты нисколько не помешаешь нашему разговору. – Она повернулась к Лане и старику, взяла в руки их ладони и некоторое время молча смотрела в пустоту, затем тихо заговорила.
… – Я не спроста пришла к вам, и хорошо, что ты, доченька, позвала меня. – Наш гость тоже не случайно оказался среди нас. Он позволил мне заглянуть в его мир и утвердиться в том, что давно волновало меня, что может ожидать нас в скором времени. Мы и вправду не можем знать будущего, но уметь замечать его проявления мы обязаны. Когда разрастаются наши кущи и расходятся по земле новые рода, то уносят с собой часть нашего знания о свете, который всё ещё живёт в нас. Но в это же время чужие рода проникают в наши земли, и мы не можем остановить их. Когда они видят в нас силу, то принимают наши традиции и устои. К сожалению, в этом великом обмене мы больше теряем, наша кровь незаметно размывается, наши мысли наводняются чужими словами, но таковы условия нисхождения света в этот мир, ведь и нам когда-то были дарованы знания о нём.
- Но, мама, разве мы не обладаем силой? Каждый из наших воев способен лишить воли, и даже жизни десятки тёмных.
- Ты, Лана, говоришь о ратной доблести нашего воинства, она и вправду не знает равных. Недруги её боятся и всегда ищут слабые места в нашей защите. Но есть и другая сила, она в том, как мы справляемся с нуждой и невзгодами, эта сила не вызывает страха, а лишь желание к сотрудничеству. Люди с полуденных земель хотят с нами торговать, обмениваться товарами, а мы обладаем тем, что им пока недоступно. Наши мирные орудия вынуждают их склонять головы. Но нам не нужна их покорность, куда важнее уважение и любовь.
- Ты говоришь о железе?
- Да, дочка. Наш отец и наш гость могут много рассказать о том, каким незаменимым в их мире является железо. Придёт время, когда и мы без него не сможем продолжать свою жизнь. Мы не одни на этой земле, и быть открытыми, как в былые времена, мы уже не можем, наши кущи нуждаются в защите. Но железо нам необходимо не только для ратного оружия. Без него не возвести новых зажелей, любое новое дело потребует железных приспособлений, и с этим мы не должны спорить.
- Да, мама, я тоже вижу преимущество железа, особенно в ратном деле, но сколько сил и времени требуется, чтобы рудный камень превратился в твёрдое железо.
- На чаше весов наше будущее, поэтому боги и открыли нашим предкам секрет железной руды.
- Ты хочешь, чтобы мы пошли к красным горам? А как же болота?
- Запасы болотной руды не вечны, и они всегда рядом, поэтому их надо брать понемногу.
- Значит, в этот раз нам собираться к красным горам?
- Верно, доча, время очень благоприятно для обмена. Ты ведь знаешь, что для подземных жителей имеет наибольшую цену. 
- Семена друидов.
- Верно. Но они не будут долго висеть на ветках и скоро упадут, и тогда потеряют всякий смысл для нашего дела. Собери достойных воев, и пусть они будут из одной братины, ты знаешь, о ком я говорю. Их как раз десять, и в них жива наполнена светом так, что и олени смогут долго обходиться без пищи. Путь не близкий, и если животные будут привязаны к подножному корму, то ваш поход может затянуться.
- Но мы можем собрать и большее число оленей. Разве нет?
- Нет, Лана. Если животных будет слишком много, то вереница растянется и утратит быстроту движения и может стать уязвимой.
- Что-то случилось, мама?
- Эта лета была неблагоприятной в полуденных землях, засуха привела к нашим окраинам немало гостей, поэтому в дороге надо быть очень осторожными. Выходите через день и не берите с собой псов, друидам это не по нраву. А если они вас не примут, то вам не с чем будет идти к белоглазым людям. А теперь я вас оставлю, проводи меня, отец, я хочу немного побыть с тобой.
Дана низко поклонилась и вышла, вызвав в Славе целую гамму противоречивых чувств. Полог за ними закрылся, и Слава остался один с Ланой, та смотрела на пламя.
- Что ты делаешь?
- Разговариваю с братом. Хочу, чтобы он знал о нашем предстоящем походе. 
- Но скажи, как огонь помогает тебе разговаривать с ним?
- Огонь помогает мне не отвлекаться, я создаю луч, он отражается и находит брата.   
- Мне такого не понять, извини. Всё хотел спросить… Как вы называете свои жилища? У меня в голове, по крайней мере, три названия.
- Я знаю, что у вас жилище зовётся дом, – улыбнулась Лана. – И вы его делаете из стволов деревьев. Это очень трудоёмко.
- Но зато надёжно, ведь у нас холодные зимы. Дома мы ещё называем избами, но можно и хата, а у других народов юрта, это где степи, или яранга, если на севере, а ещё вигвам, чум. Ах да, ещё дворец.
- Ваши люди, наверное, очень изобретательны? Столько названий одного жилища…
- Что есть, то есть, мы и сами очень разные, одни живут среди снегов, другие в пустынях, мой дом почти среди леса.
- Наши жилища мы зовём урасами. Вот эту собрал мой брат, он её придумал.
- Твой брат… Откуда в нём такие знания? Я видел, как он ведёт работу, у нас на такое никто не способен.
- У него с детства тяга к строительству.
- Ты сказала про луч, с помощью которого ты разговаривала с братом, от чего он отражается? Там есть какое-то зеркало?
- Нет, там есть наши общие сути, они помогают нам находить друг друга, мы все их продолжение в этом мире, и мы с ними связаны.
- Я ни от кого не слышал об этом. – Слава задумался и после долгой паузы снова спросил: - Почему ты до сих пор не замужем? Разве ваши сути не могут оказывать помощь в поиске будущего мужа? Или ты ещё не в том возрасте?
- Мой возраст уже подошёл, чтобы выйти на стель, – нисколько не смутившись, произнесла Лана. – Такие решения принимаются не нами. Есть люди, которые выбирают из невесть будущих супругов. Они видят цвет нашего кокона, в котором мы живём, а ещё читают по радужке глаза и характеру волос. Когда вопрос трудный, они собираются вместе и сообща принимают решение. Они появляются в селении раз в пять лет. Их везде с нетерпением ждут. Но мне кажется, что я не совсем готова, и в нашей куще нет пара, который бы соответствовал моему цвету.
- Что значит цвет? И про какой кокон ты говоришь? Может быть, ты имеешь в виду ауру? – воскликнул Слава привставая.
Лана взяла Славину ладонь:
- Вы называете это аурой. Она у каждого имеет свой цвет и свою силу воздействия. Если два сияния не соединяются в чистый цвет, то будущий ребёнок понесёт эту грязь по жизни, и о таком будущем никто из нас не мечтает. Все, кто тебя здесь окружают, хорошо знают об этом и не позволят навредить своим будущим детям.
- Неужели вокруг нет человека с близким к твоему цвету ауры?
Девушка села напротив Славы, перед этим немного приоткрыв полог, и стала внимательно смотреть как бы сквозь него. Через мгновение глаза её вспыхнули, а щёки слегка покраснели.
- Твоя аура близка, но здесь это уже не имеет значения. 
- Почему? Что такого я успел натворить у вас?
Лана ненадолго задержала взгляд на макушке Славы, а затем произнесла то, к чему он был совершенно не готов.
- Твоя вторая половина. Твоя жена, она живёт в тебе, в твоей крови, в каждой твоей частичке, даже в мыслях. Для будущего ребёнка от другой женщины это будет невыносимым бременем. Ты не пар. Не только ты для неё должен быть первым, но и она для тебя. Таково условие, чтобы искра раскрыла себя этому свету. Ты не часть нашего мира, ты гость, который появился здесь случайно, и скоро уйдёшь обратно в свою мерность.
- Кто-то сказал, что случайностей в жизни не бывает, – едва выдавил из себя Слава, чувствуя, как слова девушки расшатывают его представления о собственной значимости. Но более всего его удивила прямолинейная открытость, едва ли не наивная, с которой она произносила эти слова.  – Хорошо, извини, я понял тебя. Тогда скажи, что такое пар?
- Пар – это невесть со стороны жениха.
- Не понял… Ты хотела сказать невеста? Женима –это жених, я правильно понял?
- Невесть это тот, кто не знает свою будущую вторую половину. Неизвестный жених, так тебе будет понятнее.
- Невеста – это неизвестная? – воскликнул Слава. – Никогда бы не догадался, что всё так просто. Весть, веста, невеста, неизвестная. Значит, до самой свадьбы вы не знаете, кто ваша вторая половина, ну, или пара. Но почему пара. Ведь пара это два.
- Пар это чистый, у тебя в голове есть несколько похожих слов.
- Целомудренный?
- Да, именно так, до кострища, где происходит соединение пары, должна соблюдаться чистота с обеих сторон.
Слава вдруг увидел лицо своей молодой матери и вспомнил её слова. Тогда рядом не было брата и почему-то зашёл разговор об отце, которого Слава никогда не видел, и она сказала: – твой отец был особенным, никогда не думай о нём плохо, такие встречаются только один раз в жизни, он был первым моим мужчиной.
Воспоминания о матери вытянули из глубины души целый букет чувств, связанных с тем временем, когда он познакомился с Ириной, впервые увидев её в доме своего знакомого. Она сидела напротив, мужики пили самогон, а Слава, совершенно непьющий, тупо смотрел на свои натруженные за день руки и вдруг увидел глаза, почти чёрные, и брови, разлёт которых казался неестественным для русского лица. На мгновение ему стало страшно от мысли, что эта девушка может быть замужем, что в деревенской глуши было бы нормальным явлением, даже обязательным. Но по каким-то признакам он почувствовал, что перед ним чистая и неиспорченная душа, и сейчас, когда он вспомнил этот случай, до него дошло, что с ним впервые на связь вышел дух. Потому что никогда такого чувства он уже не испытывал. Потом произошло странное – когда он перевёл взгляд на Лану, то едва не вскрикнул, потому что перед собой увидел жену, её тёмные волосы, и её фигуру. Наваждение длилось несколько секунд, словно перед ним открылось окно в другой мир, потом сработал испуг, и всё исчезло. Снова появилась Лана, и она слегка улыбалась.
- Твоя жена красавица и ты её очень любишь, – неожиданно произнесла Лана. Слава был ошарашен услышанным.
- Как ты это сделала? Я ведь только что видел её вместо тебя. 
Девушка пожала плечами, словно извиняясь, и улыбнулась.
- Твои чувства помогли мне увидеть её.
- Но ты же превратилась в неё! Зачем ты это сделала?
- Прости, если сделала тебе больно, но твоя душа этого очень хотела.
Слава долго сидел в молчании, понимая, что их диалог исчерпался, и вдруг произнёс:
- Я должен идти с вами. Надеюсь, в этом желании я не нарушу ваших строгих законов.
- Я уже догадалась о твоём желании и ждала, когда ты его произнесёшь. Нет, не нарушит, но сначала скажи, что тебя толкает идти с нами?
Слава задумался. Перед ним не стояло выбора, это было его собственным желанием, но что его рождало, об этом он подумать не успел. Может быть любопытство и желание узнать неизвестное пространство, которое окружало его, или уязвлённое честолюбие, а может та симпатия, которую он начал испытывать к девушке. 
- Ты сказала, что я не часть вашего мира, и я хочу доказать обратное. И буду очень жалеть, если не воспользуюсь таким случаем. 
- Значит, тебя толкает дух, – произнесла задумчиво Лана и поднялась. – Ладно, пусть будет так, но твоё тело… Оно совсем не готово, ты о нём не подумал? Похоже, что дух толкает тебя на испытание, к которому ты совсем не готов.
- У меня есть опыт, ты не знаешь наших коней, я всё детство провёл с ними, а после ещё и охотился в тайге. Они ничем не уступают вашим оленям.
- Расскажи мне об этих животных? – Лана снова взяла его ладонь и некоторое время молчала, обратив взгляд в пустоту, а затем кивнула. – Я видела таких животных в жарких равнинах, они очень свободолюбивы и никого не подпускают к себе. Тамошние люди их называют кулана. Неужели они сами пришли к вам?
- Вообще-то, я не знаю, это было очень давно. Наверное, когда они были дикими, их ловили и постепенно приручали.
- Против их воли?
- Так устроен человек. Может в древности были времена, когда люди и животные могли понимать друг друга, как у вас.
Не отпуская ладони, Лана надолго ушла в себя, словно считывала всю историю приручения животных.
- Наверное, ты не случайно пришёл к нам, как и мой отец когда-то. Будь по-твоему, – произнесла она после долгого молчания. – Мне не хочется об этом говорить…  У нас за женщиной последнее слово, и ты первый мужчина, с кем мне приходится согласиться. Ты должен знать, что идти придётся несколько дней без отдыха и без еды. Мы к этому приучены с детства, а ты нет.
- Не волнуйся, я кое-что придумал. – Слава уже привычно взял ладонь девушки и мысленно представил внешний вид казачьего седла. Лана словно прислушивалась, про себя кивала головой, а потом улыбнулась:
- Это очень интересно. Отец однажды предложил такое устройство, но его никто не поддержал, наши люди с трудом принимают новое. Если ты твёрдо решил идти с нами, то перед тобой ещё одна задача, найти оленя. Я не знаю, кто может согласиться нести тебя, заставить оленя против его воли невозможно.
Они вышли из урасы и направились в сторону тенистого берега, где по грудь в воде стояло несколько оленей, кто-то из них бродил среди трав на другом берегу, подставив морду степному ветру.
- Айгара! – звонко произнесла Лана, и почти в ту же секунду все олени повернули к ней головы, словно клич касался каждого из них, однако в движение пришёл лишь один олень, это была та самая безрогая оленуха, которую Слава успел запомнить по более светлому окрасу. Через несколько секунд она стояла перед хозяйкой, хотя, как утверждала Лана, олени имели иной статус, и были свободны.  Она потрепала оленуху за ухом, а затем по-настоящему, как с человеком, стала с ней о чём-то говорить, словно олень мог её понимать. Для Славы это показалось настолько необычным, что он рассмеялся. Оленуха несколько раз порывалась с места, но Лана всякий раз удерживала её, словно непоседливого ребёнка, продолжая что-то говорить. Наконец-то она отпустила Айгару, и та умчалась как ужаленная и стала бегать среди собратьев, вовлекая их в общий танец, напоминающий водоворот. Вскоре олени пришли в прежнее состояние покоя, при этом Айгара смещалась среди сородичей, и для Славы это означало лишь одно – с поручением Ланы она не справилась, если, конечно, всё, что он увидел, воспринимать на полном серьёзе. Придя к выводу, что с оленем ему не повезло, а значит и с походом к красным горам, Слава молча кивнул девушке и, ничего не сказав, побрёл к юрте старика.
Дома никого не оказалось. До Славы вдруг дошло, что здесь у всех есть дело. Он попробовал поискать своих друзей и даже зашёл в их временное жилище, но и в этом потерпел неудачу: ни Али, ни профессора, ни американца там не оказалось, словно они разом куда-то уехали. Как выяснилось позже, они ушли с пастухами на поиски пропавшей части стада и вернулись только на закате. В этом нелепом положении он снова вернулся на берег и стал наблюдать за оленями, хотя в их поведении ничего не изменилось. Так он просидел около часа и уже собрался уходить, как произошло нечто необычное и даже, поразительное, потому что все олени, как один, резко вздрогнули и обернулись в одну сторону, туда, где возвышался молодой лес и откуда доносился резкий громогласный рёв. Звук был отрывистым и настолько пронзительным, что с верхушек деревьев поднялись птицы. В этот момент послышался хруст верховых веток и из чащи вырвалась грациозная фигура оленя. Цвет его был бело-золотистый, голову зверя украшали необычайно большие рога, он шагом приблизился к реке, периодически наполняя пространство своим прерывистым резким рёвом, словно всё происходило во время брачного периода. Олень подошёл к берегу и уставился на Славу. Тот стоял заворожённый картиной, совершенно не понимая, что происходит. Олень зашёл в воду и в два прыжка преодолел течение и глубину, оказавшись рядом. Слава растерянно обернулся: в этот момент на него смотрели все жители селения. 
- Дуборог! – закричали мальчишки, до этого игравшие в метание кольца на рога, прикрученные к столбу. Славу удивило даже не имя, которое как нельзя кстати соответствовало оленю, а то, что он прекрасно понял смысл произнесённого слова, словно оно прозвучало на русском языке. Откуда-то появилась Лана, глаза её горели от восторга.
- Он услышал твоё желание. Ты должен подойти к нему и произнести громко его имя.
- Разве он не из ваших? Он что, не прирученный? – недоумевая спросил Слава, с волнением оглядывая великана. Тот стоял не шелохнувшись, высоко подняв голову,  но в то же время готовый сорваться с места и исчезнуть. Слава сначала неуверенно, а затем в полный голос произнёс имя, названное мальчуганом, и тут же услышал за спиной десятки голосов:
- Дуборог, Дуборог! – Мальчишки побежали по берегу, разнося весть, а олень спокойно подошёл к Славе и прикоснулся губами к его щеке и даже, немного прикусил бороду, словно играя. Слава погладил оленя за ушами, и тот немного отстранился, после чего начал грациозно совершать круги, словно показывая себя во всей своей красе.
- Я вижу, как он бежит среди волков и раскидывает их во все стороны, – закричал Слава, обращаясь к Лане. – Я не знаю как, но у меня перед глазами словно живая картина, кино. Он сразился с лохматым носорогом! Нет, правда, я вижу его как тебя.
- Это он рассказывает тебе о своих подвигах, – пояснила Лана, не скрывая восторга.
- Но почему он меня выбрал? И как он узнал?
- У оленей друг с другом связь, так же как и у нас. Помнишь, я тебе рассказывала про луч. Айгара нашла его, и он явился на её зов. Теперь всё зависит от тебя. Возьми это, – Лана протянула незаметно небольшой мешочек. – Они лакомки, но не думай, что соль заменит твою искренность. Только не давай много и держи при себе.
Слава высыпал на ладонь несколько крупиц и, как советовала Лана, протянул её оленю: – Ай ты умница, ай ты красавец, – нахваливал оленя Слава, словно это была покладистая охотничья лошадка. – Олень слизал с ладони соль, а затем, неожиданно подломив колени, улёгся перед Славой, явно предлагая ему забраться на спину, а по-другому на этого великана влезть было невозможно. Едва сдерживая волнение, Слава положил ладони на спину, потрогал один из отростков рогов, а затем, не выпуская его из рук, осторожно влез на спину. Олень молниеносно поднялся. Все, кто находился рядом, разом закричали, словно это было представление, а затем кто-то шлёпнул оленя по задней ляжке. Олень оторвался от земли и в два прыжка преодолел реку, а затем стрелой помчался вдоль берега, разметая копытами воду. Сердце Славы едва не выпрыгивало от восторга, в ушах свистел ветер, а олень продолжал нестись в сторону темнеющего полуночного пространства, заставляя седока волноваться всё больше и больше. Слава понял, что никакое слово или крик не остановят оленя и не заставят поменять направления, как будто животным управляли не его собственные силы, а те самые духи, о которых рассказывал Архипыч. Идея пришла сама собой – он стал мысленно разворачивать оленя по большой дуге, и тот, на удивление, послушался и вскоре уже снова стоял на берегу, но на этот раз перешёл поток спокойным шагом, остановившись там, где и начал свой бег. 
- Что теперь? – спросил Слава, не решаясь слезать с оленя и едва приходя в себя от дикого бега.
- Когда окажешься на земле, скажи ему, что он свободен как ветер и обязательно погладь его между глаз. Уши лучше не трогай, ему не понравилось, когда ты их трепал. Вы ещё не так сблизились, чтобы он доверил тебе свои уши.   
-  Но как я смогу поймать его потом? Как он придёт?
- Его не надо ловить, он сам примчится, если ты произнесёшь его имя сердцем. Сделай это сейчас, когда он соберётся уходить.
Слава медленно сполз на землю и, как сказала Лана, погладил оленя между глаз, можно сказать по переносице, а затем тихо на ухо прошептал: - ты свободен.
Олень сделал несколько шагов и застыл, словно в недоумении, и чего-то ожидая.
- Дуборог, – произнёс Слава, вовлекая в звук область грудной клетки и мембраны, под которой пряталось сердце. Олень замер, а затем вернулся и опустил голову, словно выпрашивая лакомства. Слава так и сделал, при этом чувствуя в глубине души стыд за то, что так легко может манипулировать волей животного. Затем он снова произнёс – ты свободен, добавив – как ветер, и этого было достаточно, чтобы олень сорвался с места и исчез в темноте.
Когда Слава вернулся к старику, тот определённо ждал его, сидя у полураскрытого полога, и держал в руке полоску длинной тесьмы ярко красного цвета.
- Это тебе вместо пояса, негоже ходить среди людей не подпоясанным. Специально сделал длинным, в два раза обернёшь. Оленя привязать, да мало ли что, они смирные, когда им шею повязывают поясом, запах друга слышат, – с теплотой в голосе произнёс старик.
Взяв в руки пояс, Слава стал внимательно рассматривать плетение. Множество нитей представляли сложный узор и одновременно тугую и крепкую вязку. Порвать такой ремень руками, наверное, не смог бы никто. Слава догадался, что ремень был сделан специально для него, на что старик наверняка потратил целый день, из-за чего в его душе возникло чувство благодарности и вины за то, что отплатить за такой подарок ему было нечем. Он обхватил ладони старика двумя руками и некоторое время держал их в замке. Говорить что-либо не имело смысла.
Из урасы доносился запах чего-то вкусного. Во время еды он рассказал о произошедшим. Старик с волнением слушал, лишь изредка позволяя себе короткое восклицание типа – ишь ты или ну да. Уже после того, как Слава закончил своё повествование, он тихо заговорил:
- Вот что тебе скажу по секрету, сынок. С тобой заговорил дух, не скажу, что высокого ранга, но и не малого. Но сам он не стал бы потакать твоим слезам и мольбам, ведь ты же поплакал малёха перед этим. Верно?
- Верно, – к стыду согласился Слава, вспоминая, как горевал в одиночестве. – Но почему-то он заметил меня.
- Почему-то заметил, – кивнул старик. В его улыбке таилась какая-то догадка, о чём Слава побоялся спросить, словно это была его синяя птица удачи, которую легко спугнуть. Он спросил, откуда людям известно имя этого оленя, на что старик многозначно помолчал, а потом столь же загадочно произнёс: - Это существо особенное, не просто животное. Сказывают, что Дуборог способен исчезать и появляться, где помощь его необходима. По мне, это преувеличение, но ведь и у нас в сказках такой волшебный олень присутствует, златорогий. Помнишь, я тебе говорил о каменных людях… Так вот, олень с тех самых времён, и, по мне, это сам дух во плоти, и ни одна тварь не сравнится с ним по силе и отваге. Так что, Славка, считай, что оставил ты после себя память, если, конечно, олень не уйдёт с тобой, но это вряд ли. Ему наш с тобой мир хуже тюрьмы. 
Про оленя с золотыми рогами Слава неплохо знал по киносказке, которую смотрел в далёком детстве, и когда повзрослел, полагал, что это вымысел кинорежиссёра. Но оказалось, что всё намного сложнее и интереснее.
- Помоги мне придумать седло, – попросил Слава. Тема мифического оленя была исчерпана и надо было думать о дне грядущем. 
- А чего его придумывать… Оно давно придумано, – усмехнулся старик и полез на печку, стянув с неё несколько на первый взгляд непонятных предметов, среди которых оказалась попона, вырезанная из цельного куска коровьей шкуры, стремена в виде колец, сплетённых из тонких древесных волокон, куда можно было сунуть ступню, а к ним подпруги, искусно вырезанные из толстой сыромятной кожи. Конечно, вся эта конструкция не шла ни в какое сравнение с настоящим казачьим седлом, но была показателем того, что старик немало времени потратил на её изготовление, словно предвидел этот момент.  – Завтра испробуем на твоём Дубороге, если он нас копытами не раскидает.
Во сне Слава увидел оленя, тот сам появился ниоткуда. Слава даже не заметил, как оказался на его спине. Это было очень странное видение: олень шёл по длинной и узкой косе вдоль океана, справа, через большую лагуну спокойной воды, возвышались гряды высоких чёрных гор, по склонам которых, словно девичьи косы, лежали полосы белого снега. Океан казался свинцовым и терялся в столь же мрачном нависающем небе; ни птиц, ни животных, один только олень, мерно вышагивающий вдоль кромки воды. Постепенно шаг оленя стал учащаться, а вскоре и вовсе перешёл на бег. Дуборог делал длинные прыжки, по долгу зависая над поверхностью, и с каждым его прыжком Слава всё больше сливался с его телом, превращаясь в единое существо. В какой-то момент олень и вовсе оторвался от земли и полетел над поверхностью океана. Захватившая всецело картина лишила Славу контроля, он забыл, что спит в уютной урасе, и когда на горизонте появился гигантский водоворот, уходящий в глубину земли, им овладел ужас. Потом он жалел, что смалодушничал, ведь олень предлагал ему увидеть нечто запредельное, неподвластное уму. Это Слава осознал, когда проснулся, и первые мгновения он даже не чувствовал тела как материальной субстанции, оно было единым звуком, где перемешались и плеск океана, и шум ветра, и ощущение всепроникающего холода. Наконец-то, придя в себя, он поднялся и вышел наружу. Старик сидел у входа, наблюдая за полётом юрких вездесущих птичек, похожих на ласточек. Одна из них порхала у самого лица Славы, будто бы что-то пытаясь сообщить. Он сел рядом и рассказал о сновидении. Хозяин слушал, не перебивая, реагируя лишь мимикой лица, потом тихо произнёс:
- Что наша земля пустотелая, как тыква, и внутри её тоже есть жизнь, знает каждый мальчишка, здесь ты большой тайны не открыл. Почему олень решил показать тебе водоворот… Ведь его никто не видел своими глазами, да и как. Никакая лодка туда не отправится, это же верная гибель.
- Значит, ты считаешь, что во сне я увидел то, что на самом деле существует?
- Не вижу повода сомневаться.
- А если бы я не испугался и продолжал туда падать?
- В каждом из нас есть свой предел, с течением жизни мы его отодвигаем. Дух проверял, на что ты способен. Он и оленя направил к тебе для этого. – Поднимаясь, старик легонько похлопал Славу по плечу: - Давай, сынок, покажи себе и другим, на что способна твоя искра. 
Выйдя на берег, Слава без усилия сосредоточился на серёдке, как тому учил Архипыч. Воссоздать образ Дуборога не представляло трудности, и когда образ возник перед мысленным взором, он произнёс имя оленя. Первые секунды ничего не происходило, но Слава чувствовал, что олень где-то рядом. Что произошло в следующее мгновение было за пределами его понимания, потому что Дуборог появился так же, как и Дана: сначала порыв ветра и резкий хлопок, а затем в реальность вошёл, точнее ворвался олень. Он со свойственной ему грациозностью стал прохаживаться вокруг, а потом без всяких команд улёгся, словно приглашая Славу на прогулку. Слава протянул ему ладонь с солью, а затем с большой осторожностью укрыл спину попоной. При этом он создал воображением образ казака, восседающего на лошади, а затем ещё и охотника эвенка, путешествующего по бесконечным снегам Сибири. Дуборог лишь на мгновение напрягся, после чего поднялся, давая затянуть на себе подпругу. Такого понимания от животного Слава не ожидал, но при этом не прекращал нахваливать оленя всеми известными сладкоречиями, как это делали те самые казаки, с которых он, собственно, брал пример.
- Всё правильно, мехом наружу, чтобы не натирало спину - советовал старик. - Смотри, чтобы стремя не касалось тела, подтяни его до уровня попоны, тогда и для ног будет упор, и ему помехи не будет.
Олень согнул переднюю ногу, на которую Слава смог опереться как на подножку, чтобы влезть ему на спину. Испытывая в душе прилив тепла и благодарности к животному, он ласково погладил оленя по шее и тихонько направил его по кругу, уже не в силах сдерживать восторг, после чего позволил самому выбрать путь. Олень повёл себя самым необычным образом – он стал в прямом смысле танцевать, точнее гарцевать, как это делают дрессированные кони, и удержаться в седле во время такого непредсказуемого танца было совсем непросто, но Слава удержался.
- Он тебя испытывает, понял, Славка, проверяет твоё седло на прочность, – смеялся старик, в такт прыжкам хлопая в ладоши. Ай да олень, ай да красавец.
Наконец-то Дуборог наигрался и, услышав мысленную команду, пошёл рысью вдоль берега, сделав круг, определённо показывая себя народу, а смотреть вышли все, кто находился в селении.
Когда аттракцион закончился и Дуборог умчался в свои степные дали, они молча сидели у кромки воды на речных камнях, нагретых солнцем; старик неожиданно заговорил:
- Эта река носит имя Алдана. Так же величает себя и здешний народ. Однажды вот так же, в полдень по ней приплыл плотик с младенцем, это была девочка.
- Ребёнок был один, без никого?
- Один.
Но кто его мог бросить? Он же мог утонуть, – воскликнул возмущённо Слава. Старик искоса посмотрел на него, слегка усмехнулся, потом продолжил:
- Когда река приносит младенца, все почитают это как великое событие, как подарок богини реки, люди называют её Дана.
- Ваша Дана… Значит, её назвали в честь богини этой реки?
Старик не ответил и лишь пристально посмотрел Славе в глаза. Взгляд его был настолько глубоким, что у Славы сдавило в горле.
- Ты хочешь сказать, что ваша Дана была этим ребёнком? Она приплыла по реке? 
- Здесь ещё не научились говорить друг другу неправду, так что привыкай принимать сердцем то, что тебе говорят. 
- Но, отец… Кто мог бросить своего ребёнка, пустить по реке, отдать непонятно кому? Это же…
- Не ищи объяснения, когда твой ум барахтается в помоях твоего мира. Дана не обычный ребёнок, когда она плыла по реке, от плотика исходило сияние, это было заметно даже при ярком свете дня, а над ней кружили орлы, не позволяя никому приблизится к плоту. А как ты объяснишь то, что плотик плыл против течения? Не ищи объяснений, потому что это чудо, такое же, как и воскрешение нашего спасителя. Когда плотик причалил к берегу, его встречали сотни людей, потому что видели, как по реке поднимается плотик с лежащим в зыбке ребёнком. Но лишь один человек, мой будущий приёмный отец, смог подойти и взять ребёнка на руки. Ребёнок даже не плакал и смотрел на всех смышлёным взглядом и улыбался, и все понимали, что это великий дар. Люди и плакали, и радовались чуду. Такое происходит очень редко, раз в тысячу лет.
- Кто был твой приёмный отец? Почему орлы не тронули его?
- Никто не знает откуда он пришёл, но произошло это незадолго до того, как приплыла Дана. Его приняли как скитальца, у него был особый знак неприкосновенности. Он преподал людям уроки мудрости, и все приняли их как закон и продолжают жить по ним до сего дня. Он воспитал Дану и сделал из неё великую жрицу. Благодаря его науке люди научились слышать друг друга на расстоянии и приходить на помощь при первом зове. Горба… Так звали моего приёмного отца, он научил Дану всему, чем владел сам, он сделал её волшебницей. Ты же видел, как она появилась, услышав лишь один зов своей дочери. Дана не знает, что такое страх, её сердце жарче любого огня, и я был первый, кто этот огонь узнал. Скажу, что нет ничего слаще этого огня, и он продолжает меня греть по сей день. Когда она выросла, меня ещё не было, а когда я появился, она была мне как мать. Выше её рядом никого не было. Ты уже понял, что в этом народе жизнь гораздо длиннее, чем у нас, а мне тогда было чуть больше десяти, совсем юный. Я и не мечтал, да и думать не мог, что она станет мне женой, но так решил Горба, когда я повзрослел и окреп духом. Дана с желанием согласилась, хотя вокруг было немало достойных парней. Горба ушёл перед тем, как родился третий ребёнок, исчез так же, как и появился. Я уверен, что его появление как-то связано с Даной. Она звала его всегда по-разному, то папа, то дедуня. Меня он держал в строгости, но и половины его уроков я не освоил.   
- Отец… ты сказал о третьем ребёнке. Я ведь не ослышался?
- Нет, ты не ослышался. Ты ещё не знаешь, что здесь считается обязательным рождение троих детей. Ведь можно и больше, как бывает в русских семьях, где и по пять, и по десять. Ты хочешь знать о нашем третьем ребёнке?
Старик направил свой взгляд по движению реки, куда она несла свои прозрачные воды, словно предлагая Славе самому ответить на вопрос. То, что пришло на ум, а точнее, осенило, вызвало волну негодования.
- Вы положили его на плотик? И пустили по реке.
- Да, сынок, всё было именно так. Это было не только желание Горбы, но и наше собственное решение, хотя, когда плот отчаливал от берега, не было никого, кто бы не плакал. Даже олени плакали.
- Твои дети помнят этот момент? Лана…
- Разумеется, они любили его и провожали, пока река не унесла плотик за поворот. 
- Но вы наверняка знаете, кто стал её приёмными родителями, разве нет? Ведь Горба наверняка принял его, как и Дану, ведь так?
- Не знаю. Ребёнок исчез навсегда, как и сам Горба. Река уходит так далеко, что не хватит и леты, чтобы дойти до её слияния с океаном, и к какому берегу пристал плотик, я не знаю, но его так же сопровождали орлы. Думаю, что ты прав, Горба не мог оставить его и ушёл не случайно.
- Выходит, что вы вернули ребёнка обратно.
- Это можно понимать по-разному. По-твоему получается, что мы отплатили долг. А как бы ты сказал про своё появление в этом мире, и кого за это благодарить? Кому ты должен за душу, которая живёт в твоём теле? Чтобы что-то получать в дар, надо научиться самому дарить. В этом мире нет ничего дороже человеческой жизни, и когда она приходит в этот мир, то у неё есть цель, причина. Причина, по которой пришла Дана, мне известна. Ты сам-то знаешь, с какой целью пришёл в этот мир, почему появился среди нас? Дана пришла, чтобы изменить людей, помочь им выйти из бессмысленного бытия, она своим появлением вселила в них надежду, и надежда эта живёт по сей день в сердцах людей. Я уверен, что наша девочка, наша ашура, также принесла людям счастье, и по-другому быть не может, не должно. Каждый на свете ребёнок, рождённый в любви и чистоте, приносит в этот мир радость.
- Почему Дана ушла от вас, кому она служит?
- Дана не уходила и никому не служит, – резко произнёс старик. – Служение и служба не одно и то же. Её призвал аргаим, это место недоступно никому из нас, но она нашла к нему путь через своё сердце. Где находится это место, никому не известно. Когда-нибудь она оставит нас навсегда, но это не будет её смертью. Её восхождение только началось, и мы не должны быть этому помехой.  – Голос старика дрогнул, он почему-то перекрестился и пошёл в дом. Слава вспомнил Архипыча, и всё, о чём тот рассказывал, теперь укладывалось в стройную и логическую цепь. У него возникла мысль, что тот  мир, о котором он читал в сказках, есть то, в чём он оказался сейчас, и граница, которую он смог преодолеть, на самом деле находится внутри него, точнее, её нет вовсе, и все миры, которые только можно было представить, соединены между собой в единой точке, местом которой оказывалось сердце. Страх и боль делали эту границу непреодолимой, а трепет искренней любви позволял чувствовать все миры одновременно.   
Он почти не спал, старик тоже, лишь когда небо стало окрашиваться серебристыми тонами, Слава потерял связь с реальностью, но это длилось, как ему показалось, какие-то мгновения. Когда он открыл глаза, то услышал шум. Он сразу сообразил, что это идут олени. Быстро натянув одежду и схватив своё седло, он выбежал наружу. Свет яркого утреннего солнца опалил привыкшие к полумраку глаза. В узкой горловине, на выходе из острова, толпились олени, точнее, они непрерывно шли по узкому перешейку, ведомые Ланой. Слава понял, что вереница уходит без него, эта мысль обожгла его, ему стало обидно и стыдно за то, что он проспал и что никто в нём особо не нуждался.
- Чего стоишь как пень, – услышал он голос старика.
- А что мне делать? Они уходят.
- Ну и что… У тебя есть олень, ты забыл?
- Но почему… – Слава осёкся на полуслове, поняв, что здесь никто ему ничего не должен, тем более поднимать с постели. Он мысленно представил образ Дуборога и произнёс его имя, но ничего не произошло. Он повторял заклинание несколько раз, олень не появлялся. Поняв, что внутри его сумятица и оленя он не дозовётся, Слава сел на камень. Мимо проносилась река, а в его душе была пустота, словно жизнь потеряла смысл. Неожиданно на него наплыла тень, а затем кто-то очень сильно толкнул его в спину, так что Слава, пролетев по воздуху, оказался в воде.
На берегу стоял Дуборог и, словно издеваясь, мотал головой. Это было настолько неожиданно, что Слава рассмеялся. Он вылез из воды и, взяв в руки седло, пошёл ему навстречу, но олень отпрыгнул, продолжая свою непонятную игру.
- Что мне делать, Савелич? – закричал Слава. Старик пожал плечами и, махнув рукой, пошёл в урасу. 
Слава растерялся, не зна, и не понимая, как себя вести с оленем. До него вдруг дошло, что перед ним не просто животное, а существо, имеющее свой характер, с которым как-то надо было установить связь, в то время как он видел в нём до этого лишь инструмент решения своей проблемы.
- Дуборог, старина, –произнёс Слава, опуская седло и глядя оленю в глаза. – Без тебя я не смогу помочь своим друзьям. – Олень стоял не шелохнувшись, словно давая понять, что этого мало. Снова появился старик, он молча подошёл к оленю и погладил его по шее:
- Что же ты дуришь, оковалок чёртовый, без тебя моя дочка может попасть в беду, разве тебе этого хочется?
Олень громко фыркнул и неожиданно лёг.
- Ну вот, это другое дело. Седлай его, Славка, пока он не передумал.
Слава осторожно подошёл к животному и протянул ладонь, в которой приготовил соль. Олень никак не отреагировал, продолжая неподвижно лежать.
- Ну прости ты меня, старина, – произнёс Слава, смахивая соль с ладони и разглаживая серебристую шерсть на том месте, где должна лечь попона. Уже ни о чём не думая, он накинул её на спину, олень тут же поднялся, давая затянуть на себе подпругу, а затем согнул левую ногу.   
- Погоди, возьми это, – остановил старик, протягивая знакомое устройство, состоявшее из связанных верёвкой двух палок. – Это у них сцепами называется, считай что вожжи. 
Олень даже ухом не повёл назначение, и когда Слава завершил подгонку, пока Слава накидывал петли на подходящие отростки, словно знал их, и затянул петли, рванул так, что тот едва удержался на спине.   
Дуборог без труда настиг отряд и, словно читая мысли своего хозяина, оказался рядом с Ланой, но поскольку рога его выступали на полтора метра в каждую сторону, Славе пришлось придержать оленя, чтобы тот случайно не скинул девушку с Айгары.
Олень вёл себя смирно, словно до этого между ними ничего не произошло, но в то же время Слава чувствовал, что под ним не тупое животное, а личность, которая выбрала его своим товарищем. И тут он с удивлением обнаружил, что под всеми седоками имелись сёдла, точно такие же, как и под ним. Один из всадников поравнялся с ним и, указывая на седло, поднял большой палец кверху. Слава ответил тем же.   
Их было двенадцать, олени бежали крупной рысью по неширокому ущелью, границами которого являлись невысокие сопки, их вершины венчали острозубые голые останцы. Животные плавно огибали валуны и каменные осыпи и как будто сами выбирали дорогу. По их ровному и мощному бегу казалось, что они не знают усталости. Вокруг по движению оленей всё так же сновали стрижи, и для Славы уже было понятно, что птицы сопровождают оленей совсем неслучайно, преследуя какую-то свою цель. Вскоре Слава перестал обращать на них внимания, вернее, просто привык к их соседству и постоянному щебетанию, и даже больше – незаметно настроился на их доброе присутствие. 
Солнце уже было в зените, когда они оказались на берегу небольшого озера. Олени остановились без команды, всадники, не сговариваясь, спрыгнули на землю. Буквально скатившись со спины Дуборога, Слава повалился с ног и долго не мог прийти в себя, колени его тряслись от перенапряжения, зад горел огнём. Он растерянно посмотрел в глаза Лане, та мягко улыбнулась и что-то шепнула одному из воев; среди всех только она одна была женщиной, но у Славы не было сомнения, что именно она командует отрядом, и любое её слово всеми воспринимается как руководство к действию. К нему подошёл широкоскулый юноша, не сказать что высокий, но с пружинящей походкой, с немного раскосыми глазами, напоминая кого-то из столбовских. Для Славы это оказалось настолько неожиданным, что он прищурил глаза, как бы наводя фокус. Всё так и было, парень кого-то напоминал из казаков, при этом у него были серые глаза и небольшие усы, а волосы собраны в один пучок, торчавший посреди макушки.  – Имя моё Ходигор, все меня знают как лёгкого на подъём, – прозвучало в голове у Славы, когда тот слегка дотронулся до его головы. – Мы не рады, что ты с нами, но решение Ланы для нас неоспоримо. 
- Спасибо и на этом, – усмехнулся Слава, оглядывая своих новых товарищей.   
- Но мы благодарны тебе, и олени тоже, за твою придумку. Теперь олени не будут разбивать спины, как раньше, и мы сможем взять больше груза. Скажи, как называется твоё изобретение?
- Это обычное седло, но я его не изобретал, – сознался Слава, мысленно представив облик навьюченного охотника в тайге. Ходигор прочитал его мысли и кивнул, при этом поглядывая на товарищей, которые, казалось, внимательно слушали их короткую беседу.
- Если ты сможешь рассказать подробнее о своих друзьях и тех животных, на которых они передвигаются, мы все будем очень рады. 
- Без проблем, – произнёс Слава, тут же сообразив, что произнесённая им фигура речи не имеет здесь никакого смысла, но лёгкий на подъём снова удовлетворённо кивнул, подзывая своих товарищей. Слава напряг воображение и память, чтобы погрузить своих новых товарищей в будни своего столбовского прошлого, хотя, сильно напрягаться не пришлось, ему было достаточно вспомнить одну из своих первых охот, когда они с одним из местных браконьеров прошли большим кругом по местным пасекам. Перед этим они седлали коней, проверяли сбрую на предмет надёжности, крепили на тороках поклажу, поскольку поход был на несколько дней. Стояла тёплая осень, воздух был прозрачным, с вершины гребня, по которому они шли, открывался красивейший вид на распадок, в глубине которого пряталась таёжная речка Манжурка, кони мерно вышагивали по накатанной лесной дороге, а Славина душа парила над землёй, воспринимая мир сразу с двух точек: в седле и с высоты птичьего полёта. Потом они ночевали на бесхозной пасеке и всю ночь слушали, как ревут изюбры, потому что было время гона. А на следующий день сопки были покрыты снегом, и эти мгновения радости и восторга Слава помнил до мельчайших подробностей. Никто не прерывал его рассказа, и когда Слава оторвал руку, братья ещё несколько минут стояли в молчании, словно продолжая находится в том далёком пространстве. Ходигор кивнул и вполне отчётливо произнёс – благодарствую. Потом подошла Лана.
- Спасибо, что открыл для нас свои сокровенные воспоминания, они многое открывают для нас о твоём мире и о тебе самом. Мы тоже хотим поделиться с тобой. Эту остановку мы сделали, чтобы ты вернул силы, но мы не можем долго ждать. Олени слышат наши желания и требуют идти вперёд. Ложись на землю животом вниз и вытяни руки и ноги в стороны. Закрой глаза, и избавься от мыслей.
Слава не стал выяснять, что именно с ним собираются делать, и, как было сказано, лёг на землю и расправил руки и ноги, словно белка летяга, и закрыл глаза. Кто-то накрыл его голову ладонями, ему показалось, что это была Лана, потом он услышал негромкое гудение, словно все затянули какую-то мантру. Через минуту и его тело начало гудеть, а потом он увидел себя сверху, лежащего внизу среди колыхающихся трав, осознавая себя парящей птицей, а именно диким гусем. Рядом с ним в траве, так же как он, лежали его спутники. Это было настолько неожиданно и в то же время реалистично, что он потерял связь с телом, но при этом чувствовал пронизывающие потоки звенящего воздуха, и всё вокруг него так же струилось и мерцало, словно у него прочистилось зрение. 
- Вставай, – прозвучало в голове. Он открыл глаза и поднялся, усталости как небывало, тело пружинило, и хотелось петь.
- То, что со мной сейчас было, как вы называете? – спросил Слава, не скрывая удивления и восторга.
- Сейчас мы играли в казара, так у нас называют гусей. Мы занимаемся этим с детства и в особых случаях можем превращаться в любое животное. – пояснила Лана. – Этим мы восстанавливаем силы, а заодно развиваем способность к превращению.
- Вы можете превратиться в гусей? – Слава с опаской и недоверием оглядел друзей, полагая, что его разыгрывают.
- Не только в гусей. Можно в кого угодно, – прозвучало в голове. – Лана уже восседала на своей Айгаре, и до Славы дошло, что он слышит её голос без всяких прикосновений, и это удивило его больше, чем возможность превращаться. 
- Я стал читать твои мысли?
- Тебе помогла наша игра.
- Может, ты научишь меня этой игре? Кое-что я усвоил, не так ли?
- Это благодаря нашему общему желанию. Один ты пока ничего не сможешь. Поторапливайся, день ждать не будет.
Они бежали без остановок несколько часов среди однообразных перелесков, и снова в сопровождении стрижей, пока не вышли на небольшую тихую речку. Пройдя по её лесистому берегу, Лана жестом остановила вереницу. Бесшумно спрыгнув с оленя, она прошла по столбикам, торчавшим из воды, скорее всего когда-то служивших опорами мосту, и исчезла в густых зарослях другого берега. Олени стояли смирно, словно понимали, что их путь ещё не завершён. Лана появилась не одна, рядом с ней шла невысокая, по виду очень старая женщина, одетая в длинный серый плащ с капюшоном. Лана вернулась на берег тем же способом, а женщина прошла по воде, оставляя на поверхности лишь круги, как если бы на воду падали осенние листья. В одной руке у неё был посох, которым она слегка дотрагивалась до каждого из оленей, при этом делая глубокий поклон. Подойдя к Дуборогу, она коснулась его ладонью и нежно погладила густую гриву, вызвав в животном ответную реакцию в виде глубокого вздоха. Она заглянула каждому в глаза, потом молча удалилась. Олени зашли в речку по самые брюхи и долго пили, поочерёдно окуная свои большие носы в воду. Никто им не мешал наслаждаться её прохладой и насыщать свои уставшие за день тела живительной влагой. Потом их расседлали и пустили на свободу, однако никто из них не уходил из поля зрения, словно те боялись заблудиться в густом лесу.
- Лес для оленей таит опасность, – пояснила Лана. – Они любят степь.
- Кого они должны бояться? – спросил Слава, обратив внимание на то, что все его спутники скинули одежду и залезли в речку. Лана наблюдала лишь искоса, слегка улыбаясь.
- Олени боятся тех, кто живёт в кронах деревьев, тебе должно быть известно название этого зверя.
- Рысь?
- Не только. В наших лесах водится много зверей, способных прыгнуть сверху. А ты не теряй время, вода снимает усталость, присоединяйся к братьям, у них для тебя есть новая игра.
- В воде?
Лана кивнула и пошла к оленям, давая понять, что не будет помехой в этой игре. Слава без промедления скинул одежду и зашёл в воду. Она оказалась настолько холодной, что он даже вскрикнул, вызвав одобрительные отклики у товарищей. Вода обожгла его, однако привычного онемения конечностей не произошло, скорее наоборот, телу стало горячо. К нему подплыл один из ребят с татуировкой рыбы на плече и, коснувшись его рукой, тут же исчез под водой. Слава понял, что это обычные пятнашки, и стал выслеживать его по пузырькам, которые неизбежно должны были выдать плывущее под водой тело, но поверхность была совершенно неподвижна. Он ушёл под воду, полагая, что там что-нибудь увидит, но и там ничего не было видно. Когда он вынырнул, то на поверхности снова никого не оказалось, словно все успели вылезти из воды и скрыться. Но такого быть не могло, и Слава стал смотреть по сторонам. Так он смотрел несколько минут, понимая, что его разыгрывают. Через какое-то время он обнаружил, что из воды в отдалении торчат тонкие тростниковые стебельки. Он поплыл к ближнему, и стебелёк исчез, когда Слава попытался к нему приблизиться. Поняв, что шансов поймать за руку кого-нибудь у него нет, он махнул рукой и вылез из воды. Купание действительно пошло на пользу и от усталости не осталось и следа. Под одеждой мокрое тело быстро нагрелось и высохло, а когда он подошёл к костру, где сидела Лана, ему вообще стало хорошо как никогда. Небосвод уже потемнел, и всё вокруг стало иллюстрацией к старой нанайской сказке, где была лесная речка, непроходимая тайга и хищники, блуждающие в поисках добычи.
Лана сидела в позе Будды, подкладывая в костёр сухие веточки. Слава устроился напротив и тоже стал смотреть на огонь, потом спросил о братьях. Его волновала их похожесть: все были одного роста и возраста, на вид им было не больше двадцати, и по характеру они мало чем отличались друг от друга. Лана не ответила, но подошла к воде и стала ударять ладонью по поверхности. Из воды стали появляться головы, у каждого во рту торчал стебелёк тростника. Одевшись, они начали новую игру, вернее продолжили играть. Парни образовали круг, и один из них, это был Ходигор, или тот, кого знали как лёгкого на подъём, встал в середину и закрыл глаза. Слава тут же вспомнил эту незатейливую, но очень азартную игру, в которой надо было угадать, кто стукнул. Кто-то из друзей крепко приложился к спине Ходигора, и тот в мгновение повернулся, но перед ним уже маячил лес вытянутых рук с приподнятым вверх большим пальцем. Угадать было непросто, и лёгкий на подъём некоторое время внимательно смотрел на друзей, после чего ткнул пальцев именно в того, кто ударил. Толпа взорвалась смехом, а Ходигор вернул ему тумак. Теперь тот, кого вычислили, встал в середину, и ему пришлось несладко, потому что друзья колотили его от души, пока он, всё же, не угадал.  И так обычно продолжалось, пока каждый не побывал в круге.
- Расскажи мне о своих друзьях, – снова спросил Слава, с интересом наблюдая за каждым. Проведя с ними некоторое время, он уже видел, что парни все разные и у каждого свой характер, хотя, всех их объединяло одно качество – спаянность, они были как одно целое.
Лана не сразу стала отвечать и сама какое-то время наблюдала за братьями, иногда очень даже эмоционально реагируя на то, что происходило в круге.
- Ходигор самый сильный, он может поднять оленя на спину и перенести через эту речку. Его не зря прозвали лёгкий на подъём.
- А второй, кого он угадал, как его зовут?
- Это Сновидень, любитель поспать. Но он не просто спит, его душа в это время путешествует. Поэтому мы стараемся его до последнего не будить, а если делаем это, то очень осторожно, чтобы он не растерял себя во время пробуждения. С рисунком рыбы на плече это Водомир, ты, наверное, догадался, что его любимое занятие плавать под водой. Со звонким голосом это Балабай. Он может подражать любой птице и знает их язык. Тот, кто самый невысокий, это Куница. Он с самого детства любил по деревьям лазить. Даже куница не угонится за ним. Поэтому он очень лёгкий, но в поединке я не завидую противнику. Среди воев Куница не знает равных, особенно если на его руках когти лесной кошки.
- Разве вы поощряете охоту на зверей? – спросил Слава, наблюдая за движениями Куницы. Они и вправду были лёгкими, словно гравитация не действовала на тело юноши.
- Он добыл их в поединке, отстаивая свою жизнь. Шрам на его теле тому подтверждение. Если кому-то из близких угрожает смерть, вой обязан его защитить. Они для этого и живут среди нас. 
- С этими когтями он и по деревьям лазит?
- Это зависит от самого дерева. Его пальцы очень цепкие, попробуй как-нибудь пожать его ладонь…
- Спасибо, что предупредила. А скажи про того, у которого улыбка. Как не посмотрю, его щёки красные.
- Это Медовый рот.
- Как вы их придумываете?
- Их никто не придумывает, они появляются сами, мы их видим.
- А моё ты видишь? – Слава на мгновение попытался сам увидеть себя со стороны, но ничего кроме усов и бороды не обнаружил.
- Твоё имя Пришлый, но сейчас для меня ты – Гость. Ты ведь не сразу стал пришлым, и гостем не сможешь быть всегда, имя может меняться. У тебя ещё есть время, чтобы изменить себя. Но трудность не в этом. Вы носите имена, с которым не имеете связи, они вам не принадлежат. Тебя все зовут Слава, но для тебя что оно значит? Подумай.
- Спасибо за открытие, буду знать, над чем трудиться.  – Слава задумался над тем, что сказала Лана, но ничего кроме путаницы в голове не появилось, хотя смутная догадка всё же появилась и связана она была с тем, что его имя не давало стимула для роста и как гвоздь приколачивала к чему-то привычному. –  А кто ещё, – спросил он, глядя на игру.
- Стерегущий звёзды. Он видит всё, что происходит на небе, и может угадывать события наперёд. Он почти не спит, вернее, спит так чутко, что слышит, как пролетает ночная птица. Тот, что прячет за спиной кулак... Мы его так и зовём – Молоток, свою силу он развивает, перетирая дикую крупу. Поэтому он во время игры ни разу никого не ударил и вряд ли ударит.
- Он боится сломать кому-то шею?
- Нет, – рассмеялась Лана, – он знает, что его сразу поймают за руку. И тогда заколотят до синяков.
В это время братья уже играли в другую игру и настолько необычную, что Славе самому захотелось влиться в компанию. Там всё стало намного серьёзнее, и теперь уже никто не смеялся, напротив, стояла абсолютная тишина, и в ней один, с завязанными глазами, ходил по кругу, а все остальные выставляли перед ним разные препятствия, вроде пня под ногами или палки на уровне головы, и он обязан был их миновать, хотя глаза его были закрыты. Кого испытывали, называли Летучая мышь. Уже само имя говорило об особом устройстве его чувств восприятия. Он и вправду видел сквозь кожаную повязку и легко избегал выстроенные перед ним преграды. Была ещё одна странная игра, о которой Слава даже не мог догадываться, что так можно. В неё играли двое - Караб и Гараман. Отличить их друг от друга было наиболее сложно, и за время похода у Славы не раз возникало ощущение, что они меняются телами друг с другом. И выглядело это так, что один, например Караб, начинал повторять движения Гарамана и на мгновения становился тем самым Гараманом, но и сам Гараман не оставался в долгу и постоянно копировал повадки своего друга. Когда Слава поделился своим наблюдением с Ланой, она лишь нехотя кивнула. Когда эти двое встали друг против друга, то начали перекидывать невидимый мяч, или шар, и сначала казалось, что они просто изображают его, но, внимательно приглядевшись, Славе стало видно, что шар действительно существует, и его вес, или содержимое, имеет ощутимое воздействие на противника. Уже в самом конце игры, когда парням надоело перебрасываться этим шаром, Караб неожиданно направил его в сторону тех, кто наблюдал за игрой, и вся эта дружная команда, не успев среагировать, со смехом повалилась на землю, словно её накрыло волной.
Наигравшись, все расселись у огня, и некоторое время братья ещё обменивались эмоциями, но вскоре воцарилась тишина.
- Что они делают?
- Однажды ты спросил, почему наши люди молчат, и я сказала, что так они работают с дыханием. Вот сейчас у них наступило время работы с дыханием.
- И они его замедляют? Мне кажется, я понимаю эту практику. Но если, как ты сказала тогда, они выдыхают в течение минуты…
-  Сто ударов сердца, – поправила Лана.
- Но это уровень Будды. Я читал про такое дыхание, в нашем мире так никто не сможет, это точно.
- Братья непрестанно работают, они делаю это упражнение каждый день, и ты тоже сможешь, если захочешь.
Слава нехотя кивнул и даже попробовал задержать дыхание, но не на выдохе, а на вдохе. Его терпения хватило на двести ударов сердца, что могло соответствовать трём минутам или даже больше. Для него это было полной неожиданностью, хотя, всё могло объясняться действием воздуха, основу которого в этом мире составляла прана, и Лана в своём утверждении была права – у него были все шансы на то, чтобы со временем натренировать себя и дышать как Будда.
Олени бродили неподалёку, периодически поднимая головы, слушая воздух и слегка поколачивая сцепами, которые им нисколько не мешали. Когда совсем стемнело, братья закончили свою практику и, не сговариваясь, улеглись таким образом, что ноги расходились в стороны, образуя многолепестковый цветок. Неожиданно появилась хозяйка, она поочерёдно наклонялась над головой каждого из братьев, касаясь ладонью лба и что-то нашёптывая. Через пять минут они уже спали, даже Стерегущий звёзды.
При виде старухи у Славы побежали по телу мурашки, потому что до этого краем глаза он заметил, как она прошла по воде, словно водомер, оставляя на поверхности следы в виде кругов. Подойдя к костру почти вплотную, она бросила в огонь ворох сухих листьев и что-то произнесла. То, что проявилось во всполохе огня, было похоже на какое-то человекоподобное существо, и всё происходящее не иначе как колдовством назвать было нельзя. Затем хозяйка места подошла к Славе и протянула костлявую ладонь. Он понял, что она хочет что-то сказать, и несмело коснулся её пальцев.
- Вот уж гость так гость забрёл. На имя откликается, а себя в нём не видит. И как тебя Дуборог выбрал… – услышал внутри голос Слава. – Ну раз так, то слушай. В имени твоём тот, кто славит свет, а коли славит, то и имеет. Яр у тебя в серёдке, ты её откроешь, когда встретишься с тем, кого выдал огонь, иначе не будет, – услышал он отчётливо, словно с ним разговаривала не старуха, а молодая женщина. При этом женщина не открывала рта, но слова звучали так, как если бы она их произносила вслух. 
- Что это за женщина? – спросил Слава, когда старуха ушла. – Почему она здесь? И что это за место? Ты ведь не случайно привела нас сюда, ведь так?
- Когда-то здесь было селище, такое же как наше, но река потеряла питание от родников, лес оскудел, и люди ушли в другое место. Она последняя из тех, кто жил здесь, она ухаживает за яголами тех, кого похоронила, её называют яга. Когда человек умирает, его тело предают огню, а пепел помещают в особый горшок – ягол. Здесь неподалёку место погребения, его называют боуи. Ходить там никому не разрешено и на берег тот лучше не заходить. Она могла бы уйти в мир духа, но сильно привязана к земле памятью. Много лет назад её предки жили здесь. Сколько её знаю, она всё время одна.
- Но человек не может быть один.
- Она может проживать одновременно несколько жизней, даже среди умерших. Только не пытайся понять.
- Но ведь её и похоронить будет некому, и чем она питается? А звери?
- Звери обходят это место стороной, люди тоже, но к нам она терпима.
- Почему?
- Яга принадлежит к тому же народу, что и Горба, поэтому она пустила нас сюда.
- Здесь очень удобное место для жилья. Почему люди не пришли сюда вновь?
- Когда лес наберёт силу и родники оживут, то так и будет. Но пока Яга здесь, оно заповедно.
- В наших сказках есть злая старуха по имени баба Яга. Мне всегда было непонятно, почему её так не по-доброму выкрасили и заставили жить среди леса? Если это один человек, то она не такая уж и злая, хоть и ведьма. Мне ведь не показалось, что она может ходить по воде?   
- Она многое может, и тебе лучше не знать всего.
- Ну, почему, – усмехнулся Слава, – кое-что я знаю из наших сказок.
- Мне они тоже знакомы, там многое приукрашено.
- Когда Яга кинула в огонь листву, то я увидел какое-то существо, страшное. И она сказала, что мне с ним предстоит встретиьтся. Объясни, если ты что-то знаешь.
Лана пристально посмотрела в глаза Славы, а затем отрицательно покачала головой:
- Я не вижу настолько далеко, как Яга. И тебе лучше не держать это на сердце.
- Но для чего-то она это сказала, ведь так?
- Когда надо, тогда и откроется смысл её слов, а сейчас тебе надо отдохнуть. 
Пока они разговаривали, вернулись олени и улеглись в ногах, каждый у своего хозяина, образовав из рогов почти неприступный частокол. Дуборог и Айгара стояли рядом в ожидании. Ночь была тихой, костёр продолжал освещать поляну, заставляя Славу задуматься о том, кто будет его поддерживать. Лана словно прочитала его мысли:
- Этот костёр не погаснет до рассвета, не волнуйся.
Слава заснул почти мгновенно и сразу осознал, что находится внутри сна, а в нём он увидел лес и себя, идущего среди деревьев. Это было очень странное осознание, поскольку он был одновременно и тем, кто брёл по лесу с корзинкой в руках, и тем, кто наблюдал за самим собой со стороны. При этом у Славы возникла догадка, что тот, кого он видел, был его двойником из какого-то другого варианта. Медленно следуя за своим двойником, он незаметно оказался на поляне, посреди которой стоял дом, или избушка, и его даже не удивило, что она громоздилась на огромном спиленном пне, словно на курьих ногах. Вокруг избушки вместо изгороди возвышались вкопанные корнями вверх стволы деревьев, напоминая живых стражей. И когда двойник подошёл к изгороди, то корневища расступились, как бы пропуская его внутрь. Неожиданно перед ним возникла та самая яга, и они о чём-то говорили, а в конце она ему вложила в руки яблочко, которое перед этим сорвала с деревца, растущего у крыльца. Когда двойник ушёл, а вместе с ним и старуха, у Славы возникло желание попробовать яблочко. Подплыв к деревцу, он дотронулся до самого яркого яблочка и тут же почувствовал лёгкий удар, точнее, импульс тока, при этом дерево своими ветками неожиданно обхватило его руку и стало поглощать в себя. На его глазах рука стала срастаться с веткой, и всё его тело начало превращаться в дерево. Славу охватил дикий ужас, а вместе с ним возникло желание исчезнуть из этого сказочного пространства как можно быстрее. В тот же миг он почувствовал, что чьи-то руки схватили его за шею в районе затылка и выдернули из этого жуткого сновидения.
Открыв глаза, он снова увидел Ягу, она сидела в изголовье и смотрела ему в глаза.
- Тебе же предупредили не ходить на мою территорию, – произнесла она властно.
Сердце Славы колотилось как бешенное, он попробовал подняться, но сил никаких не было. Он понял, что всю его энергию забрал сон.
- Мне твои силы не нужны, – прочитав его мысли, проговорила Яга. – На вот, отведай. Это вернёт тебе силы. И помни о том, что я тебе говорила. – Она вложила в его ладонь яблочко, загадочно улыбнулась и удалилась.
Всё ещё горел костёр, но утром и не пахло. Слава с трудом приподнялся на локоть и как велела Яга съел яблоко, после чего мгновенно провалился в глубокий сон.
Когда он открыл глаза, уже были заметны просветы среди деревьев. Слава долго приходил в себя, медленно и с трудом собирая в памяти не только события сна, но и своё тело, ощущая в нём что-то незнакомое и непривычное; наверное, впервые в жизни мир показался ему как никогда родным и дорогим.
Первыми оживились олени, а за ними и братья; Сновидень спал дольше других, и пока велись сборы, никто его не будил, даже олень его лежал в ногах смирно и не шевелился. Лишь когда браться залезли снова в воду, Сновидень поднялся и сразу же присоединился к купанию.
Слава ограничился простым ополаскиванием лица, хотя про себя он всё же завидовал детской непринуждённости своих спутников.
 Перед тем как уходить, все собрались в большой круг и дружно поклонились каждый в свою сторону. Неожиданно появилась Яга, держа в руках небольшой туесок: - ,то тебе, – произнесла она вслух, обращаясь к Славе. – В довесок к ночному яблочку. Ты не должен терять связи с живой тканью земли. 
Принимая подношение хозяйки, Слава поймал на себе любопытные взгляды друзей и не мешкая заглянул внутрь туеска: тот был заполнен красными ранетками. Он взял одну и передал туесок Лане. Через минуту туесок вернулся уже пустым; на дне лежала лишь одна ранетка. Поймав на себе взгляды товарищей, Слава догадался, что её оставили не случайно, и всем было важно, как он сможет ею распорядиться. Не раздумывая, он протянул яблочко Дуборогу. Олень тут же слизал угощение, а затем ткнул Славу своим мягким носом, вызвав общий хохот.
- Они большие лакомки, – не скрывая восторга произнесла Лана, скармливая свою ранетку Айгаре. То же самое сделали и братья. Уже через минуту все были готовы к продолжению путешествия.

Их путь по-прежнему пролегал среди лесистой равнины, петляя вдоль пересохшего русла всё той же реки, и продолжался до тех пор, пока они не вышли к странному скальному образованию, имевшему ровные вертикальные стены, словно это была заброшенная древняя крепость. Судя по очертаниям, она имела цилиндрическую форму, но при этом едва возвышалась над макушками деревьев и выглядела настолько чужеродной среди мелколесья, что казалась неестественной, словно заброшенный резервуар для нефти.
- Что это за место? – спросил Слава, когда олени остановились возле ручья, вытекавшего из скалы небольшим водопадом. – Никогда не видел, чтобы ручей брал начало в скале.
Там, где поток воды падал на землю, образовалось небольшое озерцо, к которому сразу подошли олени. Вода была чистой и очень холодной. Братья не сговариваясь поднялись по стволу одного из деревьев, откуда по ветке ловко перебрались на скалу и там исчезли. Через несколько минут сверху послышались их весёлые крики, по которым нетрудно было догадаться, что они нашли воду.
- Там есть озеро,  указала рукой наверх Лана. Если хочешь, можешь искупаться, оно очень необычное, но тебе лучше самому в этом убедиться. Оленям тоже нужен отдых, не теряй времени гость.
- Что это за место? – спросил Слава, примериваясь к дереву, которое послужило лестницей для подъёма наверх.
- Если ты будешь искренним в своих чувствах, то место само расскажет тебе свою историю,  туманно ответила Лана, окуная ладони в ручей. Зрелище было завораживающим, особенно когда струи воды образовали маленькие водопады, пролетая сквозь пальцы девушки. 
Когда Слава поднялся наверх, то увидел посреди плоской равнины небольшое озерцо, почти круглое, а в нём плескавшихся братьев. Нетрудно было догадаться, что вода в нём была ледяной, но им это нисколько не мешало, скорее, наоборот, доставляло удовольствие.
- Давай к нам, – услышал Слава голос внутри себя, он исходил одновременно от всех, кто был в воде. Это настолько удивило его и воодушевило, что он, скинув на ходу одежду, с криком восторга нырнул головой, тут же испытав неимоверный страх, но не от температуры, а от ощущения бездонности, потому что всё, что находилось перед его глазами, не имело дна: чистейшая прозрачная вода уходила в бесконечную темноту. Он сделал несколько гребков в глубину, в надежде, что увидит дно, но его не было. Его охватило смятение и страх неизвестности, хотя сверху он по-прежнему слышал, как беззаботно плещутся братья. Это чувство заставило его буквально вылететь из воды, словно из кипятка. Страх и обжигающий холод смещались в нём, образуя внутри совершенно новое чувство восторга. И тут его словно переключило, потому что он увидел перед собой совершенно иной пейзаж: перед ним открылась грандиозная зелёная равнина, в которой возвышались деревья, уходящие своими раскидистыми кронами высоко в небо. Увидеть их вершины было невозможно, они терялись среди облаков. Когда видение исчезло и заработал разум, до Славы дошло, чем на самом деле являлась эта скала. Она была основанием некогда живого дерева, и это окаменевшее дерево продолжало жить и принимать из глубины земли воду своими корнями, и питать ею всё живое.
Когда они спустились вниз, Лана сушила волосы, раскидав белые пряди по поверхности нагретого солнцем плоского камня. Было понятно, что она тоже искупалась в водах ручья, но её состояние было иным. Вместо дикого восторга в глазах читалось умиротворение и слегка заметное смущение.
Вскоре они продолжили путешествие и вышли на открытую холмистую местность. Деревья сменились невысоким кустарником, где олени могли беспрепятственно идти ровной рысью, обозревая обе стороны возвышенностей. Несколько крупных животных стояли в отдалении и даже не испугались, когда вереница пронеслась мимо них. Слава не был уверен наверняка, но ему показалось, что это были носороги. Лана шла немного позади и лишь на миг задержала взгляд на животных, давая понять, что в этих местах это обычное дело. Она дала возможность Дуборогу вести караван на правах главного и внимательно смотрела на противоположные склоны, без сомнения, что-то замечая. Олени тоже что-то чувствовали, но открытое пространство позволяло им быть уверенными в себе и не испытывать страха. Для Славы было странным, и в то же время приятным, осознание того, что он стал понимать и угадывать настроение своего оленя, и когда Дуборог застриг ушами в очередной раз, он обратился взглядом к Лане. Девушка молча кивнула, но знаком показала, что останавливаться нельзя, и прошла вперёд, увлекая за собой остальных. Оказавшись последним, он посмотрел наверх и с удивлением обнаружил высоко в небе две маленькие точки. Птицы висели над долиной словно наблюдатели, и в том, что это были орлы, Слава не сомневался, быстро утратив к ним интерес.
Солнце успело опуститься к самому горизонту, движения оленей уже не были так пружинисты, как в начале пути, но бег их продолжался. Казалось, все чего-то ждали. Дорога среди холмов закончилась затяжным подъёмом: они вышли на перевал, где их встретил напор невероятно свежего ветра, несущего в себе запах леса, и откуда открылась невероятной красоты панорама – бескрайняя равнина была изрезана извилистой рекой, и в отсветах заходящего солнца она казалась похожей на гигантскую красную змею, и, так же как в селении, откуда они начали своё путешествие, река делала громадную петлю, образовывая полуостров. Внешние берега реки были неприглядными, но сам остров выглядел как оазис, деревья внутри него казались исполинами посреди пустынной земли, а их макушки словно горели огнём от вечернего солнечного света. Но самым удивительным в этой картине было возвышение одного дерева, будто это была антенна. Ствол её был голым, и только на самой верхушке, словно это был гигантский одуванчик, росли ветки.
Какое странное место, подумал про себя Слава, стараясь запомнить первое впечатление от картины, уже представляя, как будет писать этот сюжет на холсте. Он адресовал своё впечатление Лане и тут же получил ответ.
- Это друиды, наши друзья. – Лицо девушки было серьёзным и торжественным.
- Выглядит зловеще, как остров на марсианской равнине. Что здесь было? Похоже, что война.
– Они чудом уцелели после великого огня.
- Каким должен быть пожар, чтобы уничтожить деревья по всей Земле? Ведь та скала… Это тоже бывшее дерево, ведь так?
Лана кивнула, глаза её сделались задумчивыми, некоторое время она молчала, потом тихо заговорила:
- Сотни лет земля была голой, особенно в полуденных землях. Люди спасались в глубоких пещерах, многие превратились в зверей. Жизнь всё равно берёт своё, жаль, но былого не вернуть. Мы останемся здесь до утра, друиды нам помогут переждать ночь. Когда будешь проходить мимо деревьев, обязательно коснись ладонью ствола и пожелай добра и света. И что бы ни происходило, ничего не бойся.
Они спустились с перевала и вошли на территорию острова. Воздух был недвижим, и Славе показалось, что это пространство из его снов о другой планете. Деревья были ему неизвестны, хотя чем-то напоминали дубы. Это были настоящие исполины, и как они смогли сохраниться среди этой голой равнины, для него было загадкой. Оказавшись внутри острова, он коснулся рукой первого ствола и едва не вскрикнул. В его голове возник образ человека с зелёной кожей, лицо его улыбалось. – Здравствуй гость, – услышал внутри себя Слава, – прими мою благодарность за этот визит. – Одна из веток опустилась так низко, что обхватила Славу за талию и стала поднимать вверх. Внизу никто не удивился, хотя в голове Славы творилась сумятица. Ветка несла его к другому дереву, и так они передавали его друг другу, пока он не оказался в глубине острова над большой поляной, где его словно ждали. Пока его несли и передавали из рук в руки, у Славы возникла картина, вернее эпизод из сказки, где молодого Ивана царевича по приказу бабы Яги тискают в руках жутковатого вида дубы. Если бы его не предупредили заранее, то психика Славы пошла бы на слом, она и так была изрядно расшатана, но то, что его ждало впереди, превзошло все его ожидания. К этому он был не готов, потому что деревья стали подбрасывать его, сплетя под ним ветки, словно батут, и так подбрасывали его до тех пор, пока он не перестал сопротивляться и даже не стал делать подобие кувырков. Ему показалось, что деревья смеются, потому что внутри него тоже всё ликовало.
 – Мы всегда будем рады тебе, пришелец, – услышал Слава, оказавшись на земле. После такой прописки у него ни осталось ни малейшего сомнения, что деревья это люди с хорошим чувством юмора. Он забыл об усталости, чувствуя себя не только отдохнувшим телом, но и душой.
- Никто из нас не смог избежать этого обряда, – не скрывая улыбки, произнесла Лана, отпуская Айгару. Слава тоже освободил Дуборога от седла и сцепов, не забыв потрепать его по холке и угостить солью. 
… - Хотела тебе сказать… – почти шёпотом заговорила Лана. – Твой Дуборог заставил моих братьев принять тебя как равного, они уверены, что оленя привёл дух.
- Но какой во мне дух? – не скрывая смущения, произнёс Слава, искоса поглядывая на воев.
- Если бы с тобой не было духа, то Дуборог даже не посмотрел бы в твою сторону.
- Твой отец тоже так сказал, – кивнул Слава, пряча наполненные радостью глаза.
- Почему ты скрываешь свои чувства? Что в них плохого? – спросила Лана. – Человеческая радость не может жить в одиночку.
Слава привычно пожал плечами, действительно не зная, почему так поступает.
… - Наша общая радость в сотни раз сильнее, чем радость одного, поэтому мы ничего в этом мире не боимся.
- Страх и радость антагонисты?
- Такого слова я не знаю.
- Это когда одно против другого, как снег против огня, – пояснил Слава, уже не пряча горящих глаз.
- В природе нет того, что было бы против чего-то другого, всё связано невидимыми нитями любви. Снег рождает в огне пар, они не враги. Страх заставляет искать выход там, где его нет. И когда выход находится, в душе рождается радость, и ты ею делишься с миром, рождая в нём любовь, – не задумываясь, произнесла Лана, провожая взглядом последние всполохи солнца над горизонтом.
Слава был удивлён тем, как точно и кратко Лана выразила свою мысль.
- Ты мудрая женщина, ничего правдивее и понятней я не слышал про жизнь, правда. Расскажи про это место или мне снова придётся искупаться в воде, чтобы оно открыло свою историю?
- Делай, как я, держись, – скомандовала Лана, расставляя в стороны руки. Слава повторил её движение, и в это мгновение ветки подхватили их и стали поднимать к вершине, откуда открывался завораживающий вид. 
 - Посмотри вокруг. Когда-то вся долина принадлежала им, вся земля за горизонтом тоже была заселена друидами, – воскликнула Лана, сверкая налитыми влагой глазами. – Друиды могли бы уйти навсегда из этих мест, но это их родина. Они всё ещё надеются вернуть прошлое, временами они выбрасывают семена, но духи земли почему-то не поддерживают их в этом порыве.
- Как это выглядит, по каким признакам становится известно, что духи против? – Слава уже понимал, что в словах Ланы нет ни выдумки, ни умысла, она говорила то, что чувствовала и знала наверняка, но ему было важно понимать логику её мыслей, поскольку он уже знал, что она рождается в сердце. 
- Знай, когда дует ветер, то это дух. Если ветер резкий и порывистый, то это значит, что духу не нравится твоё присутствие или он тебя проверяет на стойкость. Если ветер мягкий и прохладный, как сейчас, то значит дух приветствует тебя, предлагая остаться в этом месте. Разве ты не почувствовал запах леса, когда мы поднялись на перевал? Так друиды отреагировали на наше появление, а ветер принёс его к нашим ногам. Ветер это проявление мыслей и желаний духа в нашем мире. Если бы духи земли были заинтересованы в друидах, то развеивали бы их семена как можно дальше. Но этого не происходит. Семена не улетают дальше этого места, а здесь их уничтожают звери, поедая и вытаптывая их молодые побеги. Даже птицы не пролетают мимо семян, хотя некоторые семена, съеденные птицами, не перевариваются и все-таки прорастают. Но таких деревьев не так много, и в одиночку им не выстоять. Я не верю, что духи земли против друидов, но выходит, что они не в силах отвратить их исчезновение.
Голос девушки умолк, и вскоре друиды вернули их на землю.
Некоторое время Слава блуждал среди деревьев, потом вышел на берег реки, пытаясь осмыслить происходящее. Всё напоминало сказку, которая, благодаря его сознанию незаметно превращалась в реальность. Он даже бросил в реку несколько камушков, чтобы увидеть от них брызги, поднимал с земли веточки, заламывая концы, проверяя их на упругость. Всё было обычным и в то же время другим, потому что даже камень вызывал в руке иную вибрацию, нежели в его мире, и тем более веточка – она была живой и могла сообщить ему что-то о своей судьбе, но лишь в том случае, когда он обращался к ней как к живому существу. Со стороны это напоминало безумие, и ему оставалось лишь наблюдать за собой со стороны.
Когда он вернулся, братья, усевшись в круг, занимались своим дыханием, причём делали они это синхронно, потому что был слышен их общий короткий вдох, а затем всё как бы замирало, и начинался выдох длинною в сто ударов сердца. Находясь в стороне, Слава попробовал войти в их ритм, но бросил это занятие уже на третьем такте, однако Сновидень, сидевший ближе всех к нему, заметил его потуги и, не прерывая дыхания, показал ему большой палец.
Когда Слава стал укладываться на ночлег, то с ужасом обнаружил, что корни под его ногами шевелятся, чутко реагируя на прикосновения его ног. Он вопрошающе посмотрел на Лану.
- Разве ты не понял, что эти деревья непростые, посмотри внимательно на землю, – предложила Лана. Приглядевшись, он увидел, что вся поверхность земли была единым живым ковром, в котором, к великому его изумлению, читался необычайно сложный узор, и он постоянно менялся, словно фигуры в калейдоскопе. Ему даже стало страшно наступать на корни, он боялся, что его подошвы причинят им боль, но Лана успокоила: - Не бойся, они очень крепкие, если надо, они могут себя защитить. С их помощью друиды могут слышать твои мысли и желания, так что думай только о хорошем.
В этот момент произошло ещё одно необычное происшествие – окружавшие поляну деревья сплели свои ветки, образовав над головами плотную завесу в виде шатра, сквозь которую не могла бы пролететь даже птица.
- Они будут охранять наш сон до самого рассвета, – сказала Лана, укладываясь. К этому времени олени уже вернулись с реки и расположились в ногах. Славе эта комбинация понравилась ещё во время первой ночёвки, но, несмотря на то, что он был готов к происходящему, в его душе возникло необъяснимое волнение, особенно после того, как Дуборог положил свою тяжёлую рогатую голову рядом с его ногами. 
- У меня такое чувство, что они чего-то опасаются, разве не так?
- Здесь им ничего не грозит, и нам тоже.
- Расскажи, чего они боятся?
Лана лежала рядом, подложив под голову сомкнутые ладони и устремив свой взор в потемневшее небо.
- Мама рассказывала, что когда-то очень давно, когда все люди умели разговаривать с землёй, она питала их силой, и они, благодаря этой силе, могли творить чудеса. Они могли летать, передвигать по воздуху камни, они их плавили своим дыханием, разговаривали с ветрами, могли превращаться, могли дарить часть своего сознания любому существу, чтобы оно смогло наслаждаться жизнью, а они наслаждались вместе с этими существами. Иногда они сами становились этими существами, забывая о том, кем были раньше.
- У нас есть легенды о русалках, которые живут в воде, есть летающие кони, крылатые львы, люди птицы. Ты о них говоришь?
- Да, наверное, про них. Только те существа стремились быть рядом с людьми, ведь в людях было много света, и держать его в себе они не умели и хотели делиться им со всеми, кто был рядом. Поэтому к ним и тянулись дикие звери и птицы, и когда между ними возникала связь, то получались такие необычные существа. Когда их становилось много, они образовывали целые поселения. Но без людей они теряли свет, теряли смысл жизни и снова превращались в диких животных, но уже не похожих ни на кого.
- У нас их называют чудовищами. Кажется, я понял. Ты намекаешь на то, что вокруг нас обитают эти существа и мы их притягиваем. Верно?
- Это не намёк, это то, что я хотела тебе сказать. Да, в темноте они чувствуют себя уверенно и выходят из своих укрытий, кто-то с вершин гор, кто-то из-под земли, хотя днём их тоже можно увидеть. Их осталось немного, потому что есть племена людей, которые на них охотятся, поэтому они выбирают пустынные земли, но тогда они становятся совсем дикими.
- Почему на них охотятся?
- Люди боятся того мира, из которого вышли эти существа, их страшит волшебство. Время этих существ ушло, наверное, как и друидов, и мне от этого грустно. 
Лана смолкла. Через минуту Слава понял, что она уже спит. От Дуборога исходило тепло, согревая ему ноги, в голове крутились обрывки минувшего дня, до края наполненного невероятными событиями. Благодаря им Слава совсем забыл, что является чужаком в этом мире, он не думал о том, что где-то его жена и дети, любимое дело. Над головой, сквозь сплетения веток, просвечивали искорки звёзд, успокаивая его сознание тем, что звёзды везде одинаковы, и значит, его пребывание на этой Земле ничего не меняет в его жизни, но делает её богаче и глубже и когда-нибудь сослужит службу. С этими мыслями он сомкнул глаза и через мгновение почувствовал, как что-то коснулось его тела. Открывать глаза не хотелось, потому что прикосновение было приятным, тело словно накрыло мягким покрывалом, он понял, что это друиды опустились на него своей листвой. В голове прозвучало что-то вроде приглашения. Кто-то напрашивался гостем в его сознание, а быть может, наоборот, приглашал его. Слава был не против.
Это был сон и погружение в давно ушедший мир, свидетелями которому были эти сказочные существа. Его невесомое тело неслось среди изумрудного безмолвия, небо и Земля блистали невыразимо чистым светом, частицы которого проникали во всё, что их окружало. Они и являлись той сутью вещества, из которого была создана эта прекрасная Земля. Он мог свободно парить в воздухе, купаться в потоках этого невидимого света и, пролетая среди больших и разумных деревьев, он увидел город, напоминавший развёрнутую спиралевидную раковину. В её центре находился кристалл, из которого исходили лучи золотисто белого цвета. Один из лучей поднимался вертикально и исчезал где-то в глубине космоса. На горизонте виднелись ещё несколько таких же лучей, но свет от них уже отличался.  Он опустился в один из городов и почувствовал небывалый прилив радости. Ему казалось, что всё вокруг сплетается в невидимые узоры чувств и эмоций. Его совсем не испугало то, что многие существа имели фантастический облик, и одно из них было птицей с человеческим лицом, перья на теле и крыльях переливались радужными цветами. От соприкосновения с этим существом в нём зазвучала очень приятная музыка, напоминающая звон колокольчика. Птица кружила вокруг него по спирали, увлекая в небесную высь, у неё был обворожительный голос. Вибрации его были настолько проникающими, что невесомое тело Славы начало растворяться в воздухе, вызывая одновременно и радость, и удивление. В этот момент кто-то снаружи произнёс – «Остановись!» Слава понял, что этот опыт может изменить его, и он навсегда останется в том мире. Птица стала пропадать, окружение меркнуть, а потом была привычная пустота и понимание физического тела, прижатого к земле, после чего он открыл глаза. Тело продолжало хранить вибрацию сна, сознание медленно и с неохотой принимало мир, в котором он проснулся.
Ещё не начинало светать, но контуры деревьев отчётливо выдавали тон светлеющего неба, и на его фоне где-то за деревьями он разглядел фигуры странных высоких существ. Их было четверо, это были всадники. Всего каких-то полсотни метров отделяло от них, и чтобы понять, кто это, Слава поднялся и, испытывая лёгкое волнение, пошёл навстречу. Пройдя половину расстояния, он услышал перестукивание копытами и мощные выдохи, словно это были кони, но через мгновение он понял, кто стоит за плетёной стеной. М у него всё похолодело внутри.
- Не бойся, – услышал он голос внутри, – мы ничего тебе не сделаем. Подойди к нам. – Голос был, и довольно приятным. – Мы приходим сюда до рассвета, чтобы сорвать несколько плодов, но друиды нас не пускают.
- Кто вы? – задал про себя вопрос Слава.
- Разве ты не догадался? Люди твоего мира называют нас кентаврами, но на самом деле мы китоврасы. Моё имя Сагириса, а ты… У тебя очень красивое имя… Ярослав. Ты пришёл издалека.
Один из кентавров вплотную подошёл к живой изгороди, пытаясь протиснуть туловище, но ветки стояли плотной стеной.
Слава уже собрался бежать прочь, как почувствовал, что его держат за рукав.
- Если ты побежишь, то вызовешь в них гнев, а если пойдёшь вперёд – любовь, и уже никогда не избавишься от образа, который они тебе навяжут. Они обладают магической силой и могут навеять на тебя чары, ты бессилен против них, – услышал он голос Ланы.
- Почему они не прошли сквозь ветки? – вслух произнёс Слава, оглядываясь. Никто уже не спал, все следили за тем, что происходит.
- Друиды. Их сила выше. Китоврасы любят лакомиться их плодами. Им нужен свет, которого нет там, где они обитают. Они живут в тёмных пещерах и могут выходить наружу только по ночам или очень рано утром, как сейчас.
Неожиданно на землю посыпалось множество плодов, похожих на каштаны. Лана подобрала несколько из них и подошла без колебаний к сплетённой стене. Ветки плавно разошлись, образовав прореху, куда она протянула ладонь. Сагириса долго и почти в упор рассматривала руку, а потом осторожно приняла плоды, припадая на одно колено, поскольку была значительно выше, после чего резко отшатнулась и с места галопом кинулась в темноту, устремив за собой остальных кентавров, при этом издавая пронзительный звук, похожий на свист.
Слава долго не мог прийти в себя от увиденного, полагая, что всё ещё находится во сне.
- Спасибо, что вовремя остановила меня, – обратился он к Лане. – Это ведь твой голос я слышал во сне, когда Феникс закружил меня. Ты была за моей спиной?
- Да. За тобой нужен глаз да глаз. Вчера тебя Яга вытащила…
- Сегодня ты. – Слава невольно рассмеялся. – Я и впрямь мог там остаться?
- Кто знает… Но живу свою ты мог потерять запросто.
Они собрали каждый по два небольших мешка этих плодов, приторочив парами на спины оленей, и уже готовы были тронуться в путь, но тут возникла заминка: Лана подошла к Славе и взяла его за руку. Жест этот был для него привычным, но в этот раз в нём угадывался другой смысл – она слушала его пульс, словно лечащий врач.
- Твои силы на пределе, гость, – произнесла она в полголоса, при этом глядя Славе в глаза. – Как бы ты ни старался, без пищи тебе долго не продержаться, а мы не прошли и половины пути. Но дело не только в тебе. Дуборог связан с тобой, и если ты будешь терять силы, то и он вслед за тобой тоже будет их терять, но в отличие от тебя он не заметит этого и упадёт замертво там, где никто к этому не будет готов. Мы на такое никогда не согласимся. Олень для нас так же дорог, как и человек, даже больше, потому что их душа, как у ребёнка, и они нам верят.
Братья, казалось, стояли в стороне безучастно, но Слава видел, что всё их внимание приковано к нему и к тому, что говорит Лана. Не сказать, что сил у него не было, но во многом Лана была права. Чувствовал он себя куда хуже, чем в первый день: ноги слегка потрясывало, да и желудок предательски потягивало. Слава отвернулся в поисках ответа, но ничего на ум не шло. Выходило так, что он своим присутствием подводил всю команду. В этот момент подошёл один из воев, Слава успел запомнить его. Это был самый невысокий, с пружинящей походкой юноша по имени Куница. Он что-то сказал Лане, она удивлённо повела бровями, а затем кивнула.
- Мой брат решил помочь тебе, идём. – Она кивнула остальным, и пошла вслед за Куницей в глубину острова, при этом олени дружно потянулись вслед за воями, будто не желали пропустить самое интересное. – Среди друидов есть одно дерево… Ты, наверное, заметил его вчера, когда мы стояли на перевале. Самое высокое и самое недоступное. Мы его зовём Вечное древо. Его плоды висят на самой верхушке и достаются лишь птицам, и то не всяким. Обычно их срывают орлы, и сейчас они сидят на ветках и ждут, когда дерево даст согласие. Без его согласия никто не сможет воспользоваться волшебной силой этих плодов. До тебя лишь однажды Вечное древо поделится своим богатством. С моим отцом это было очень давно. Он, как и ты, захотел идти с моей мамой в полуденный край, и друид не отказал в его просьбе. Если ты упросишь его поделиться несколькими плодами, то сможешь вернуть свои силы и продолжить путь на равных с нами.
Дерево стояло в плотном окружении других друидов, выполнявших роль подпорок, поскольку само оно было до невероятности высоким, и если бы стояло отдельно от других, то наверняка при хорошем ветре упало бы. Ствол его по толщине не выделялся среди других деревьев, при этом не имел ни единого сучка или ветки в основании. И даже на высоте, где заканчивали свой рост остальные деревья, веток не было. Все они росли на самой верхушке, можно сказать, среди облаков. Подойдя ближе к дереву, все встали в круг и взялись за руки.
- Что я должен делать? – Слава был совершенно растерян, в то время как его товарищи просто стояли и молчали.
- Откройся ему, – тихо произнесла Лана, стоявшая рядом. – Скажи, что без его помощи ты не сможешь помочь своим друзьям. Друиды ценят дружбу, и если ты будешь искренним, то он не откажет в помощи.   
Слава подошёл вплотную к дереву и приложил к нему ладонь. Мгновенно перед его взором возник образ человекоподобного существа, из глубины смотревшего на происходящее взволнованным взглядом.
- Я уже догадался, тебе нужна моя помощь, – услышал Слава в своей голове. Голос принадлежал женщине. – Я с удовольствием поделюсь с тобой своими семенами, ведь ты хочешь помочь другим. Мои плоды вернут тебе силы, но ты должен оказать и мне услугу. Ты ведь пришелец.
Слава кивнул, едва справляясь с эмоциями.
… - Возьми в свой мир один или два моих плода и посади там, где ты живёшь, но обязательно рядом посади несколько других деревьев, иначе мне не выстоять.
- Я обещаю, – едва выговорил Слава, – но как я смогу снять с вершины твои плоды?
- Не волнуйся, среди вас есть тот, кому это по силам, – произнёс друид. Слава повернулся к спутникам и вспомнил о Кунице. Тот спокойно подошёл к дереву и обнял его руками и так простоял с минуту, словно разговаривая с ним. И похоже, так и было. Потом он развязал свой пояс и перекинул его через ствол, затем, обвязав себя, упёрся босыми стопами и стал рывками двигаться вверх, быстро перебрасывая кольцо пояса вверх по стволу, однако само движение вверх было совсем небыстрым, при этом все его друзья продолжали держать дерево в кольце, не размыкая рук, и издавать что-то вроде мантры, или молитвы, которая буквально поднималась вверх по стволу вслед за Куницей. Слава понял, что они помогают ему, и, чтобы не быть простым наблюдателем, он тоже встал в круг и стал издавать звук, как ему казалось, такой же, как и у остальных, внутренне желая Кунице добраться до самой вершины. Незаметно Куница исчез из виду, вернее, от него осталась лишь маленькая точка где-то в вышине. Наверное, прошёл час, когда братья дружно и не сговариваясь разомкнули руки и буквально попадали на землю в изнеможении.
- Он добрался, – воскликнула Лана улыбаясь.
- Значит, надо ещё столько же времени, чтобы он спустился на землю? Но ведь ему надо отдохнуть.
- Спуск будет быстрым, ты даже не успеешь моргнуть глазом, – заверила Лана, делая загадочное выражение лица. Неожиданно в небе раздался крик орлов. Слава задрал голову и увидел необычную картину – орлы спускаются почти вертикально к земле, держа в когтях за руки Куницу. Это было настолько неожиданно, что Слава расхохотался, да так искренне, что заразил своим смехом остальных.
Когда Куница оказался на земле, то первым делом протянул Славе те самые плоды, которые, по словам Ланы, обладали волшебной силой. Их было несколько, похожих на обычные жёлуди, но почти невесомых, излучавших не только свет, но и запах, вернее, аромат, заполнивший собой всю поляну.
- Береги их, одного плода тебе хватит на целый день и даже больше, – заверила Лана.
Приняв подарок, Слава по привычке в знак благодарности протянул руку Кунице, в волнении забыв, чем это может ему грозить. Тот, не скрывая удивления, наверняка зная о Славиных традициях,, взял Славину ладонь.
- Только не сломай ему руку, – едва ли не крикнула Лана почему-то на русском. Куница догадался и уже хотел разжать кисть, но Слава не выпускал.
- Я знаю, что в твоих руках сила богатыря, и ты боишься сломать мне руку, но позволь мне испытать себя. Ты очень помог мне, я не знаю, как тебя отблагодарить. Но у меня есть вот это рукопожатие.
Куница кивнул, при этом взглядом указывая на свободную руку Славы, в которой находились семена.
- Он предлагает тебе сперва съесть плод, а затем уже испытать себя, – сказала Лана.
Слава так и сделал. Он раскусил один из желудей и едва ли не задохнулся от эфирного запаха, наполнившего не только лёгкие и рот, но и всё его тело. Вкус ядрышка был подобен взрыву, от которого в глазах заиграли разноцветные шары, волосы на макушке зашевелились, словно там образовалась дыра во вселенную и в неё устремились все её энергии. Всё его тело наполнилось этим ароматом. И тогда Куница стал медленно сжимать Славину кисть, и это рукопожатие было самым крепким в его жизни. В какой-то момент взгляды их встретились, и Слава понял, что Куница играет и никогда не сможет причинить ему вред, однако и бросить рукопожатие он тоже не сможет, пока Слава сам не прекратит сопротивляться. Ситуация была патовая, можно сказать безвыходная, потому что кисти обоих сжимались всё сильнее, превращаясь в свинцовые галушки. И тут произошло самое невероятное, потому что в спор вмешался Дуборог. Он подошёл и стал щекотать кончиком рога Куницу. Это было настолько неожиданно, что тот расхохотался и, конечно же, отпустил руку Славы, заразив своим смехом всех остальных. Но дальше произошло следующее – Дуборог стал тыкать своим носом в нагрудный карман, куда Слава успел спрятать свои плоды, и это вызвало новый приступ смеха.
- Ты обязан с ним поделиться, – едва справляясь с эмоциями, произнесла Лана. – Олень не просто попрошайничает, он также нуждается в подкреплении.
То, что произошло потом, удивило не только Славу, но и всю братину, потому что рога Дуборога стали светиться золотым светом, а вокруг головы оленя образовался настоящий нимб. Сам олень никак на лакомство не отреагировал, он просто лёг перед Славой, давая понять, что пора бы и в путь дорожку.   
Внутри у Славы всё ещё взрывались молекулы, из которых состояло семя Вечного дерева, и запасов его хватало на целую неделю.
- Во мне всё горит, – поделился он своим новым ощущением с Ланой, когда они выходили из острова. 
- Это свет, – коротко ответила Лана. – Как только ты съел плод, свет продолжил свой путь по земле, но уже в виде твоих чувств, добрых мыслей и намерений.
Они покинули гостеприимную рощу, снова поднялись на перевал и продолжили свой путь по вершинам холмов, всё дальше уходя в полуденные земли. К середине дня местность изменилась, и холмистая равнина снова сменилась невысокими горами, крутые склоны которых затянул причудливый карликовый лес, чем-то похожий на кедровый стланик. Стволы деревьев почти не росли вверх и стелились по земле, словно большие змеи, вынуждая караван делать большие обходные петли. Сам лес выглядел зловещим и пугающим, и не только из-за своего внешнего вида, но и потому, что был пристанищем летучих мышей, бесшумно порхавших среди переплетений стволов. Лана вела себя странно, всё время бросая взгляд в небо, где едва заметной точкой висела птица, судя по размерам, очень большая. У Славы не было сомнения, что это был орёл, но на его догадку она ответила отрицательно и прояснять, кто это на самом деле, не стала, вызвав в душе Славы чувство тревоги, поскольку ничего кроме орла он себе представить не мог.
Долгое время плутая по лабиринту узких расщелин, они остановились у похожей на конус горы, в основании которой нетрудно было разглядеть несколько уходящих в глубину нор.
- Мы пришли, – почти шёпотом произнесла Лана. Её товарищи молча слезли с оленей, осторожно стянули торбы с плодами и расставили рядом с норами.
- Кто живёт в этих норах? – спросил Слава, делая попытку спешиться, но Лана остановила его жестом руки. – Не здесь. – Она развернула Айгару и тихо пошла обратно, все последовали за ней.
- Нам придётся ждать до утра, – сообщила Лана, когда они снова вышли из лабиринта расщелин на открытое пространство. Ветер и солнце уже совершенно по-иному воздействовали на психику, Слава сразу почувствовал разницу, и снова спросил о жителях земляных нор. 
- Их никто не видел, – сказала Лана. – Это гнормы, они живут под землёй, у них целые города. Мы их зовём хозяева гор. Очень давно, когда солнце было другим, они жили на поверхности и мало чем отличались от людей, но потом ушли под землю. С людьми они не дружат, но охотно идут на обмен, им не хватает солнечного света. Плоды растений для них не только большое лакомство, но память о том времени, когда они жили на поверхности.
- Они как китоврасы? И взамен на плоды они добудут для нас руду?
- Да, – кивнула Лана. – Это если плоды им понравятся.
- А если нет?
- Тогда мы повезём плоды обратно.
- А вдруг они возьмут их, а руду не дадут? – продолжал выпытывать Слава, уже догадываясь, что речь идёт об обычных сказочных гномах. 
- Они так не поступают, так что пустыми мы не вернёмся.
Уже начинало темнеть, когда Лана остановила Айгару, все последовали её примеру. Земля этого места хранила следы старых кострищ, из чего Слава сделал вывод, что здесь не раз разбивали лагерь для ночлега. Это была достаточно большая открытая ложбина, которую окружали всё те же стланиковые деревья, стволы которых наверняка использовали в качестве дров. Тут же в зарослях прятался едва заметный ручей, к которому, не сговариваясь, приникли олени, а после и люди. Вода немного отдавала ржавчиной, и поэтому никто её особо не пил, ограничившись ополаскиванием лица и тела, хотя после изнуряющего пути и этого было достаточно, чтобы снять накопившуюся усталость.
И здесь Слава снова увидел, насколько его спутники были продвинуты в вопросе выживания: каждый их них имел при себе особое приспособление, которое можно было назвать ручной бензопилой. Это была обычная нить, причём очень тонкая и очень крепкая, и на неё, словно на ожерелье, были нанизаны острые кусочки какого-то твёрдого материала. Каждый такой кусочек, величиной с гречневое зерно или чуть больше, имел отверстие, и сквозь него проходила нить, а на ней имелись узлы, через которые зерно уже не проскакивало и держалось между узлами. С виду приспособление выглядело просто, но каким способом сверлился каждый из зубьев и из чего была сплетена нить для Славы было загадкой. Для того чтобы распилить ствол толщиной в десять сантиметров, достаточно было пары минут, и в результате через полчаса вокруг поляны возвышалось двенадцать небольших дровяных пирамид. Славе оставалось лишь наблюдать.
Когда стемнело окончательно, Лана с помощью кресала подожгла один из костров, и его пламя разнесли по всем остальным кострам, образовав внешний круг, при этом не позволяя пламени разгораться слишком ярко. Логику этого действия понять было не трудно, ведь ночь обещала быть долгой, а количество дров было ограниченным. Олени улеглись внутри круга, и казалось, были безучастны, хотя каждый из них внимательно наблюдал за тем, что происходит вокруг. 
- А неплохо задумано, – вслух размышлял Слава, подсаживаясь к одному из костров. – Со спины олени, впереди греет пламя, и если что, видно, кто подходит. Ведь верно?
- Здесь и без огня будет жарко, – услышал он в голове, когда мимо проходил Гараман. Слава бросил вопросительный взгляд в сторону Ланы, полагая, что она всё слышала. Та привычно взяла его руку и с минуту молча слушала, точнее, смотрела, а затем спросила:
- На что летят ваши мотыльки, скажи?
Слава не сразу сообразил, при чём тут мотыльки:
- На свет, ну, или на огонь. И что? – И тут он вспомнил предупреждение Архипыча, когда они выходили из зоны открывшегося окна в чужой мир. – Так вы что, хотите собрать вокруг себя нечисть? Приманить огнём. Но зачем, для чего?
- Без огня и в вашем мире никто в лесу не остаётся. Ведь так?
Слава привычно пожал плечами, в то же время понимая, что Лана что-то недоговаривает. Она некоторое время молчала, затем заговорила вновь.
… - Всем нужен свет, но не только тот, который исходит от солнца. В каждом из нас живёт частица нашего создателя, этот свет нельзя увидеть, но можно почувствовать. Если в человеке его много, то он обязан им делиться. Вокруг нас живёт множество диких животных, и те, кто однажды узнал силу этого света, когда-нибудь становятся нашими друзьями, продолжают жить своей жизнью, но уже не видят в нас угрозы и не нападают. Мы не хотим их приручать, даже олени свободны, но их притягивает тепло, и они платят нам взаимностью. Тот, кто придёт сегодня, может быть никогда не чувствовал этого, и его будет толкать голод, но мы не будем кидать в них головешки, как ты можешь предположить. Жар от костра будет границей, за которую не сможет пройти тёмное существо, но у него не будет препятствий, чтобы почувствовать наше намерение и желание поделиться светом.
- А если кто-то… Ну, окажется толстокожим и голодным и подойдёт слишком близко?
- Не волнуйся, у нас есть средство, чтобы остановить любое земное существо. Если ты не чувствуешь в себе уверенности, то спокойно ложись и засыпай. Завтра нам предстоит дальний путь, и тебе нужны будут силы.
- А как же вы? Разве вы устроены по-другому? Вам не обязательно спать по ночам?
Лана усмехнулась, но в её реакции не было снисходительного величия, она оглядела товарищей, а они, поймав её взгляд, ответили улыбкой.
- Видишь, как мы чувствуем друг друга. Мы можем делиться запасом силы, так что к утру мы все обязательно выспимся.
Неожиданно один из воев поднял руку, воцарилась тишина, лишь треск от сгорающего дерева нарушал её. В небо улетали искры, при этом сами костры, можно сказать, едва тлели. Откуда-то из далека послышался протяжный вой, но на него никто никак не отреагировал, внимание всех было направлено в темнеющие контуры высохшего леса, и там в отблесках пламени костров засветились десятки огоньков. Они застыли на минуту, а потом из темноты стали появляться небольшие зверьки, не то лисы, не то еноты. Немного прижавшись к земле, словно стесняясь, они стали медленно подходить к огню, и самый смелый зверёк, похожий на барсука, буквально нырнул под вытянутую руку Ланы и застыл. При этом сама Лана не гладила его, а просто держала над зверьком ладонь и что-то тихо говорила. В это время ещё два существа также подошли к Лане, словно ожидая своей очереди и с опаской поглядывая вокруг. Это были лисы с непривычно широкими головами, плоскими мордами и с глазами, посаженными невероятно далеко друг от друга. Взгляд их был очень пронзительным, словно в животных был не инстинкт выживания, а человеческое сознание. Однако никто на них не обращал внимания. Вся картина казалась забавной, но в то же время таинственной и неправдоподобной, ведь на глазах у Славы происходил диалог человека и дикого животного. Незаметно поляна перед кострами наполнилась другими зверьми, более крупными, некоторые обходили кострище по нескольку раз, словно выбирали того, к кому можно было подойти. Больше всего животных оказалось вокруг Лан. Они, прижимая уши, слушали её и незаметно исчезали. Слава заметил, что Лана чем-то кормила их, и похоже, это были семена, вроде тех, которые они оставили на обмен подземным жителям. Один из зверьков, напоминающий ласку, но довольно крупную, с серебристым мехом, сел рядом со Славой и через мгновение, не колеблясь, забрался ему на колено и так смотрел ему в глаза с полминуты. Взгляд его был настолько живым, что Слава не знал, как реагировать и что говорить, но в этот момент ясно услышал в голове – просто открой ему свои добрые намерения, мысленно скажи ему, какой он хороший. Слава узнал голос Сновиденя, который был к нему ближе всего, но побоялся поворачиваться в его сторону, опасаясь спугнуть зверька. Потом он вспомнил, как в далёком детстве дома жила морская свинка, за которой он ухаживал. Он как бы поделился с лаской этим своим воспоминанием, и та в ответ нырнула к нему под ладонь. – Угости его, только весь не давай, иначе они подерутся, раздели пополам. Сновидень кинул ему плод, точно попав в открытую ладонь. Слава разломил ег, и протянул зверьку половину. Тот, как человек, осторожно взял её в лапы, а затем сунул под щёку и молниеносно умчался в чащу, увлекая за собой целую стаю сородичей. При этом никто из других зверей на это не обратил никакого внимания, хотя для лисы эти зверьки вполне могли оказаться хорошей добычей. Незаметно лесная публика исчезла, снова стало тихо, но вместе с тем и тревожно.
Слава огляделся и с ужасом обнаружил, что все его друзья спят, хотя каждый из них продолжал находиться в позе Будды рядом со своим костром, опустив руки на колени ладонями вверх, но при этом головы у всех были опущены, словно все погрузились в глубокую медитацию. Он хотел подать голос, но в этот момент заметил, как из темноты отделилась тень чего-то очень большого. Костры вокруг догорали, и чтобы подкормить их, надо было оторвать задницу, но ноги не слушались: Слава нешуточно испугался. Тень превратилась в контуры зверя, и, похоже, это была одна из тех зверюг, которую они встретили, когда проникли в этот мир. Это был берсек, полуволк и полумедведь, и в чём-то даже получеловек, потому что часть движений он совершал на задних лапах, жестикулирую мощными когтистыми лапами. Они встретились взглядами, и зверь уже был готов к прыжку, прижимая тяжёлую морду к земле и подбирая под себя передние лапы, как вдруг отпрянул. Снова поднявшись на задних лапах, он сделал несколько шагов назад, потому что в воздухе повис звук, точне, созвучие, наподобие того, которое Слава уже слышал в тот самый первый день. Но тогда звук, определённо, вызвал волну слабости, тогда как в эту минуту его тело наполнилось силой. Откуда она взялась, ему было непонятно, однако в сознании появилась уверенность, что зверь не сможет сделать ему ничего плохого. Неожиданно Слава почувствовал, как звучит сам: всё его тело начало вибрировать с той же частотой, что и звук, который он слышал. И тогда он понял, что вся его спящая команда на самом деле не спит, а чётко контролирует происходящее, но при этом находится в совершенно ином состоянии, нежели он сам, и звук, который он услышал, исходит от них, но формируется в единое целое уже в его голове, превращая его тело в мощнейший энергетический инструмент. Потом он услышал внутри знакомый голос, точнее приказ, он принадлежал Сновиденю: – Заставь зверя лечь. Просто говори ему мысленно – лежать, и вытяни для убедительности руку, а потом притяни к себе теплотой сердца. И не бойся.
Страха в теле не было, ибо звук вытеснил его, но было непонимание того, что надо делать. Когда Слава вытянул руку и сделал мысленно посыл, зверь, на удивление, опустился на землю, а потом медленно, даже как-то поскуливая, стал подползать к нему. Всё тот же голос произнёс: - Не спускай с него глаз и грей его своим теплом, бери его от огня, не бойся, мы тебе помогаем.
Конечно, Слава догадался, что вся команда работает на него, но ему было непонятно, почему именно он, а не кто-то другой должен усмирять зверя. Он был уверен, что Лана и сама смогла бы приручить этого хищника, но все выбрали его и как бы подставили. Однако эта глупая догадка возникла в голове значительно позже, а пока происходило то, что происходило: берсек, словно ручной енот, подползал всё ближе и ближе, но к этому Слава был совершенно не готов, и зверь это почувствовал и замер, по его загривку прошла волна. И тогда Слава вспомнил о второй половинке ореха. Он вышел за пределы костра и медленно протянул оставшуюся половинку зверю. Не почувствовать этого тонкого эфирного запаха берсек не мог и после паузы, вытянувшись струной, в одно касание длинным языком слизал с ладони кусочек, сделав это с большой осторожностью.
То, что произошло потом, вызвало у Славы едва ли не смех, потому что зверь перевернулся на спину и стал кататься, выпрашивая ласки: он вилял обрубком короткого хвоста, как домашняя собака, и ластился. В этот момент поднялась Лана и, подойдя к зверю, стала трепать его по загривку, а тот крутиться вокруг неё, словно игривый щенок. Вдруг он замер, потому что Лана стала что-то ему говорить, как делала это с другими животными, потом мягко шлёпнула его по заду, как бы отпуская, но на самом деле приказывая уходить, потому что зверь не хотел, но, тем не менее, повиновался и нехотя скрылся в темноте зарослей.
- Мы что, приручили его? – спросил Слава, едва сдерживая в себе волну незнакомого чувства: это был и страх, и смятение, и восторг.
- Нам незачем его приручать, это дикий зверь, и к утру он снова станет тем, кем родился, но в его памяти навсегда останется вкус и свет твоего подарка.
- Надеюсь, это не входило в ваши планы… Я хотел сказать, вы ведь не планировали заранее моё участие в этом приручении?
- Нет, конечно, зверь сам выбрал тебя.
- Чем же я его прельстил?
- Своим именем.
- Но разве не ты мне сказала, что я не соответствую своему имени.
- В вашем мире – да, но здесь ты тот, кто славит яр.
- Скажи мне, что такое яр? Это солнце?
- Можно сказать, что так, но что бы ты сказал о себе. Ты это что? Тело? Ты это то, что в нём живёт. Так же и яр. Это то, что ты чувствуешь, когда выходишь на связь с солнцем. Но первичный яр куда больше.
- Спасибо, буду думать над этим. Мне ещё непонятно… Ты сказала, что к утру этот зверь станет снова хищником. Выходит, что через несколько часов действие света потеряет силу? А если кормить его каждый день такими орехами?
Все вокруг дружно рассмеялись, словно подслушивали его разговор. Лана предсказуемо прикоснулась ко лбу Славы и через минуту спросила:
- А ты бы хотел в своём доме ручного льва?
Слава не ожидал такого поворота и задумался.
- Ну… В детстве я мечтал приручить рысёнка.
- Это как? Найти в лесу логово хозяйки крон и умыкнуть у неё детёныша?
- Вроде того, – нехотя согласился Слава, понимая, что его детская затея была глупой.
- А потом? – не унималась Лана, задорно поглядывая на своих товарищей.
Слава пожал плечами:
- Не знаю.
- А потом тебе пришлось бы кормить его каждый день мясом, вот что было бы потом.
- Я понял, – наконец-то осенило Славу. – Вам нечем его кормить.
Лана рассмеялась, а затем неожиданно смолкла, словно переключилась на другую волну.
- Зверь оставил после себя свой дух, так что гостей, скорее всего, больше не будет, – сказала она, давая знак Айгаре. Оленуха тут же вскочила и, подойдя к хозяйке, улеглась у её ног. – Твой олень тоже ждёт, – сказала она, глядя на Дуборога.
Слава мысленно произнёс имя оленя, ощутив при этом приятное тепло, и Дуборог тут же оказался у его ног. Так же поступили и остальные олени, кроме одного, принадлежащего Стерегущему звёзды. 

Когда Слава открыл глаза, все уже были на ногах и как будто ждали его пробуждения. Не говоря ни слова, он поднялся, а вместе с ним и Дуборог. Они на пару совершили омовение в ручье, хотя, Дуборог больше дурачился, опуская морду в воду и пуская в ней пузыри. Он вёл себя как ребёнок. 
Путь к подземным жителям провели в молчании, езда на олене уже была настолько привычной, что Слава почти не менял положение тела и чувствовал каждый манёвр Дуборога.
Спешились заранее и так же молча подошли к тому месту, где были оставлены на обмен плоды. Все торбы были набиты доверху рыжим камнем и стояли в ряд, словно их только что наполнили. Поднять в одиночку мешок было невероятно трудно, но олени, казалось, даже не почувствовали веса. Когда вышли из лабиринта, Слава поинтересовался, сколько металла выйдет из этих камней, если всё это переплавить.
- Обычно половина, – не мешкая с ответом, сказала Лана. – Но в этот раз будет больше, гнормы оценили наш товар по достоинству и выбрали самую богатую руду. Они сказали, что будут рады другому обмену. Они знают, что такое благодарность, и никогда не обманывают.
- Почему они прячутся от людей? Чего они бояться?
- Кроме солнечного света им ничего не страшно. Жизнь в подземных пещерах сделала их уродливыми и чувствительными к солнечным лучам. Своим видом они могут напугать кого угодно и не хотят, чтобы их вспоминали недобрым словом.
Олени шли медленно, удерживая баланс и не давая мешкам раскачиваться, шаг их был частым и непрерывным. Их не надо было подгонять, они словно сами выбирали дорогу, выстроившись в длинную вереницу. Слава шёл вторым, уже привыкнув к окружающему ландшафту, который почти не менялся. В основном это была гористая местность с редкими перелесками и невысокими пиками осыпавшихся скал. По-прежнему вокруг порхали птахи, некоторые даже садились на рога оленей и звонко щебетали, словно рассказывая каждый свою историю. Лана шла впереди, уверенно ведя за собой караван, и казалось, не думала о тех, кто идёт позади. Своим видом и решимостью она напоминала женщину-воительницу, для которой не существует страха. Как и все, кто шёл рядом, Слава был захвачен этим движением, он чувствовал, насколько горячими были тела животных от непрерывного движения. Он уже начал переживать за их самочувствие, когда Лана резко остановилась и спрыгнула на землю.   
- Олени не знают, что такое усталость, но если их не остановить, они будут идти, пока не упадут замертво, – ответила на немой вопрос девушка, стягивая груз, при этом совершенно не проявляя усилий. Она буквально во всём была равна мужчинам. Остальные последовали её примеру, освобождая животны. Те без промедления устремились к горизонту и через минуту исчезли из виду. Воцарилась тишина.
- Откуда в них столько силы? – спросил Слава, вместо усталости испытывая пружинистую лёгкость в ногах и в то же время неловкость оттого, что остался без дела. – Без пищи и без воды ни одно животное столько не продержится.
- Когда они рядом с нами, то чувство близости переполняет их, они радуются тому, что помогают нам, и свет начинает их питать, как питает и нас. Ты ведь тоже не особенно нуждаешься в пище сейчас, ведь так?
- Я догадался, что вы делитесь со мной, да и плод вечного дерева всё ещё играет во мне. Но олени сейчас далеко. Как они восполнят свои силы, если вас рядом нет.
- Если олень дикий, то его питает земля, но страх перед берсеками или крылатыми ящерами не даёт ему подняться над своими инстинктами. Приходя к нам, они преодолевают преграду страха и начинают расти, ведь у них, как и у нас, есть душа, а для неё нет ничего желаннее чем разделять радость с другими. Мы для них – смысл жизни, они наши дети.
- Не совсем понятно, вернее, вообще непонятно. В чём смысл их жизни?
- В том, чтобы помогать нам, и мы также служим им. У нас взаимные обязательства.
- Сидеть сверху и погонять до седьмого пота? – рассмеялся Слава, не скрывая иронии.
Лана ничего не ответила, лишь косо переглянулась с товарищами, которые, не сговариваясь, уселись в круг, словно собираясь играть в какую-то игру. На самом деле так и произошло, и сначала они просто кидали друг другу небольшой камень, и это выглядело как обычное дурачество, но незаметно в игре появился второй камень, а затем и третий. С этого момента Слава уже не мог понять, по какому принципу развивается игра. Камни летали от одного участника к другому, причём с хорошей скоростью, никто не издавал ни звука. Ловил и перекидывал другому, в то время как кто-то кидал ему, и в этом не было никакой системы. Слава даже захотел присоединиться, но когда в игре появился ещё один камень, он понял, что забава не для него. Через минуту появился ещё один камень, и тут началось невообразимое – камни летали непрерывно, образовывая шлейф, словно карты в руках виртуоза фокусника. Казалось, что между ними уже нет никакого интервала, но потом в игру вступили ещё два камня, и работа пошла уже в две руки. На лицах царила абсолютная безучастность, словно игра не вызывала никакого усилия, при этом скорость всё возрастала и возрастала, но в ней нельзя было заметить никакой соревновательности, как если бы кто-то хотел одолеть другого. Напротив, присутствовала спаянность и взаимопонимание, хотя последнее едва можно было угадать при такой скорости. Неожиданно для себя Слава начал улавливать в игре определённую схему – камни двигались по траектории очень сложного рисунка, напоминающего многолучевую звезду, и каждый из игроков совершал определённый набор движений. Уже казалось, что в игре нет особой сложности и развиваться дальше она уже не способна, но в какой-то момент Слава обнаружил, что у всех закрыты глаза. Они все играли вслепую. Но и на этом фокус не закончился – камни постепенно начали выходить из игры. Каждый из них незаметно оказывался у ног игрока, и вскоре рядом с каждым жонглёром высилась пирамидка из трёх камней. Выходило, что в игре было задействовано восемнадцать камней, потому что в кругу было шесть участников. Водомир поднялся и предложил занять его место, на что Слава истерически расхохотался.
- Не бойся, – спокойным голосом произнесла Лана, у нас нет задачи показать, что ты неумёха. Мы ведь тоже не сразу овладели умением, это общая работа, она делает нас одним существом, и мы им являемся. Просто начни и доверься своему телу, а ум отключи. Когда дойдёшь до предела, мы почувствуем и остановимся.
Всё так и произошло. Слава начал ловить и кидать, и даже когда его камень пролетал мимо или он сам не ловил, игра продолжалась, но как бы возвращаясь на шаг назад. В какой-то момент он почувствовал вкус игры, её суть – она незаметно ускоряла его внимание, а потом всё начало стихать, пока в игре не остался один камень, и он оказался у Славы. Все дружно рассмеялись, каждый подходил к нему и, хлопал по плечу, передавая мысленное поздравление: - Мы же говорили, что у тебя получится.
Разумеется, до восемнадцати камней не дошло, но их было двенадцать, но и этого оказалось достаточно, чтобы Слава почувствовал себя героем. А ещё он осознал одну важную вещь, о которой ему когда-то говорил Архипыч, – игра в одиночку, как и жизнь, теряет смысл.
Наконец-то появились олени, ведомые Дуборогом, они примчались как одно пылевое облако, хотя под копытами никакой пыли не наблюдалось. Это было странно, но вместо пыли из-под копыт вылетали снопы искр, словно копыта имели железные подковы. Сблизившись с людьми, олени, словно сорванцы, продолжали резвиться меж собой, как будто перед этим не было изматывающих километров дороги и тяжёлого груза. 
- Откуда в них столько силы? – снова спросил Слава, с интересом наблюдая за животными.
- Свобода восполнила им силы, – сказала Лана, внимательно рассматривая оленей. – Разве в детстве ты не испытывал того же чувства и не знал усталости?
Слава на миг увидел себя в далёком детстве, где они с братом несутся по грунтовой деревенской дороге, их гонит восторг и свобода. Преданный щенок по кличке Рекс бежит рядом и, наверное, испытывает те же чувства. В детстве они могли носиться целыми днями и не знать усталости. Они даже не нуждались в еде, её в них запихивали насильно. Это было время, когда перед ними открывался бесконечный мир во всём своём многообразии, и это наполняло их силой и вдохновением. Их питала искренняя любовь ко всему, что окружало, но постепенно мир приобрёл свои границы, и не только линейные, с разделившимися странами и городами. Границы прошли внутри сознания, отделив возможное от невозможного, дозволенное от запретного, своё от чужого, и с этим обстоятельством приходилось мириться всем людям на Земле.
Пока Слава купался в своих грёзах по ушедшему детству, девушка подозвала Айгару. Олень, словно читая мысли хозяйки, послушно улёгся у её ног. Лана быстро оседлала оленуху, и по её резким движениям было заметно, что она чем-то взволнована. Приторочив груз, она подозвала Гарамана, указывая на небо, и что-то ему сказала. Слава тоже заметил в вышине крохотную точку, и, полагая, что это орёл, он уже хотел подтвердить свою догадку, но Лана опередила его:
-Это не орёл.
- Но кто, если не орлы? Разве у вас есть другие такие большие птицы?
- Это не птица, за нами наблюдает крылатый ящер, – вполголоса произнесла Лана, переглядываясь с друзьями. Она подошла к Славе и на несколько секунд притронулась ладонью к его голове. – У вас их называли драконами.
- Наши драконы живут только в сказках.
- А разве ты не в сказке? – рассмеялась Лана, снова переглядываясь с друзьями. На самом деле любое произнесённое ею слово становилось достоянием всех, и Слава давно об этом догадался, как и о том, что обман и двоемыслие среди этих людей не существует.
- И он может напасть? – чувствуя, как меняется внутреннее состояние, спросил Слава, пытаясь разглядеть в чёрном силуэте то, о чём поведала девушка. Новость, откровенно, вызвала в его душе смятение. Он не мог допустить, что драконы существуют вообще, а тут ему предлагали их увидеть воочию.
- Пока мы вместе, они не страшны, и у нас имеются надёжные защитники. Драконам запрещено вмешиваться в нашу жизнь, но их суть заставляет искать наши слабые места.
- Сегодня слабое место это я?
Лана рассмеялась: - Нет. Мы все сегодня уязвимы. У драконов есть союзники – тёмные. Это дикие люди с полуденных земель, их лазутчики бродят вокруг наших селений. Они приходят, чтобы красть наших женщин, но сейчас их волнует наш груз. Если мы будем двигаться быстро, то до ночи сможем вернуться в рощу друидов. Там олени будут в безопасности, никто не должен отставать. – Лана взмахнула рукой и погнала свою Айгару лёгкой рысью, увлекая остальных. Точка на небе увеличилась, и теперь для Славы уже не составляло труда поверить в то, что драконы действительно существуют. Он слышал шум перепончатых крыльев и даже то, как существо дышит. Не в силах посмотреть вверх, он испытывал ужас, и, по-видимому, то же самое чувствовали все олени. Даже Дуборог вёл себя не так, как обычно, голова его была непривычно опущена к земле, а тело напоминало натянутую струну. 
- Не бойся, – услышал он крик Ланы, почти поравнявшейся с ним. – Дракон не нападёт на оленя, когда ты с ним одно целое. Олень не должен чувствовать твоего смятения, он полностью доверяет тебе. Ты должен вселять в него уверенность, иначе страх быстро вымотает его.
- Я не знаю, как это сделать? – почти прокричал Слава, с трудом удерживая оленя в общей веренице.
- Воспылай сердцем, слейся с оленем в единое целое, дай ему понять, что он тебе дорог и тебе ничего не страшно. 
В ритме бега для Славы не было проблемы выйти на сердце, оно и так горело, подгоняемое страхом и неизвестностью. Оставалось найти в нём мужество и поделиться им с оленем. Играющие мышцы на спине и шее животного возбудили это чувство, ибо ничто не вселяет доблести воину, как движение вперёд и напряжение. Дуборог высоко задрал голову, и от этого зрелища сердце Славы ещё больше загорелось, мышцы рук налились силой, внутри уже всё пылало огнём бесстрашия. В своём беге олень, казалось, уже не касался земли, движения его выровнялись, мешки с рудой перестали раскачиваться из стороны в сторон
Лана кивнула и снова ушла вперёд, придавая импульс остальным, однако дракон и не собирался отступать и опускался всё ниже, едва не задевая крыльями верхушки деревьев. Он делал виражи, и проносился в такой близости от оленей, что те начали метаться в стороны, но вдруг произошло невероятное, чего Слава сначала даже не понял. Он увидел в небе ещё одного дракона, вернее, ему так показалось. На самом деле это было огромное облако чёрной пыли, но и это было лишь впечатлением или даже обманом зрения, потому что это облако всё время меняло форму, иногда действительно напоминая дракона. На самом деле это были те самые стрижи – маленькие птахи, совершенно бесстрашные, и их было настолько много, что с земли их стая выглядела как единое живое существо, и оно стало яростно нападать на дракона со всех сторон. Действия стрижей были настолько молниеносными, что пламя, которое периодически изрыгал дракон, пролетало мимо. Даже когда оно попадало в середину облака, в нём мгновенно образовывалась брешь, и огонь пролетал стрелой в пустоту. В один из моментов стрижи настолько мощно атаковали дракона, что он едва не запутался в своих перепончатых крыльях, зацепив при этом несколько высоких деревьев. Стрижи так и угнали его за гряду сопок и вскоре уже снова сопровождали вереницу. И теперь Слава воочию осознал, что такое дружное взаимодействие и настоящий героизм. Птицы были преданы этим людям, потому что и сами люди проявляли к ним искреннюю любовь. 
В этой невероятной гонке с участием дракона и стрижей Слава не заметил, как они снова оказались перед рощей друидов. Ещё на подходе он почувствовал среди своих мыслей присутствие чего-то инородного.
- Они могут передавать мысли на расстоянии? – спросил Слава, спешиваясь. Казалось, никто не услышал его вопроса, все были заняты оленями.
- Надо проверить копыта у оленей, – произнесла Лана, стягивая попону с Айгары. Она ловко заломила одну из передних ног и небольшим, слегка искривлённым лезвием аккуратно вычистила между отростками копыта, после чего стала снимать отслоившуюся ткань с краёв. Оленуха смиренно сносила все процедуры и стояла не шелохнувшись. 
- А как же в дикой природе? Там ведь некому за ними ухаживать, – спросил Слава, с опаской поглядывая на своего Дуборога, понимая, что тому также надо осмотреть копыта.
- Ты ошибаешься, у них немало друзей среди грызунов, и те с удовольствием равняют им копыта, а заодно и получают своё. – Она вручила Славе свой инструмент, давая понять, что кроме него копыта Дуборога никто не почистит. Слава с опаской взял нож. Олень, на удивление, вёл себя смирно, и пока Слава изображал из себя ветеринарного врача, стоял не шелохнувшись. 
- Они чувствуют заботу и привыкают, – сказала Лана, внимательно наблюдая за работой Славы. 
- Как дети? – спросил Слава, отпуская Дуборога, однако тот не спешил уходить.
- Ты кое-что забыл, – загадочно улыбаясь, произнесла Лана, взглядом указывая на мешочек на поясе.
Слава вспомнил о лакомстве и в который раз удивился тому, как олень быстро привык к соли и, получив своё, стал играть с Айгарой.
- Он привык не к соли, – прочитала мысль Лана. – Когда ты делаешь что-то с любовью, олень это чувствует. У тебя же есть дети?
- Конечно, двое.
Лана поймала взглядом его глаза, словно сама желала, чтобы он заглянул в неё, и ему эта дуэль очень понравилась, потому что отрывать взгляда совсем не хотелось. 
- Ты очень похож на моего папу. У тебя такие же мысли, – произнесла она задумчиво. – В тебе двое. Один хочет продолжать путешествие, другой желает вернуться поскорее домой. 
- Как и твой отец?
- Да, – опуская глаза, произнесла Лана. – Мы каждый день видим в нём это желание. Когда ты появился, его мысли о вашем мире вспыхнули с новой силой. Странно, что у твоих товарищей ничего такого нет.
- Может, потому что я русский? Твой отец тоже русский.
Олени разбрелись по зарослям в поисках упавших плодов. Уже смеркалось, и друиды снова сплели своё покрывало над их головами, и это было кстати, потому что небо затянуло серыми облаками и заморосил дождь. Славе показалось, что он у себя в Воютино. Небо казалось знакомым, да и река не представляла собой ничего иноземного: это была обычная лесная река, хотя чувства от соприкосновения с водой были иными, особенно при опускании ладоней в воду, потому что река умела передавать свои мысли. Он и раньше догадывался, что Ока способна на разговор, но выйти на него не было никакой возможности, ведь мозги были забиты всяким мусором. Здесь же этот мусор был вытеснен яркостью впечатлений и остротой чувств.
- Что такое русский? – спросила Лана, когда они снова оказались рядом. – Папа не раз говорил, что в нём русская душа, но что это, так и не объяснил. – Слава привычно пожал плечами и задумался. Он и сам не знал наверняка ответа, хотя не раз задавался вопросом на эту тему.
 – Ничего не говори, – произнесла Лана, обхватывая его голову своими ладонями. – Я сама всё увижу, просто побудь там, у себя, среди своих. – Через минуту она разомкнула руки и отошла на шаг, выражая недоумение и даже растерянность.
 - Ну, что ты узнала? – немного волнуясь, спросил Слава, слегка улыбаясь.
- Научи меня своим песням? Папа когда-то пел нам колыбельные, но это было так давно, и я всё забыла. Он и сам их уже не помнит. Мы тоже поём песни, но почти не используем слов. В ваших словах есть нечто особенное.
Слава задумался, пытаясь вспомнить то, что слышал совсем недавно в доме у Архипыча, пожалев о том, что не запомнил всех слов, да и мелодия оказалась слишком сложной. На ум пришла очень простая и известная песня. Он тихонько затянул: «Ой мороз-мороз, не морозь меня…» Слова проявлялись в памяти сами, он просто погрузился в пространство, где был сухой морозный воздух, хрустел снег под полозьями саней, шёл изо рта пар. Маячила перед глазами фигура коня, чувствовалось его тепло и безропотная преданность. А ещё в этой песне угадывался домашний уют незатейливой крестьянской избы, тепло русской печи и ожидание любимого человека, без которого жизнь теряла свой смысл. Во время пения произошло странное – все молчаливые его спутники неожиданно включились и, взявши друг друга за руки, стали негромко подпевать, при этом не произнося слов, просто рождая близкие по наполнению звуки. Это было так необычно, и в то же время органично, что у Славы вместе со слезами возникло чувство единства и близости с этими людьми.
- Сколько у вас песен? Ты их много знаешь? – спросила Лана после долгой немой паузы. Слава привычно повёл плечами, пытаясь охватить умом то, что ему было известно наверняка. Выходило не больше десятка, однако через мгновение в голове возникали другие образы песен старых, а вместе с ними и современные. И получалось уже даже не десятки, а сотни.
- Продолжай, – тихо попросила Лана, мягко касаясь его ладони. Слава уже знал, что она может слышать его внутренний голос, и стал петь «катюшу», затем «во поле берёзку», «выхожу один я на дорогу», осознавая, что этих песен, оказывается, не счесть, и петь ему придётся до утра. Закрыв глаза, он и не заметил, как оказался на берегу Оки рядом с Архипычем. Старик молча смотрел в сторону заходящего солнца и, кажется, тоже о чём-то пел.   

Он проснулся последним. Вои уже седлали оленей, Лана проверяла их работу и что-то говорила. Слава поймал себя на мысли, что испытывает к ней симпатию, в то время когда сама она была собранной, уверенной и немногословной. Он уже не удивлялся тому авторитету, который угадывался в отношении к ней братьев. Во всех их действиях чувствовалось влияние Ланы, и не трудно было заметить, что они любили её и действительно были ей как братья. Благодаря им Слава вдруг почувствовал и сам это самое чувство, без примеси эгоизма и желания обладать, но открывающее внутри себя бесконечное пространство настоящей и безусловной любви. От этого внутри начинало всё не просто гореть огнём, а светиться, и скрывать внутри этот свет он уже не мог, да и не хотел. 
Выезжая с острова, Лана разложила на камнях несколько плодов, которые ей позволили сорвать друиды.
- Почему кентавры сами не могут сорвать плоды с веток, – спросил Слава, наблюдая за действиями Ланы.
- Друиды недолюбливают китоврасов за их похотливость. Никто из них не осмелится сорвать плод, а если и сорвёт, то съесть точно не сможет.
- Почему? – искренне удивился Слава.
- Он отравится.
- Но прошлый раз они их, наверное, съели, – воскликнул Слава.
- Друиды поделились с нами и вложили в свой подарок частичку своей любви, они совсем не жадные.
Слава вспомнил, что у него в запасе есть ещё три жёлудя. Удивительным было то, что по прошествии суток он по-прежнему не испытывал голода, он предложил Лане один из плодов, но она отказалась:
- Тебе ещё понадобится их сила и не забудь о том обещании, которое ты дал Вечному дереву. И мне хватает того, что вокруг, и у меня есть своё, – произнесла Лана искристо улыбаясь. – Друиды никогда не отпускают нас без подарков, но за это мы обязаны разносить по весям их семена. Если ты сохранишь хотя бы одно семя, а потом посадишь у себя, то оно может прорасти в твоей земле. Попрощайся с ними.
- Как?
- Обними его.
Слава молча слез с Дуборога и, подойдя к первому, точнее, последнему друиду, обнял ствол, и снова в глубине ствола, словно у него был диаметр не метр, а все десять, увидел человека. Это была женщина.
- Посади наше семя там, откуда ты пришёл, и тогда между нами всегда будет живая связь, – услышал он внутри себя голос. Тонкие ветки ласково коснулись рук, и через секунду видение исчезло. Слава понял, что всё, что он увидел, касалось его подсознания. По сути, это был сон наяву, и благодаря этому осмыслению, он осознал, что любое дерево в его мире хранит в себе некую сущность в виде человека, с которым можно было общаться, но обыденное сознание не позволяет увидеть существо, живущее внутри дерева.
День был пасмурным, густая пелена облаков служила хорошей защитой от солнечных лучей, отчего олени без труда смогли совершить добрую половину пути. Оглядываясь по сторонам, словно узнавая места, Слава уже рисовал в воображении тот момент, когда они всем караваном, под лай собак, въедут в селище, а там и до родного Воютина будет рукой подать. По его расчётам оставалось совсем немного, быть может два или три часа хода.
Все спешились, но оленей уже не отпускали, и те, словно по сигналу, улеглись на траву, позволяя снять с себя вьюки. Дыхание их было прерывистым и тяжёлым. Пользуясь передышкой, Слава обратился к Лане с вопросом, который мучал его всю дорогу.
- Ты сказала, что тёмные люди воруют ваших женщин. Разве у них нет своих или они не способны рожать? Объясни мне, пожалуйста.
Лана какое-то время молчала, словно решая, отвечать или нет, после чего традиционно переглянулась с товарищами:
- Ты уже знаешь, что на нашей земле было время великого огня, когда лучи солнца уродовали всё живое. Само солнце здесь не при чём, виноват солнечный бальзам. Его создали для великих перемен, но вместо этого стали использовать во вред. Поэтому его спрятали глубоко в пещерах, но он вырвался и стал воспламеняться, соприкасаясь с солнечными лучами. Свет солнца тогда превратился в яд и заразил всё живое. Люди тоже пострадали. Они стали как животные, и одно из них ты видел совсем недавно. Эти существа когда-то были людьми, но, питаясь живой плотью, постепенно превратились в зверей. Моему народу удалось сохранить человеческое сердце, никто из нас не употребляет мяса, потому что мы знаем, что в каждом живом существе живёт искра нашего общего творца, и мы не можем лишить его драгоценной жизни. Земля, где проживает наш народ, почти не пострадала, но мы оказались в окружении тёмных. Чтобы люди не утратили веру, к нам приходили небесные сыновья, для этого они воплощались в человеческое тело, чтобы люди их принимали за своих. Однажды и к нам пришёл такой человек, его звали Горба, а потом боги подарили нам Дану, мою маму, которую он воспитал. Она нас хранит и учит мудрости, которую унаследовала от Горбы. Никто не знает, откуда пришла мама, но все знают, что её свет самый сильный. Она дочь тех, кто заботится о нас, это те самые боги, которые пришли в наш мир как люди. Благодаря их науке у нас рождаются дети, похожие на своих родителей. У тёмных народов нет никаких законов, они уподобились животным, и там побеждает тот, у кого больше силы, но не любви. Они живут, не зная, что такое семья и любовь ближнего. Они не знают целомудрия, и потому их дети рождаются полузверьми. Мы их называем бурами. Тёмные долгое время приходят к нам и воруют наших женщин. Некоторые из наших лучших людей уходят к ним, чтобы обратить их взоры к свету, но на это уходят годы, а тёмных становится всё больше. Их надо спасать, потому что в них всё ещё живёт искра творца. Гардар готовит поход в полуденные земли, мы пойдём туда, чтобы нести свет, но без оружия этого не воплотить.
- Если вам требуется много оружия, то вы снова придёте за железной рудой, ведь так?
- Да, без железа нам уже не выстоять, но оно нам нужно не только для оружия. Металл помогает нам строить, в нём наше будущее. Это ведь и в вашем мире так.
Слава задумался. Несмотря на то, что вокруг него происходили бурные события, в которые он был вовлечён по собственному желанию, внутри он чувствовал растерянность, особенно после того, как услышал рассказ о предстоящем походе. Было в этом что-то программное и банальное, и даже неблагодарное, точнее, бесперспективное, особенно, если вспомнить пример легендарного Данко. В общем-то, его страна и была этим сказочным героем, несущим свет, а народ при этом жил в нищете и безысходности. В душе возникла пустота и растерянность, а вместе с этим чувство стыда от этого цинизма. Перед ним неожиданно возникли образы его дома, глаза жены, детей, его холсты, которые он без колебаний предпочёл бы, окажись перед выбором. Эти вещи никуда не делись и всё ещё жили в нём, хотя уже принадлежали какому-то отдалённому прошлому. Это было сродни перелистыванию уже прочитанного ранее романа, содержание которого было известно, но всё, что в нём происходило, невозможно было потрогать руками и тем более вовлечься в описанные события. Оно рождало только щемящее чувство досады, но не более.
- Ты сейчас думаешь о доме.
Слава молча кивнул и опустил голову.
 - Ты скоро вернёшься, – произнесла Лана. В это время на небе уже не было низких облаков, и снова появились орлы. Спутать их с летающими ящерами Слава уже не смог бы. Лана будто отстранилась от всего, что происходило рядом, и даже закрыла глаза. Несколько минут никто не отвлекал её, все терпеливо ждали. Когда она вышла из транса, во взгляде угадывалась тревога и решимость. – Я видела буров, они идут нам навстречу, обойти их мы никак не сможем.
- Как ты узнала?
- Нам помогают орлы, они позволяют видеть своими глазами, у них очень острое зрение.
- Но как эти люди узнали о том, что мы идём по этому пути?
- Им помогли драконы, – сухо ответила Лана.
- Тёмные тоже могут пользоваться глазами драконов?
- Не совсем так. Среди них есть существо, которое знает их язык. Это наполовину дракон, наполовину человек, он способен разговаривать с ними на расстоянии. Драконы – его глаза и уши. Если дракон будет близко, то этот человек будет слышать всё, что слышат драконы. 
- Ты сказала – человек… Разве может полудракон быть человеком. Что в нём человеческого? Скажи.
Лана ответила не сразу, перед этим пристально рассматривая Славу, примерно так, как это делал в первые часы знакомства Архипыч.
- А ты можешь сказать, что в тебе человеческого? И почему в вашем мире собаки и олени могут вести себя как люди, а люди опускаются до уровня животных.
- Наверное… – Слава вдруг осознал, что вопрос Ланы гораздо сложнее, чем ему подумалось. – Я не знаю, извини.
- То, что мы называем человеческим, по-твоему что?
- Может, присутствие разума?
- Ум этого существа превосходит наш. Они очень расчётливы и коварны, но в них есть и человеческое.
- Ты так сказала…  Словно мы все попали в безвыходное положение.
- Я чувствую опасность и хочу её преодолеть, вот и всё. И сейчас наша задача обезопасить караван. 
– Скажи, а когда ты первый раз увидела драконов, у тебя не было мысли повернуть обратно или изменить маршрут.
- Драконы в небе не редкость, но когда один из них стал кружить над нами, стало ясно, что им надо что-то большее, чем железная руда, – спокойно произнесла Лана, перегружая камень в другие торбы. После этого все братья вместе с Ланой, взявши друг друга за руки, образовали круг. Слава догадался, что между ними происходит очень важный разговор, где его присутствие неуместно. Осознавая свою бесполезность, он впервые за путешествие ощутил жажду и усталость.
– Мы должны разделиться. Вои пойдут без меня обходным путём, бурам придётся выбирать, – сказала Лана, когда закончился совет.
- И ты можешь предсказать их выбор? – спросил Слава, наблюдая за тем, как спокойно, без лишней суеты братья собирают оленей в вереницу.
- В бурах течёт звериная кровь, они хищники и предпочитают ту добычу, которая к ним ближе всего. 
- Значит, ты пойдёшь прямо навстречу бурам? – догадка ошеломила Славу. 
- Да, – коротко ответила Лана.
Слава задумался, хотя в голове его была только пустота и растерянность. Неожиданно перед глазами проявился образ старухи и её слова – яр у тебя в серёдке, ты её откроешь, когда встретишься с тем, кого выдал огонь, иначе не будет. Слава понял, что существо, которое он видел в пламени костра, это тот самый полудракон, о котором говорила Лана. И ей грозила опасность. От этой догадки он физически почувствовал внутри огонь в той самой серёдке, но не как в сердце, которое не переставало биться, а как комок огня, появившийся под горлом в районе грудины.
- Я пойду с тобой, – решительно заявил он, слезая с Дуборога и начав перегружать свой камень в другие мешки.
- Не спеши перегружать камни, если ты решил идти со мной. Нам придётся ехать на одном олене. Не знаю, что тебя толкнуло на такое решение, это ведь очень опасно. Я сама не знаю, что нас ждёт за теми холмами. Скажи, почему ты так решил?
Слава вспомнил предупреждения Алика о том, что от этих людей нельзя ничего скрыть, но всё равно решил соврать, ответ возник неожиданно:
- Дорога в обход займёт много дней, наверное, мне стоит рискнуть. Я хочу скорее вернуться в свой мир.
По лицу Ланы пробежала тень, а затем лёгкая улыбка.
- Хорошо, пусть будет так. – Лана подошла к Ходигору и, положив ему на плечо руку, что-то произнесла. Фраза прозвучала властн, и певуче. Вой кивнул и коротко перекинулся несколькими фразами со своими товарищами, уже оседлавшими своих оленей. Их реакция была такой-же: никто не спорил. Все в ожидании смотрели на Славу. Тот подошёл к Дуборогу и обхватил голову оленя и так стоял, мягко поглаживая голову между глаз. В этот момент олень застыл, словно почувствовал неладное. Слава прижал свой лоб к голове оленя, к горлу подступил ком. Он понял, что олень привязался к нему не меньше, чем он сам.
 – Ты пойдёшь дальше, а я останусь с Ланой, – сухо произнёс Слава. Он повязал пояс, подаренный стариком, на шее оленя и подвёл его к Балабаю. Тот кивнул и потянул Дуборога за собой, однако олень не сдвинулся с места. Всем стало понятно, что никакая сила не заставит Дуборога делать что-то против его воли. Слава был уверен, что олень знает, чего от него хотят, но в то же время понимал, что это не простой каприз животного, а нежелание расставаться. Сердце в груди шевельнулось от переизбытка чувств и досады, ведь, принимая решение идти с Ланой, он не думал о том, что придётся расстаться с Дуборогом. Он взял конец пояса и закрепил его на шее оленя в виде красивого банта, словно тот был на празднике Деда Мороза. Потом он прижался щекой к его голове и тихо заговорил: - Без тебя ребятам не справиться, ты должен им помочь, давай, старина, не подводи меня. Мы обязательно увидимся, даю тебе слово. – Слава достал из кармана один из трёх оставшихся плодов и, раскусив скорлупу, протянул ядрышко оленю. – Нам всем понадобится твоя сила, поэтому ты должен его съесть. – На удивление, олень послушался, а потом Слава легонько толкнул Дуборога вперёд, и тот послушно пошёл вслед веренице, плавно покачивая торбами. Уже когда караван готов был исчезнуть за поворотом, Слава услышал голос Балабая: это была мелодия песни, которую он узнал сразу после первого такта. Балабай затянул: «Ой, мороз». Это было настолько неожиданно и пронзительно, что в груди возник импульс, не давая вздохнуть полной грудью. Но когда вступили остальные, наполнив мелодию низкими голосами, глаза Славы судорожно сомкнулись и через секунду наполнились слезами неописуемой радости. Слава не хотел этого, но слёзы было не остановить. Он отвернулся, но тут же услышал внутри голос Ланы: - Твои слёзы вовсе не делают тебя слабым. Почему ты пытаешься скрыть свои чувства?
- В нашем мире слёзы это признак слабости, – с трудом справившись с эмоциями, произнёс Слава, всё ещё пряча глаза от девушки.
- Твои слёзы это не слабость, это отклик души на то, что мои братья восприняли твою песню всем сердцем. И не только её, ты дал им возможность увидеть пространство твоей души.
- Спасибо тебе, что помогла разобраться в себе. Твои братья… Они супер. Прости за глупый вопрос. Ты говоришь, они твои братья. Вы как братья, я правильно понимаю?
- Нет, – сухо ответила Лана, при этом подводя Айгару к большому камню, с которого Слава смог вкарабкаться на спину оленю, естественно, позади самой Ланы. Некоторое время они шли шагом, Слава молчал, размышляя над последним словом, обхватив её за талию. Сидеть было неудобно, поскольку для опоры не хватало стремян, но вариантов не было. Оставалось терпеть и разглядывать окрестные виды, которые ему всё больше напоминали Алтай.
- Ты можешь рассказать про своих братьев? – спросил он после продолжительного молчания.
- Сейчас не время,  мсухо ответила Лана, всё внимание которой было направлено вперёд.
- Почему не видно драконов? – продолжил Слава, разглядывая небо.
- Они сейчас там, где идёт наш караван.
- Когда дракон заметит, что не хватает одного оленя, что тогда?
- Я знаю, что будет, если дракон не заметит пропажи. Буры пустятся за ними в погоню.
- Но ты заинтересована в обратном, ведь верно?
- Верно. – Лана неожиданно остановилась и, сняв с головы свой берестяной обруч, кинула его на землю, а затем, повернув оленя на девяносто градусов, резко пошла в подъём, забирая к высоким голым холмам.
- Ты решила играть на живца?
- С тёмными не играют, – всё так же сухо отозвалась Лана, окидывая взглядом оставшуюся за спиной низменность. – Айгара уже слышит их приближение, смотри как она стрижёт ушами. – Девушка дала команду, и олень пошёл быстрее, забирая ещё круче, вынуждая Славу ещё крепче держаться за Лану. Сама она при этом была абсолютно невозмутима, не давая ни Айгаре, ни ему повода для волнения.   
План Ланы был прост – они отвлекали буров от каравана, который, по понятным причинам, не мог двигаться быстро. Другим обстоятельством, вынудившим Лану играть роль приманки, было то, что олени ночью должны были восполнять свои силы, тогда как буры, толкаемые своими звериными инстинктами, в отдыхе не нуждались и могли нагнать караван в течение суток.
Между тем, в небе снова появились два орла. Лана на мгновение застыла, и Слава уже догадывался, что она считывала по их полёту нужную информацию. – Буры совсем рядом, – крикнула она, маневрируя между каменными осыпями. 
- Это тебе птицы сказали? – почти кричал Слава, с трудом удерживая равновесие при поворотах.   
- Птицы не говорят, они дают нам возможность видеть их глазами.
Они пробежали рысью не более километра, и плавный бег оленя сменился на частый шаг. Слава подумал слезть и идти рядом, но Лана удержала его от этого желания: - Ты не должен оставлять следов, это заставит буров подозревать, и они повернут обратно.
- Я подумал, что оленю будет легче, – попробовал возразить Слава, однако спорить не стал.
- Твой страх и неуверенность могут навредить больше, чем голод и усталость, питай оленя своим спокойствием и уверенностью, – произнесла Лана, полуобернувшись.
- Что это за место, странное? – спросил Слава, начиная замечать, что вокруг многое изменилось: холмы превратилась в мелколесье, и хотя деревья были не такие высокие, как роща друидов, они уже воспринимались как единое живое существо, вызывая знакомое душе чувство любопытства и волнения. Непонятно откуда вынырнула выстеленная из плоского камня дорога, точнее, из плит, плотно подогнанных друг к другу. На фоне дикого леса дорога выглядела бутафорской декорацией к какому-то кинофильму, но плиты были настоящими, и ширины дороги было достаточно, чтобы на ней разошлись два всадника. Однако Айгара предпочитала идти рядом и не наступать на камень. Сквозь верхушки деревьев проглядывали останцы невысоких скал, чем-то напоминая разрушенные замки, унося воображение Славы в сказочное прошлое. Но вскоре лес расступился, и перед ними возникло большое ровное поле, по форме напоминающее окружность. Оно было настолько огромным, что его границы едва просматривались на горизонте. Это было странным, но всё пространство было лишено какой-либо растительности, и вся его поверхность также была выстелена камнем, словно это было аэродромное поле.
- Здесь когда-то был великий гардар, – упреждая возникший в голове у Славы вопрос, произнесла негромко Лана, слезая с оленя и указывая куда-то в центр.
- Город света?
- Да, это название подходит, – согласилась Лана.
Они вошли в подобие арочного прохода в стене, её обломки были повсюду, и сама стена своими причудливыми контурами производила впечатление неуместной среди первозданной природы, но при этом была настолько грандиозна и осязаема, что казалось, где-то рядом находятся те, кто её построил. На расстоянии примерно двух сот метров были заметны обломки ещё одной арки, и таких арок было несколько, терявшихся в очертаниях окружающего леса. В самом центре площади было заметно возвышение, напоминавшее пологую усечённую пирамиду. Вокруг стояла сказочная тишина, и заворожённый картиной, Слава на миг забыл, что их преследуют, он спрыгнул с оленя, понимая, что дальше пути нет. Он едва держался на ногах. Лана тоже спрыгнула и осмотрела Славу со всех сторон: - Тебя надо встряхнуть, - сказала она и, подойдя вплотную, несколько раз ударила, точнее, прохлопала открытыми ладонями сверху до низу всё его тело, будто выбивая из его одежды пыль. Удары были не сказать, что сильными, но проникающими, заставив всё его тело звенеть, словно колокол. Так он звенел с минуту, а когда гул прошёл, Слава с удивлением осознал, что не чувствует ни усталости, ни волнения. После этой процедуры Лана подошла к оленухе и так же обколотила со всех сторон её бока, ноги и шею. Потом она что-то прошептала Айгаре на ухо, и та, закинув голову к спине, в несколько прыжков исчезла из виду.
- Что ты ей сказала? Куда она побежала?
- Нам не так много осталось ждать до прихода буров, и я не хочу, чтобы олень стал их добычей, поэтому я сказала Айгаре, что она свободна как ветер. Думаю, что она на пути к дому.
- Почему ты выбрала это место? Мы ведь неслучайно пришли сюда.
Лана не сразу стала говорить, взор её некоторое время блуждал в очертаниях границ этого странного места, и со стороны казалось, что она просто любуется местом и вспоминает давно минувшие события, связанные с этим древним городом.
 - В этом месте у земли родничок, как у человека на голове, – неожиданно заговорила она. – Ты недавно во сне видел что-то похожее. И через него земля разговаривает с небом. Очень давно наши предки построили здесь город, и сюда приходили все, в ком жила искра. Они приходили, чтобы отыскать в глубине себя связь с великим творцом и почувствовать родство с другими искрами. Все, кто здесь оказывались, переставали враждовать и питаться друг другом. Пищу им замещал свет, который живёт в каждой частичке окружающего нас воздуха. Мы и сейчас способны им дышать и насыщаться, но тогда его сила была несравненно выше. Таких родников на земле немало, но этот особенный, потому что здесь жили наши предки, и они наполнили эту землю любовью. Ты уже видел китоврасов, они появлялись благодаря таким местам, но сейчас здесь живёт лишь память о прошлом, и воздух почти никого не питает. Если дотронуться до камней, то можно увидеть то, что произошло, но тебе сейчас лучше этого не делать.
- Что же произошло? Опять война и огонь, который всё спалил вокруг?
Лана подняла ладонь, делая знак, и направив своё внимание как бы внутрь себя.
- Тёмные уже здесь. – Она указала в сторону леса, где совсем недавно они петляли среди деревьев. – Мы должны их встретить на вершине этого холма. Оттуда будет видно любое их передвижение. Ты будешь моей спиной. Когда я дам сигнал, ты прижмёшься ко мне как можно плотнее, мы должны слиться в единое целое, если ты этого не сделаешь, то пропадёшь. От меня будет исходить волна, и ты должен быть к ней готов.
- Что за волна, – засуетился Слава, вглядываясь в полосу леса, где, по утверждению Ланы, уже находились тёмные.
- Не спрашивай ничего, – скомандовала Лана, переходя на бег. – Они уже здесь, их смущает, что нас двое, но они уже не повернут. Не отставай!
Они бежали по спирали, всё ближе и ближе к вершине, преодолевая три хорошо заметных на поверхности земли кольца, выложенных из камней. И пока бежали, Слава успел заметить, что первый ряд был рыжего цвета, словно это был тот самый рудный камень, другой ряд был серебристым, а третий переливался золотыми блёсками. Вбежав на холм, Слава ничего не слышал кроме ударов своего сердца, в то время как Лана была совершенно невозмутима. В самом центре холма находился невысокий вертикальный камень. Ещё по лекциям в институте Слава помнил его название, это был менгир, но только сейчас он догадался, на что именно он был похож.
- Что это за камень?
- Разве ты не догадался? Это пальц. Прижмись к нему спиной. Это особый камень, если в нас полетят стрелы, то пальц будет уводить их в стороны.
- Это магнит, наверное.
- Пусть будет так. Смотри туда, там буры, – указала в сторону границы города Лана. Там среди обрушенных конструкций стены Слава заметил движение и в нём отдельные фигуры людей.
- Кто они?   
- Это охотники. Чтобы выжить, они научились питаться плотью, для этого их предки очень давно породнились с берсеками, из-за чего дети их рождаются волосатыми. Они не знают, кто их родители, поэтому их душами управляет гадь, а она не знает ничего, кроме похоти и желания властвовать над другими. Бур это тот, кто родился в етися от тёмного человека. Таких детей видно по звериному покрову на теле. Не все люди в наших кущах способны блюсти чистоту, и когда кто-то нарушает закон крови, его изгоняют. Мы их называем изверга. Гонимые обидой, зверги уходят в страну полуденного солнца, где тепло и где легче выжить. Пользуясь своим знанием, среди тёмных людей они создают свои рода. Даже там они хранят память о былой родине и свете, который когда-то в них жил. Поэтому они приходят сюда, их зовёт жажда света, который им недоступен.   
- Мои борода и усы… Мои предки тоже породнились с бурами?
- У людей слишком длинная история, и не так важно, от кого достались тебе твои усы и борода, важно чтобы в твоей душе горел свет и твоё сердце пылало любовью к другим. Среди буров встречаются чистые души, но стремление выжить берёт своё.
- Ты заранее знала, что путь приведёт нас сюда?
- Нет, но когда орлы помогли мне увидеть буров, я поняла, что этот путь для нас будет самым правильным.
- Поэтому твои друзья не стали отговаривать тебя?
- Их задача могла быть сложнее, если бы буры разгадали наш замысел и не повернули по нашему следу. 
- Но ты бы не оставила их в беде?
- Об этом сейчас лучше не говорить.
- Почему буры остановились? Они же знают, что мы здесь.
- У буров прекрасное чутьё и хорошее зрение. Они видят ночью не хуже зверя, но опасаются открытых мест, ведь у себя они живут в густых лесах.
- Они будут ждать темноты?
- Да, в темноте они чувствуют свою силу, нам придётся ждать. И сейчас ещё не время применять оружие, слишком далеко.
Слава внимательно осмотрел Лану, но ничего кроме небольшой поясной сумочки не заметил.
- Если это охотники, то у них наверняка имеются луки и копья. А что у нас? Твой отец рассказывал, что вы не можете убивать живое существо. Расскажи, как ты собираешься с ними воевать? И что делать мне, я же не буду просто смотреть, как ты воюешь.
- Не волнуйся, у меня есть то, что не вынесет ни один бур. Их кровь не прольётся, но воля будет сломлена. Они знают про это оружие, поэтому не решаются напасть в открытую, сейчас они обходят нас со всех сторон. Соблазн для них очень великий, никакие рудные камни не могут сравниться с желанием завладеть алданской женщиной. Они будут стоять до последнего бура.
Последние слова вызвали в душе Славы волну негодования и страха, а вместе с ним и смятения: 
- Ты так спокойно говоришь об этом...
Лана едва заметно улыбнулась, и в этой улыбке Слава увидел бесстрашие и то, что называлось судьбой, когда действия её неотвратимы.
Солнце уже скрылось за горизонтом, и движение тёмных стало заметнее, слышались их гортанные возгласы, несколько дикарей подошли к основанию холма, к тому самому первому кругу, выложенному камнями железной руды, но зайти за этот круг никто из них пока что не решался.
- Они ждут, когда сила камней ослабнет, – пояснила Лана. – Среди них есть те, кто легко может пройти первое кольцо и сейчас, но между ними спор, кому достанется добыча. Её должен получить тот, кто пройдёт к самой середине.
- Третье кольцо из золота? Ведь это же самородки.
- Этот камень для нас не имеет большой значимости, но это единственное место, где он обладает влиянием над человеком. Их добывали гнормы, тогда они ещё не избегали людей, и город света был для них домом.
- Почему буры боятся этих колец, что в них такого? 
- Кольца их обжигают, особенно последнее, но это не огонь. Если долго находиться вблизи, то их кровь начинает вскипать. Даже среди алданов не всякому удаётся пройти все три круга, и мне очень странно, что тебе это удалось. Для моего отца это было настоящим испытанием.
Вокруг по-прежнему ничего особенного не происходило, тёмные всё ещё прятались в зарослях леса, иногда выход, и пробегая вперёд, а затем возвращаясь.
- Эти кольца… Я чувствую лёгкую вибрацию в теле, это от них? – По телу Славы, действительно, гулял лёгкий холодок, а вместе с ним приятное чувство самодостаточности.
- Я не знаю, что для тебя значит вибрация, мы это называем сея. В этом месте она может быть даже опасной, особенно когда сырой день. Если долго находиться в центре, то человека переполняет сила, и в нём воспламеняется огонь превосходства над другими. Пользоваться этим огнём может только избранный, чтобы свершать добрые дела.
- Как он нам поможет? Когда мы бежали сюда, мне показалось, что над вершиной в небо уходит луч.
- Мне удивительно, что ты его смог увидеть. Это всё, что осталось от великого гардара. – Лана немного отошла в сторону и протянула к центру руку. Слава увидел, что рука девушки стала как бы прозрачной и наполненной свечением. – Когда идёт дождь, то от пальца исходят волны живительной сеи. В особые дни леты мы приходим сюда, чтобы купаться в ней. 
Уже почти стемнело, и Слава стал замечать свечение над кольцами, все они имели свои цвета, самое ближнее кольцо имело светло-золотистый тон, поднимавшийся над землёй примерно на полметра.
- Они ждут, когда сила света ослабнет? 
- Не только. Они ждут, когда из земли выйдут духи харгэ, которым они поклоняются. Они уже просыпаются.
Среди тёмных начали происходить передвижения, и несколько буров неторопливо пошли вперёд, держа наперевес короткие копья.
- Будь внимателен, они очень умелые в метании сулиц, – предупредила Лана, незаметно развязывая свою поясную сумку и доставая оттуда предмет, напоминающий маленькую подкову. – Нам они не страшны, нас защищает пальц, но для оленя они были бы смертельны, буры пропитывают их наконечники ядом змей. 
- Поэтому ты отпустила Айгару… Они будут нас атаковать? – Слава почувствовал, как его кисти рук похолодели, расстояние, отделявшее их от тёмных, неумолимо сокращалось. В его горле и висках застучала кровь.
- Они хотят нас напугать. Скоро они остановятся и начнут говорить.
Всё произошло так, как предсказала Лана: двое тёмных остановились перед первым кольцом и положили копья на землю. Каждый по отдельности стал что-то говорить на языке жестов, подмешивая к ним возгласы, которые больше носили характер эмоциональной окраски.
- Ты понимаешь их язык?
- Мне легче прочитать их мысли, но расстояние слишком большое. Иногда мы ловим сведов, это разведчики, и заставляем их рассказывать о своих целях.
- Если они живут охотой, то наверняка умеют маскироваться. Как вам удаётся их ловить?
- Ты, наверное, подумал про их умение быть незаметными? Да? Они умеют подолгу скрадывать свою жертву, но против наших собак они бессильны. Собаки держат их на большом расстоянии, и горе тому сведу, которого они выследят.
 - Что вы с ними потом делаете?
- У них есть возможность вернуться, мы даём им на выбор два ножа. Свед должен сам сделать себе надрез на руке, чтобы пошла кровь.
- Вы даёте врагу нож… Это же оружие. Я бы не стал так рисковать.
- Это не простой нож, он делается из свили, которая образуется на хозяйке леса.
- Берёзе? Ты говоришь про кап? Никогда бы не подумал.
- Пусть будет кап. Свиля может быть очень острой и крепкой, но как оружие такой нож никуда не годится. Одно из лезвий пропитывается змеиным ядом, другое нет. Если духам угодно, то свед, оставив свою кровь на ноже как свидетельство своей вины, уходит восвояси. Но бывают такие, кому мы не даём выбор, и бросаем в яму со змеями. – Эти двое предлагают мне выбрать из них самого сильного мужа. Тебе они позволяют уйти или занять место среди равных, когда ты пройдёшь испытание в поединке.
- Проще говоря, они меня убьют.
- Или превратят в раба. – После недолгой паузы Лана протянула руки открытыми ладонями вперёд, сделав из них подобие небольшого шара, и, как бы держа его на ладони, ударила сверху кулаком. Через секунду оба дикаря повалились на землю, словно их снесло волной. Это вызвало громкое восклицание тех, кто стоял в отдалении. Пока шёл диалог, из леса вышло ещё несколько человек, все они были вооружены короткими копьями, и по их движениям стало понятно, что останавливаться они не собираются. Слава всё больше ощущал внутри холод и оцепенение, уже решив, что из этого положения нет никакого выхода, ведь за спиной он также слышал шум. Их окружили со всех сторон, и буров, на самом деле, было больше, чем он мог предположить, наверное, около двадцати. Лана по-прежнему не выдавала волнения, продолжая прикрывать его своей спиной. Нескольким тёмным удалось преодолеть первое кольцо, показателем чего были громкие гортанные возгласы, и столпиться у второго круга, перейти который уже никто из них не решался. Позади этой группы собралась толпа сородичей, они медленно, словно украдкой, продвигались вперёд, и с каждым шагом в их движения ощущалась конвульсивная дрожь, как если бы к ним подключили электрический ток. Зрелище было неприятное, вызывая одновременно и страх, и удивление. Они бегали вокруг вершины, словно панночка вокруг читающего в круге Хомы Брута, и у Славы возникло чёткое соответствие между этими сюжетами – он хорошо помнил, чем закончилась эта кошмарная история: в конце должен был выйти Вий. От этой мысли его ноги уже реально тряслись от перенапряжения, в то время как Лана продолжала блистать хладнокровием. Двое буров как-то смогли преодолеть второй круг и теперь были настолько близко, что можно было разглядеть не только их грубую одежду, но и звериный блеск в глазах, и всё это было в каких-нибудь двадцати метрах от центра холма. Некоторое время находясь под воздействием конвульсий, буры наконец-то пришли в себя и стали расходиться в разные стороны, скорее всего, в поисках прорехи, поскольку камни в кольце лежали неравномерно и где-то их воздействие, скорее всего, ослабевало. Последний обруч находился на расстоянии нескольких метров от центра, и достаточно было одного хорошего прыжка, чтобы оказаться в заветном круге, и к этому рывку буры наверняка были готовы.
- Держись позади меня, – решительно произнесла Лана, припадая на одно колено и прижимая к губам что-то очень знакомое – небольшое металлическое кольцо с тонким язычком посередине. Это и было её оружие, которое она прятала в левой руке. Ударяя пальцем по язычку, она стала издавать едва слышимые звуки, напоминающие музыку варгана, очень популярного среди шаманов Сибири. Но этот звук существенно отличался, и воздействие его Слава мгновенно ощутил на своей шкуре, потому что всё его тело покрыла мелкая и неприятная дрожь. И если бы не близость Ланы, то он не смог бы продержаться и десяти секунд. Дикари, словно по команде, упали на землю и начали корчиться в конвульсиях, издавая нечеловеческие крики, переходящие в вопли, словно из них тянули жилы. Лана продолжала играть, извлекая не только металлический скрежет, но и свой собственный гортанный звук, внешне напоминающий протяжное – вяне. Этот звук наполнил всё пространство, будто оно являлось чашей древнегреческого амфитеатра. Когда она прекратила своё пение, дикари мгновенно вскочили и бросились вниз с холма, собирая в толпу и других, пытавшихся преодолеть волшебные кольца. Неожиданно Лана сменила свой наигрыш, наполняя ночное пространство уже другим звуком – зла, от которого Слава ощутил совершенно иное воздействие: в нём словно воспылало мужество и отвага, отчего ему захотелось броситься вниз на дикарей.
- Мы победили? – неуверенно воскликнул Слава, постепенно приходя в себя.
- Они скоро пойдут снова, но у нас есть время, чтобы восполнить силы.
- Значит, тёмные снова будут пытаться преодолеть круги? Но разве не понятно, что твоя сила превосходит? Ведь у них нет шансов.
Лана внимательно посмотрела на Славу и снисходительно вздохнула: - В тебе уже говорит чувство превосходства. Я предупреждала, пальц имеет силу над человеком и устоять способен не каждый.
Слава задумался, ловя себя на мысли, что слова девушки уязвили его, однако отрицать то, что она об этом его предупредила заранее, он не мог.
- Прости, но разве я не прав? Твои волны до сих пор гуляют по моему телу, а каково им?
- Есть тот, кому они не страшны, почти не страшны.
- И он здесь? Среди них? Кто он? Ты говоришь о полудраконе?
- Да, о нём. Он сможет легко пройти два кольца. Но третье кольцо для него непреодолимо, и до восхода солнца мы должны выстоять. Нам нужно это время, чтобы олени смогли вернуть силы, а во время бега их уже никто догнать не сможет.
- Мне кажется, ты чего-то не договариваешь.
- Его оружие намного страшнее, чем сулица, пропитанная ядом. Его сила во взгляде, – произнесла Лана, опустив при этом голову, и глаза её обратились в глубину, давая для Славы повод подозревать, что девушка что-то умалчивает.
- Расскажи, чего я не знаю, – почти потребовал Слава, чувствуя, как Лана теряет уверенность в себе, но она продолжала молчать, при этом оставаясь до предела сосредоточенной и даже, замкнутой. - Понимаешь… В одной из наших сказок есть персонаж, ну, типа, отрицательный герой – Вий. Я не знаю, откуда писатель взял его, но полагаю, придумать его он не мог. (Лана вдруг подняла глаза, и в них Слава прочитал что-то похожее на любопытство.) Ну так вот. Взгляд его мог разрушать любую защиту, поэтому смотреть ему в глаза было равносильно смерти. 
- Моя мама смогла, а значит и я должна выстоять, – бесстрастно произнесла Лана и поднялась, устремив свой взор в темноту. – Я его не боюсь.
- Кто только что говорил о чувстве превосходства. Или мне показалось?
Лана искоса посмотрела на Славу, но ничего не ответила.
 - Ты не подумай, что я тебя в чём-то обвиняю, но разве…
- Я должна была выйти с ним на поединок. Ты не понимаешь. Когда-нибудь случай всё равно свёл бы нас. Он охотится за нами давно, но мама оказалась сильнее, и теперь осталась я. У него тоже нет выбора, ведь если он откажется от поединка, свои ему не простят, и он это знает. Поэтому ты не прав. – В этот момент Лана была неузнаваема, лицо её буквально горело решимостью, и глаза, до этого излучавшие любовь и глубину, светились каким-то неистовым огнём.
- Значит, ты с самого начала знала, что тебе предстоит сражаться, я прав?
- Да. Но я совсем не думала, что ты окажешься рядом. Моя ответственность перед тобой служит мне помехой. Но ты должен верить, что я справлюсь. – Лана вдруг покраснела. – Мы справимся. Вместе. Я знаю, что тебе сказала Яга, поэтому не смогла перечить. Но признаюсь, не соображу, в чём может оказаться твоя польза. Ведь перед нами будет не человек, а у тебя совсем нет опыта встречи с такими…
- Мы их называем чудовищами.
- Для нас они наги.
- Как они появились на Земле? Тоже из городов света?
- Драконы из другого мира. Однажды они похитили одну из наших женщин. Она была бестрой и жила в заброшенном селении, никто её не обижал, но и не общался, потому что она нарушила закон крови и вступила в етися с молодым воем. В наказание её лишили возможности жить с детьми. Ей построили на выселке небольшую урасу, и так она жила в одиночестве несколько лет, пока её не заметили драконы. Они воспользовались её опустошённой душой и одиночеством и смогли внедрить в её тело своё семя. Чтобы никто не заметил, что она понесла плод, драконы похитили её.
- Для чего им это нужно, ведь их могущество, бесспорно. Разве нет?
- Так они пытаются стать частью нашего мира, и таких существ среди людей уже немало, особенно в полуденных землях. Их цель стать похожими на людей, чтобы потом управлять ими с помощью корысти и обмана. Но у них нет доступа к волшебному свету, которым мы способны наполнять своё тело. Они не имеют тепла и очень жестоки. Их властолюбию нет предела. Но боги Земли почему-то терпят их. Этот наг охотится за мной уже много лет.
- Как и ты?
Лана не смутилась и ответила предельно ясно, но голос её немного дрожал: – Когда два луча пересекаются в одной точке, мы называем это случай. Но оба луча исходят от богов, которые играют меж собой. Я просто принимаю вызов и не отступлюсь. 
Слава почувствовал, что Лана переживает внутри сложные чувства. Он взял в ладонь её пальцы, они были холодными.
- Ты боишься.
Лана повернула к нему глаза, и в них действительно угадывалось смятение.
- Дело не только во мне, я не боюсь. Но если он одержит верх надо мной, то у него появится шанс обменять меня.
- На Дану?
- Да, он знает, что моя мама ради меня готова на всё, и он не причинит мне вреда, если я окажусь в его плену.
- Значит, если он тебя пленит, то следующим его шагом станет обмен?
- Никто не знает, на что способна моя мама в своей любви ко мне. Но я никогда не стану жертвовать ею во имя своей жизни. И ты больше не произноси её имя здесь. Она может услышать и придёт на помощь.
- Но почему бы ей не помочь тебе? Что в этом плохого?
- Не в этот раз, так в другой, он всё равно будет искать встречи со мной, такова его суть. Я уже решила и буду сражаться. – Лана снова задержала взгляд на Славе, едва выдавая скрытую улыбку: - Мы будем сражаться вместе, ведь так?
Слава не мог вымолвить ни слова, едва справляясь с комком в горле, и лишь кивнул.
Прошло около часа, когда в темноте появилось белое пятно, точнее серое, напоминавшее человеческую фигуру. Это понимание, что к ним движется нечто нечеловеческое, вызвало у Славы приступ кашля, а затем и слабость в животе. Он сразу вспомнил фигуру в огне костра, это было то самое существо.
- Это действие его чар, – предупредила Лана. – Не смотри ему в глаза, но не отворачивайся, сделай взгляд пустым, как будто смотришь мимо него, а если отведёшь взгляд, то это лишь разозлит его и сделает непредсказуемым. Смотри на него из своего сердца, это будет вводить его в замешательство, и он не сможет напасть, как это делают звери. Когда он минует второй круг, я начну сражение, так что будь готовым и держи меня, если моё тело начнёт падать, у него тоже есть оружие.
Через минуту Слава стал различать особенности его фигуры. Это был высокий, около двух метров, человек, точнее, существо, похожее на человека, руки и тело были серого землистого цвета, покрытые мелкой рябью, напоминая тело змеи. И глаза, и лицо, даже издали, производили то же впечатление: к ним шла двуногая змея, одетая в набедренную повязку. Вид этого существа вызывал одновременно и отвращение, и ужас. Ни в каком сне, или даже фильме ужасов, Слава не видел ничего подобного. Наг легко миновал первый круг и лишь ненадолго остановился у второго. Когда он прошёл его, позади послышались громкие возгласы, потому что буры с вниманием следили за каждым его шагом, но никто при этом не пытался идти следом, очевидно понимая, что добыча не достанется никому, кроме него. Глаза его были совершенно белыми и невероятно большими, излучая не только пустоту, но и жажду. Он остановился перед последним кольцом и стал производить руками плавные движения, проговаривая что-то вроде заклинаний, однако речь его больше напоминала шипение змеи. Во рту действительно находилось жало, и оно всё время двигалось. В этот момент Лана снова начала играть на варгане, и на какое-то мгновение наг остановился и даже припал на одно колено и опёрся руками об землю. Было заметно, что вибрация доставляет ему боль, но при этом тело его не дёргалось в конвульсиях, как у его предшественников. Вскоре он поднялся и снова двинулся вперёд. Как и предвидела Лана, он остановился перед последним кольцом и сел в ту же позу, что и Лана, при этом он ничего не делал, а просто смотрел на неё, но даже со стороны это выглядело ужасающе. Слава видел, что Лана на пределе, тело её застыло в одной позе, но глаза продолжали неотрывно смотреть в сторону нага. Она продолжала играть, хотя это уже была не игра, а битва из последних сил. Ещё он почувствовал, как тело Ланы испытывает давление, буквально наваливаясь на него всей своей массой, и тут же отрывается в сторону нага. Он понял, что девушка попала под влияние его колдовства, но что-то внутри её продолжало сопротивляться.
В этот момент Слава осознал, что остался один на один с монстром, и от его решительности, а быть может и безрассудства, зависело всё. Внутри уже была абсолютная пустота – ни страха, ни ярости, словно его сознание погрузилось в самую бездну его скрытого подсознания. И там он увидел подсказку, и она оказалась настолько близко, что ему хватило секунды, чтобы нащупать в нагрудном кармане семя друидов. Он достал один из желудей, сунул его в рот и раскусил. Через мгновение по телу прокатилась волна спокойствия и свободы, а вместе с ними и сила, о которой он доселе не подозревал, он буквально почувствовал внутри свет и увидел, как наг отвернулся, потому что этот свет вышел наружу и обжёг его. А потом перед глазами возникла Яга, и он услышал её голос, даже не голос, а движение губ, и в этом движении он угадал имя, хорошо ему известное. Его словно обожгло, и лишь только он успел произнести это имя, как трава на поле пришла в движение от налетевшего ветра, да не просто ветра, а шквала, и вместе с ним в темноту из ниоткуда ворвался Дуборог. Всего лишь мгновение он стоял посреди равнины, а затем молнией пролетел сквозь буров, застывших в смятении, осыпая их рудными камнями и разметая их ряды словно комья земли. Рога его искрились золотистым цветом. И чем ближе Дуборог приближался к вершине холма, тем ярче становилось свечение. Вскоре из темноты леса полетели стрелы, слышался истошный вой тех, кто уцелел от его натиска, но олень двигался так стремительно, что стрелы пролетали мимо. В это время наг даже не сдвинулся с места, глаза его стали ещё более зловещими и продолжали сверлить Лану. Она уже прекратила игру, руки её плетьми опустились на землю, варган упал возле её ног. Слава схватил его и стал играть, в этом для него не было большой сложности, хотя отличие от обычного варгана было, потому что при игре надо было произносить какое-то слово, но какое именно, он забыл. Зубы его непроизвольно сомкнулись, и вышло – зла. Через раз звук пропадал, но в целом его воздействие произвело положительный эффект на Лану, и она смогла собраться с силами и подняться, но в её глазах была пустота. Наг перенаправил свою магию на Славу, и тому хватило одного мгновения, чтобы почувствовать неописуемый страх и беззащитность перед этим существом, но свет продолжал пылать в его душе.
 – Отдай и уходи, – услышал он в голове шипящий голос существа. Не отрывая взгляда, наг снова издал глубокий разрушительный звук, и в этот момент перед ним возник Дуборог. Не останавливая движения, он ударил нага задними копытами, и сила удара была такова, что змей пролетел несколько метров, упав за внешним кругом. Он тут же поднялся и снова пошёл в атаку, однако олень слёту поднял его на рога и огромными прыжками понёс над головой вдоль темнеющего леса, где скрывались буры. Скинув там тело, он величаво пошёл навстречу Славе. Оказавшись на вершине, олень припал к земле в ожидании. Без промедления Слава перекинул через его спину почти обездвиженное тело Ланы, после чего влез сам. Дуборог поднялся и мягкой рысью, но стремительно, понёсся к светлеющему горизонту.

Вокруг царила тишина, лишь изредка вскрикивала какая-то ранняя птаха в темнеющем лесу. Когда они перешли на шаг, их окружала знакомая долина и река. До дома оставалось совсем немного, как вдруг олень, пошатываясь, стал замедлять свой шаг и вскоре остановился совсем. Он медленно повернул голову, охватывая взором своих седоков, словно прося прощения, а затем плавно опустился на землю. Голова его всё ещё была высоко поднята, и Слава не мог понять, что происходит. Лана уже владела собой, она сползла со спины и стала осматривать Дуборога. Слава в это время держал ему голову и не знал, что делать. Неожиданно олень вздрогнул, по мускулистому телу прошла конвульсия, он сделал попытку вскочить на ноги, но сил не было.
- Они попали в него стрелой, - произнесла Лана. В руке она держала тонкую окровавленную стрелу. Она упала на колени перед оленем и заплакала, обхватив его голову руками. – Миленький мой, если можешь, выживи, прошу тебя, ведь ты же волшебный, – заговорила Лана, не в силах сдерживать слёзы. Лицо её исказила гримаса боли. – Мама, помоги, я прошу тебя, – закричала она в пустоту. – Огонь! Мне нужен огонь, она меня не слышит!
Дуборог всё ещё смотрел на мир своими огромными глазами, но было видно, как сознание покидает их. Зрачки помутнели, через минуту он тяжело выдохнул и плавно опустил голову на землю, глаза его закрылись. Так оказалось, что Слава стоял с одной стороны тела, а Лана с другой, она вдруг выпрямилась и протянула обе руки, и Слава понял её желание и прикоснулся к ним своими ладонями. Лана крепко обхватила их и властно скомандовала:
- Закрой глаза, смотри перед собой, но не на меня, а на Дуборога.
Слава так и сделал и почти сразу увидел перед собой тело оленя, хотя глаза его были закрыты. Вокруг всё было пронизано желтоватым светом, словно он оказался в осознанном сновидении, всё мерцало таким же золотистым сиянием, и в этот момент он увидел, как от тела оленя отделяется огненный сгусток размером с яблоко. Он поднялся над головами и некоторое время висел в воздухе, словно шаровая молния, при этом Слава почувствовал вибрацию, которая волнами прокатилась по телу. В следующее мгновение шар буквально взорвался и рассыпался на миллионы искр, и все они, словно салют, разлетелись в разные стороны, но одна из искр попала в него, потому что он буквально физически почувствовал её проникновение и осознал, что теперь Дуборог будет жить в нём.
Они открыли глаза одновременно, перед ними, стояла Дана.
- Я не сразу услышала тебя, дочка. Прости, что не смогла помочь. – Дана наклонилась и стала гладить голову оленя, словно он был живой. Потом она выпрямилась и обхватила ладонями голову Ланы. - Но ты же знаешь, дочерь, что смерти нет, и если умирает кто-то из близких и дорогих тебе существ, то лишь для того, чтобы сердце наполнилось благодарностью. Не тужи о Дубороге, его душа бессмертна, как и твоя. Через год в полуночной земле родится оленёнок с золотистым покровом, и он обязательно найдёт тебя, потому что в тебе живёт его искра. 
- Значит, Дуборог уже умирал когда-то? – воскликнула Лана, опускаясь на колени перед телом оленя.
- И не раз, но дух всегда возвращается на землю в виде оленя с царскими рогами, чтобы все видели в нём защиту и сами обретали такую же силу.    
Они просидели молча до того момента, пока солнце не осветило землю своими жгучими лучами, дорога до селения заняла не более часа. Олень не дошёл до дома совсем немного.
Их встретили, и весть о гибели оленя тут же облетела не только их селение, но и прилегающие кущи, из которых к полудню пришло много людей. Дана незаметно растворилась среди людей, и у Славы возникла догадка, что она просто превратилась в кого-то другого, быть может в маленькую девочку, которая выделялась своими белыми косами и невероятно голубыми глазами и ходила с Ланой, взявши её за руку. Зачем она это сделала, Славе было непонятно, но в его душе появилось новое чувство близости к тому, что называлось волшебством, и что он сам, как никто другой, был причастен к этой тайне. 
К вечеру плот с телом Дуборога приплыл в селение, и пока его несло течением, люди шли по берегу, и бросали в его сторону белые цветы – обычные ромашки. Слава до самой темноты бродил среди людей, вглядывался в лица с желанием разглядеть в них что-то особенное и был свидетелем того, насколько отзывчивыми были их сердца, ведь каждый из них, откуда-то зная, что Дуборог был ему другом, не стесняясь, подходил и брал его за руку, передавая мысленно свои самые сокровенные чувства. А ещё, наблюдая за Ланой, он всё больше поражался её внешнему отличию от остального населения, её голубым глазам и светлому лицу. Её высокому стану на фоне загорелого коренастого населения, а ещё тому, насколько она была своей среди своих соплеменников и в то же время единственной в своём роде. И выражение это Слава по-настоящему осознал только здесь, ведь корни Ланы не принадлежали этой земле. 
Когда стало совсем темно, плот обложили сухими дровами и подожгли, и он пылающим факелом исчез за вторым поворотом реки. Такой тишины, как в эту ночь, Слава никогда не слышал. Где-то на перекате шумела река, и это был единственный шум, который нарушал безмолвие.
Пробыв на берегу до глубокой ночи и пережив в сотый раз события минувших дней, Слава наконец-то вернулся к урасе старика. Савелич не спал и о чём-то разговаривал с лежащей Ланой, при этом не снимая с её головы своих ладоней. Слава понял, что таким образом старик убирал порчу, которую наверняка наложил на неё наг. Коротать ночь Слава решил вне дома, понимая, что близкое присутствие Ланы ему нежелательно. Вместо постели была попона, оставшаяся от Дуборога. Кое-что в качестве одеяла вынес старик, словно догадываясь, что происходит со Славиной душой.
На следующий день Лана собрала большой пеший отряд, это были вои, отличить которых от обычных людей было не так уж трудно по характерному пучку волос на макушке, половина из них была вооружена рогатинами, у некоторых имелись луки, при этом часть дружины составляли пришлые, их легко было отличить по особому орнаменту на одеждах. Перед тем как уйти, Лана нашла время для того, чтобы проститься, и её слова огорошили Славу. Проблема была в том, что текущие события настолько захватили его, что он уже не видел себя вне происходящего, и само собой напрашивалось, что он также должен идти войной против дикарей. В нём горело то, что хранило имя, это был Яр, и, чувствуя его силу, он ничего другого не представлял, считая, что будет предателем и трусом, если откажется. И когда появилась Лана, он был совершенно уверен, что она позовёт его с собой. Но Лана сказала то, чего он не ожидал:
- Твоё пребывание в нашем мире закончилось, тебе надо собираться, гость.
Несколько секунд Слава молча смотрел на неё, пытаясь осмыслить происходящее.
- Уже собрался, – с умным видом ответил он, стараясь держаться как можно непринуждённее. Он, конечно же, понимал, что в его помощи здесь особенно не нуждаются, но к ней он был тем не менее готов. И уж коли так скоро уходить, то ему хотелось поделиться чувствами, поговорить по душам, вспомнить добрым словом Дуборога. Мысль о нём не покидала его всё это время, но вышло как-то сухо и некрасиво. Он даже не знал, откуда лезет эта его горделивая спесь, а вместе с ней и обида, но догадывался почему: он не хотел расставаться с Ланой, а та, словно и не заметила его внутреннего состояния, продолжила со свойственной ей простотой и открытостью:
– Ты должен уйти. Если ты останешься, будет только хуже. Потому что знаю, что такое тоска по родине. Мой отец болен ею всю свою жизнь, и ничто не сможет заглушить эту душевную боль, даже дети. Как и ты, я тоже чувствую огонь, и пока он не вырвался наружу и не наделал бед, ты должен уйти. – Не моргая, Лана долго смотрела на Славу, словно ожидая его реакции на произнесённые слова, но на самом деле она просто читала его мысли, видя буквально всё, что происходило в его душе. Голос его куда-то пропал, во рту стало сухо, и вся его горделивая умность исчезла, он смог лишь кивнуть, толком не понимая, что означает этот кивок. 
- Спасибо Лана, – выдавил Слава. Она обняла его за плечи и прикоснулась к его щеке своими ресницами, они были мокрыми.
- Я встречала людей из вашего мира, ты не похож ни на кого из них. Когда ты уйдёшь, со мной останется твоя песня. Ты будешь её петь там, у себя, и вспоминать обо мне, и я буду вспоминать о тебе, когда будет звучать твоя песня. Славка. – Глаза девушки светились как голубые алмазы, в них горели слёзы и свет. Её последнее – Славка – всколыхнуло до глубины души, это был единственный раз, когда Лана назвала его по имени. Он едва сдержался, чтобы не прикоснуться к её губам, а они были как никогда близко, и медленно отстранил от себя. Почему-то в голове возник образ жены, который в мгновение был считан Ланой. Она загадочно улыбнулась, а потом повернулась и, не оглядываясь, пошла своей уверенной походкой в сторону родового огня.
Проводив Лану взглядом, Слава нехотя поплёлся к старику. Собирать было совершенно нечего, и как говаривал кто-то из столбовских, казаку собраться, что нищему подпоясаться. Всё было именно так. Его одежда ещё не успела окончательно рассыпаться и вполне могла сослужить службу в дороге домой. Он быстро переоделся, не забыв о подарке друидов, – оставшемся семечке, которое обещал посадить в своём саду. Оставалось только ждать. Жар души незаметно перешёл в растерянность, а затем превратился в пустоту и ожидание. В этой пустоте возникали попеременно образы Дуборога и глаза Ланы с её последними словами, которые хотелось повторять и повторять: «Когда ты уйдёшь, со мной останется твоя песня».
Пока Слава боролся с внутренними противоречиями, старик, казалось, забыл про него и занимался своими делами. К нему прибегали местные ребятишки, и он их наставлял и чему-то учил, водил на реку, обучая способам ловли рыбы, а ещё показывал им буквы и цифры, которые рисовал на восковой дощечке. Лишь однажды он спросил про Алика, но про него и сам Слава ничего не знал. По селению он бродил словно тень, ища в окружающих лицах какой-то поддержки и соучастия в его горе, но никто на него не обращал внимания, все были заняты своими делами. Чувство, что о нём забыли, вытеснило все остальные мысли, рождая в нём всё большее желание поскорее покинуть этот мир. Так он промаялся три дня, уже начиная тихо ненавидеть всё вокруг, пока в один из моментов, когда он сидел перед входом в урасу в тупом полузабытьи, его не ткнули в бок. Слава открыл глаза и увидел Алика.
- У тебя час, чтобы привести себя в порядок. Собирайся.
Слава хотел возмутиться за то, что про него забыли, но вместо этого буркнул: – Уже.
- А ты – герой. О тебе слагают легенды. – Алик бесцеремонно хлопнул Славу по плечу и ушёл туда, откуда пришёл, своим хлопком совершенно изменив настроение, словно его встряхнули. Он вдруг почувствовал голод, быть может потому, что из жилища в этот момент доносился запах еды. Он зашёл внутрь.
- Ну, слава тебе господи, пришёл в себя, – воскликнул старик, словно впервые увидел Славу после долгого расставания. – Хотел угостить тебя на дорожку, а в тебе хандра, не стал мешать. – Хозяин достал из печи горшок, поставил на стол и сел рядом, взгляд его был слегка растерянным.
…- Ну вот и славно. Значит домой… Пора, пора. Алик знает, когда человек готов.
- Так ты знал? Ты хочешь сказать, он специально выжидал?
- А как же, конечно, знал. Это же дело серьёзное, серьёзней не бывает. А твоё состояние это ключ, которым твоя душа сможет открыть дверь в другой мир. А в том, в котором ты пребывал все эти дни, у тебя ничего бы не получилось. А когда раз не получится, то и вовсе не получится. Поэтому про тебя все забыли. Ведь так ты подумал? Ты ведь здесь многим приглянулся, держать-то есть кому. Но если бы решил остаться, то ничего хорошего из этого не вышло бы. – Старик поднялся и, похлопав легонько Славу по плечу, вышел наружу, подзывая свистом одну из местных собак.
Когда Слава закончил с едой, старик сидел у входа, подставив ладони свету и что-то тихо напевал. Песня закончилась, и Слава задал ему вопрос, который когда-то задал Лане, но так и не получил ответа:
- Скажи, отец, кто такие вои? Почему их так называют?
- Воины, – без раздумий ответил старик, слегка пожимая плечами.
- А Воютино наше… Это поэтому?
- Почему нет, – всё так же безучастно ответил старик. Слава некоторое время молчал, потом снова спросил:
- Лана называла ребят своими братьями. Не пойму я…
Пётр Савельевич молчал так долго, что Слава подумал, что ответа не будет, но старик неожиданно заговорил:
- Бывают года, здесь их летами называют, когда земля родит одних только мальчиков, а бывает наоборот, рождаются одни девочки. Когда такое происходит, то очень непросто найти пару, чтобы семью зачать. И ты, наверное, понял уже, что здесь к этому относятся серьёзным образом. – Старик смолк, скорее всего подбирая правильные слова, а быть может, собирая в единое то, что хранила его память.
- Прости, Савелич, я тебя перебью…
Старик безучастно кивнул, тем самым давая понять, что не особенно заинтересован продолжать.
… - Я как-то рассказывал о наших нанайцах. У них когда-то была традиция, обычай. Если юноша уходил на поиск невесты, то уходил именно далеко. А если это были братья, то они искали себе сестёр и тоже старались искать их как можно дальше от своего стойбища. Ты про это хотел рассказать?
- Нет, – оживившись, ответил старик, – но то, что ты говоришь, очень похоже на правду. Возможно, и здесь так поступали, чтобы родственного кровосмешения не получилось. Я всего знать не могу, но в тот год, когда выросли невесты, а их было десять, им не нашлось пары. Они, конечно, были, но совсем не подходили этим молодухам по складу внутреннему, по звёздам, что ли. И тогда в гардаре было решено провести обряд небрачного зачатия. Для этого выбрали одного юношу с самой светлой аурой, она подходила любой из девушек.
- Что это за обряд? Расскажи.
- Не могу, – сухо ответил старик. Я о нём ничего не знаю, и никто, кроме Даны здесь этого не знает. Это тайна.
- Ваш сын был тем самым паром? – Догадка пришла сама собой, потому что за время путешествия Слава смог близко познакомиться со всеми братьями, и все они внешне копировали кого-то очень знакомого ему, но кого, Слава понял только сейчас. Старик молча кивнул.
… - Они знают, кто их отец?
- Нет, даже их матери этого не знают. И сын тоже не знал, кому дарит своё сея.
- Но это неправильно! Как можно воспитывать детей без отца? – едва ли не вспылил Слава, не отрывая взгляда от глаз старика. Тот, казалось, думал о чём-то другом, и был безучастен, потом тихо заговорил:
- Ты пробыл среди нас не очень долго, но, думаю, успел понять, что здесь чужих детей нет, как и стариков, и каждая такая семья находится под защитой всего рода. В каком бы трудном положении ни находилась семья, она будет делать всё, чтобы её дети стали опорой для других. Иначе выжить в этом мире невозможно. У этих ребят впереди очень трудная жизнь, потому что в них свет Даны, и когда-нибудь они понесут его в тёмные земли. Поэтому их воспитали войнами.
- И все они уйдут? Но ради чего? Кому тогда продолжать род?
- Все не уйдут, но уйдут лучшие.
Старик смолк, словно осмысливая то, что сказал, потом тихо добавил: - Теперь ты узнал ещё одну сокровенную тайну.
- Спасибо тебе, отец. – Слава обнял старика и поднялся. К нему уже шёл Алик, ведя за собой оленя. 

Обратный путь был долгим и изнурительным, потому что Алик не хотел гнать оленя галопом, да и Слава не испытывал большого удовольствия от быстрого бега, сидя позади него. Другая причина, скорее всего, имела скрытое свойство – Славе нужно было время, чтобы растворить в теле и сознании всё, что могло бы помешать переходу. Но что это могло быть, Слава, конечно, не знал и никакой специальной практики не делал, а просто ехал на спине оленя, покачивая ногами и перебирая в памяти минувшие события. Он даже не заметил, как оказался в том самом месте, откуда началось его путешествие по другому измерению. Спрыгнув с оленя, Слава подошёл к первому дереву и без колебаний приложил к стволу ладони. Перед глазами возник образ человека с пронзительными зелёными глазами, он был во многом похож на того, с кем Слава уже имел дело, но что-то его отличало.
- Ты сохранил семечко, которое тебе подарил мой брат?
- Да, конечно. Я обязательно посажу его у себя в саду и буду ухаживать за ним, пока оно не превратится в настоящее дерево.
- Ложись под моей кроной, я буду сопровождать тебя, пока не откроется вход в твой мир, – снова прозвучало в голове.
Слава растерянно переглянулся, ему надо было попрощаться с Аликом. Тот стоял поодаль и о чём-то сосредоточенно думал.
- Ну, что скажешь? Надеюсь, не пожалел? – без тени иронии спросил Алик. Слава в смущении отвернулся, ответа у него не было. Алик направил свой взгляд куда-то вдаль и после паузы произнёс: - С ребятами скоро идём в гардар. Вот только разрешение у тамошнего шамана получим. Самое интересное только начинается.
- Значит, они уже не смогут вернуться обратно? Профессор… Стив…
- Они и не планировали. Борисыч жену похоронил, дети в Америке, у Стива нелады с системой, ну ты же помнишь… Так что…
- Но их же будут искать? Друзья, знакомые…
Алик негромко рассмеялся: - Ты даже не представляешь, сколько людей пропадает по неизвестным причинам. Но одну ты теперь знаешь. А вообще, поверь моему жизненному опыту – обществу глубоко наплевать, да и каждому в отдельности, если не считать близких.
- Помнишь, мы, когда уезжали, возник разговор… – Слава стал подбирать в уме правильные слова для вопроса, но Алик, как оказалось, уже предвидел его.
- Ты про варианты? И что тебя интересует? Только недолго, время дорого.
Слава некоторое время молчал, стараясь не потерять нить своих мыслей по волнующему его вопросу. – Объясни, просто объясни, - коротко потребовал он.
- Ну хорошо, – кивнул Алик. – На самом деле всё зависит от твоего настроя, того, чем живёт твоя душа, если хочешь. Всё в этом мире и зависит от тебя, от каждого из нас, от нашего… От наших мыслей, присутствия в нас любви. Когда она безусловна и не требует ничего взамен, то твои варианты сливаются в один, и ты становишься единым. Но если тебя гложет жажда или обида на свою неудавшуюся судьбу, или зависть затягивает в рутину бытовых проблем, и всё в тебе болит, гложет душу… Это упрощённо. То в соответствии с этим настроем ты оказываешься в каком-либо жопном варианте и барахтаешься в нём, где тебя пилит жена, не дают покоя дети, требуя деньги на кредиты, и всё такое, пока ты не истратишь все ресурсы. И чем больше тебя втягивает в эту жижу материального вожделения, тем плотнее среда и труднее дышать, да ты это уже, надеюсь, понял.
Слава продолжал молчать, внимательно глядя в глаза Алика, понимая, что тот ещё не всё сказал и не особо к этому расположен. Но Алик продолжил.
… - Ты ведь больше, чем тебе кажется. Надо в это поверить и позволить душе развернуться, чтобы разговаривать с духом. А у него задача предоставить тебе самый лучший, самый яркий вариант жизни из тех, которые сформировала твоя единая душа, твоя сверхдуша, если тебе угодно.
- И что же я должен делать?
- Ты уже сделал, ты отпустил себя и позволил почувствовать поток, оказавшись здесь в одном из самых экзотических вариантов, но дух предлагает тебе снова выбор.
- Объясни, что значить поток?
- Только не спрашивай, что это. Поток и всё. Ну пусть будет прана или эфир, ты в нём, а он в тебе.
- А как же другие варианты, там ведь я? Что с ними будет? – растерянно спросил Слава.
- Не смеши. Ты как на базаре. Ладно, всё, закончили, иначе до ночи не управимся. А по ночам здесь, сам знаешь, лучше не ходить. – Алик с пристрастием посмотрел на Славу и улыбнулся со свойственной ему иронией. – Мне или кажется или… Ты ведь не особо рвёшься обратно. Или мне показалось?
Слава ничего не ответил и безучастно уселся под деревом, с которым только что наладил контакт.
- Понял. Если вопросов больше нет, то... Как сказал наш великий космонавт…
 – Поехали.
Алик рассмеялся, немного помолчал, потом положил руку на голову Славы. – Ну всё, работаем, брат. Делай всё, как тогда. Просто сконцентрируй внимание на сердце, слушай его, ничего ему не приказывай, вспомни ту картину и те чувства, которые она в тебе родила. Закрывай глаза, а я в это время буду издалека смотреть, чтобы сюда не забрёл какой-нибудь берсек. Земле родной поклон, как-нибудь встретимся. У меня ещё много дел среди вас, так что не удивляйся, если появлюсь. Архипыча береги, ну и себя.
Слава закрыл глаза, и перед ним замелькали кадры его путешествия, потом они стали замедляться, он вспомнил инструкцию и стал слушать тело в районе сердца, а потом перед глазами возник его яблоневый сад, белый от цветов. Взор его блуждал среди веток, внутри самых крон, сквозь цветы скользили лучи солнечного света, порождая нежную игру бликов. Он понял, что видит всё это глазами какого-то насекомого, скорее всего шмеля, потому что временами он оказывался буквально внутри цветков, чувствуя тонкий аромат выделяемого нектара. Всё это вызвало глубокий импульс блаженства и любви, и по телу, которое он тоже ощущал, прошлась волна: их было несколько таких волн. Потом возникла пустота и темнота, в которой он стал постепенно ощущать своё тело, его плотность и то, что его окружало – звуки, касание воздуха, его прохладу.

«… Земля. Всё, что происходит с нами в жизни, происходит незаметно, человек так устроен. Проснувшись однажды утром, ты вдруг чувствуешь, что мир вокруг изменился, но это потому, что за время сна изменился ты сам, словно кто-то снаружи подкрутил нужные настройки, и мир вокруг засиял новыми красками. Так было и на Земле.
Мы были чужаками на этой планете, а она уже миллионы лет жила своей жизнью, напоминая сказку. Всё, что нас окружало, излучало свет, мир блистал всеми цветами радуги, он обладал разумом, и мгновенно реагировал на наши мысли и желания, и мы даже не заметили, как стали полноправными жителями земного пространства. Путешествуя и осваивая его, мы могли разговаривать с духами природы, ими был наполнен каждый уголок земли, каждый камень и растение. Духи помогали нам общаться с природой, и настраивать себя на её лад.
Проходило время, а мы продолжали осваивать пространство планеты, знакомиться с её жизнью. Каждое прикосновение к её существам вызывало новые чувства, но и сами существа проявляли к нам живой интерес.
Деревья первые, кто вышел с нами на общение, у деревьев особый ритм, через них происходит обмен энергиями неба и земли, но это не просто деревья, какие мы знаем сегодня, тогда это были гиганты, достающие до облаков. Энергия неба – это мужчина, энергия земли – это женщина. Люди могут сливаться с этой энергией, потому что им легко настроиться на ритм жизни деревьев. Однажды это вызвало резонанс, и через нас потекли из глубин земли её энергии, наполняя земную атмосферу. А потом они выплеснулись во внешний космос, и тогда планету окружила сеть живых узлов, через которые мы стали слышать и воспринимать всё, что происходило вокруг. Мы стали делиться этим настроением друг с другом, и произошло удивительное – мы слились в единый поток чувств, и стали одним целым с землёй. В этих узлах открылись порталы, и через них к земле устремились существа с самых дальних уголков вселенной, и через каждое существо текла земная вибрация. 
Из-за того, что в людях пульсировали вибрации любви, никто не видел нас врагами, даже самые агрессивные динозавры не видели в нас добычи. Большинство животных стремилось к общению, ведь в человеке живёт божественная искра, и она никогда не угасает, и все, кто окружал людей, стремились соприкоснуться с ней. Животные и растения с удовольствием вступали в игру с нами, предлагая себя как друга, как дом, как проводника на суше, на море, в небе, даже как питание. Они помогали в строительстве и в защите.
В каждом из нас скрывалась способность контактировать с обитателями земли, мы могли разговаривать с душой планеты. Имя её Гая. Для неё мы были связующим мостом с другими цивилизациями. В те времена Земля была для меня настоящим домом — не просто планетой, а живым, дышащим существом, которое встречало каждого, кто был готов заботиться о ней. Здесь не было ни государств, ни границ, ни вражды. Но попасть сюда мог лишь тот, в ком горело искреннее желание помогать Земле расти и развиваться, становиться лучше. Я помню это ощущение: будто сама планета чувствует тебя, откликается на твои мысли и намерения.
И вот однажды на Землю пришли люди из созвездия Плеяд. Я и сам чувствовал в себе их кровь — она текла во мне, как тихая мелодия, как память о чём-то очень родном и близком. Когда между нами стали происходить браки, на Земле появилась новая раса людей. В нас словно соединились все самые светлые и сильные качества, накопленные за миллионы лет странствий по Солнечной системе. Я ощущал это как пробуждение чего-то очень глубокого, как возвращение к истокам.
Но Плеяды были не единственными гостями. Вместе с ними пришли и орионцы. Для них атмосфера Земли была удивительно комфортной, а сама планета — настоящим подарком. Здесь тоже стали рождаться смешанные семьи, и в этих союзах появлялись люди с особым орионским характером: сильные, волевые, с внутренней тягой к порядку и справедливости. Я помню, как в этих людях сочетались несочетаемые черты — мягкость и твёрдость, мечтательность и решимость.
Всё это было не просто историей — это было частью моей души, моей памяти. Я чувствовал, как во мне и в других людях просыпается что-то новое, как Земля становится местом встречи разных судеб, разных звёздных путей. И в этом единстве было что-то очень тёплое, очень человеческое — желание быть вместе, творить, любить и беречь этот удивительный мир.
В то время мы питались солнечным светом — это было так естественно, словно дыхание. Но ради удовольствия уже могли вкушать плоды растений. Иногда мне хотелось чего-то совсем необычного, и я просил растение вырастить для меня плод с новым, незнакомым вкусом, чтобы испытать новые чувства. И растение всегда откликалось — не просто выполняло просьбу, а будто радовалось вместе со мной, получая удовольствие от того, что может подарить мне радость.
Наши тела тогда мало чем отличались от современных, разве что были не такими плотными и казались больше, просторнее. В разрежённой атмосфере, среди гигантских деревьев и удивительных существ, нам было очень уютно — как детям в огромном, добром мире. Мы общались не словами, а чувствами: я мог воспринимать мысли любого существа, живущего рядом, и учился у всех, кто был готов поделиться своим опытом. Всё, что казалось интересным и полезным, я с благодарностью впускал в свою жизнь.
Органика наших тел была удивительно подвижной: если случалось потерять часть себя, тело легко восстанавливалось, раны заживали почти мгновенно. По желанию каждый из нас мог менять свою форму, даже воплотиться в другом существе — иногда даже в том, у кого не было физического тела. Это было так просто и естественно, как сменить одежду.
В нас жило настоящее волшебство — оно никогда не шло против наших желаний и никому не причиняло вреда. Мы были настоящими волшебниками: могли создавать новые оболочки для себя, отправлять часть себя в самостоятельную жизнь. Такая сущность могла жить своей жизнью, но всегда чувствовала и слышала своего создателя, помогая ему воплощать мечты. Иногда я переселялся в такую сущность частью сознания и жил сразу двумя жизнями — это было удивительно: душа становилась наблюдателем, и от этого приходила особая свобода.
Благодаря этой способности вокруг нас появлялись удивительные существа — те, кого потом люди называли феями, гномами, водяными, русалками, кентаврами... Они возникали из нашей мечты и любви, были по-настоящему самостоятельными творческими личностями. Они могли действовать далеко от нас, но никогда не были рабами — всегда оставались частью нас, но со своей волей и душой.
Я до сих пор чувствую тепло тех времён в сердце. Это было время настоящей открытости, когда делиться самым сокровенным было так же естественно, как дышать. И сейчас, вспоминая об этом, я словно снова становлюсь частью того волшебного мира — и мне хочется рассказать об этом тебе, чтобы ты тоже почувствовал: такое возможно не только во сне, но и в жизни, если открыть своё сердце.
Наша солнечная система была создана ради человека, это живой организм, его сердце – Солнце, и в каждой планете, созданной им, заложено что-то особенное для людей. Любая планета имеет отражение в человеке, в его характере и желаниях, не случайно ладонь содержит информацию о том, какое влияние эти планеты имеют на человека. 
Когда я вижу эти сны, я понимаю, что во мне проснулась память о чём-то очень важном, что было со мной когда-то давно. В те времена Земля была совсем другой — не такой, как сейчас. Люди жили здесь, словно в сказке, и им не нужна была никакая техника. Всё, что нужно, давалось через чувства.
Я помню, как мы могли подружиться с любым животным или даже растением. Стоило только по-настоящему захотеть — и ты уже понимал, как летать, как дышать под водой, как передать мысль другу, даже если он далеко. Тело слушалось тебя, как инструмент: захотел — стал легче, захотел — перенёсся в другое место. Всё получалось само собой, без усилий.
Животные сами тянулись к нам. Им было интересно с людьми, потому что мы делились с ними теплом и радостью. В наших поселениях всегда было много разных существ — и больших, и маленьких. Эти места называли городами Света. Там чувствовалась особая сила: сама Земля помогала нам, а её энергия делала всё вокруг живым и ярким. Мы могли разговаривать с камнем, менять его цвет и плотность, ведь на земле всё обладало жизнью, а деревья были такими огромными, что касались облаков.
Мы не пытались подчинить природу — просто жили с ней в ладу. Когда ты был в согласии с миром, казалось, что можешь всё: взглядом успокоить зверя, даже изменить его характер, попросить ветер подуть или вызвать дождь. И это не было чудом — просто так жили все вокруг.
В такие моменты я чувствую: человек тогда был по-настоящему счастлив. Он был частью чего-то большого и светлого, и это делало его душу чище и сильнее.
Я рассказываю всё это не для того, чтобы удивить. Просто иногда мне кажется: если вспомнить то чувство единства с миром, можно снова стать счастливым — даже сейчас. Тогда этот процесс мог вызвать вселенскую трансформацию и изменить всю природу, вывести её на новую ступень в развитии. Но этого не случилось.
Наш мир устроен так, что всё в нём растёт через борьбу и противостояние. Я видел это не раз — и на Венере, и на Марсе. Там, где раньше царила радость, однажды появилась печаль. Извне пришёл конфликт, и причиной его были противоречия между людьми, в чьих жилах текла разная кровь. Это было как болезнь, как ржавчина, что разъедает даже самое крепкое железо.
Города Света когда-то были для меня местом настоящего волшебства, в них любая мысль могла стать явью, а каждый, кто умел чувствовать, становился немного магом. Если такие люди собирались вместе, их сила умножалась, и тогда казалось: нет ничего невозможного. Мы могли творить чудеса — выходить за пределы привычного мира, создавать новое, делиться своей энергией с другими существами. Все живые существа, окружавшие нас, даже растения, становились ближе, словно пробуждались от долгого сна.
Но однажды в этих городах начались споры, каждый хотел быть главным. Я видел, как кто-то извне стал управлять всем, что происходило на Земле. Появились лидеры — сильные, целеустремлённые, но их сердца постепенно отдалялись от природы. Особенно это касалось потомков орионцев: им давали особую силу, но она исказила их восприятие. Они перестали слышать голос Земли, стали исполнителями чужих мыслей.
На Марсе это привело к тому, что люди разделились на два лагеря и стали врагами. Появилась система управления, которая поработила многих. Я помню эту боль: фраза «разделяй и властвуй» родилась задолго до Рима, и до сих пор она правит миром. В сказочном мире мы могли бы избавиться от этого навсегда, но снова потерпели поражение.
Теперь, вспоминая те времена, я чувствую в сердце тонкую нитку печали. Она тянется через века и напоминает: даже самое светлое может быть омрачено, если забыть о главном — о единстве и любви. Но эта печаль не убивает надежду — она учит беречь то, что по-настоящему дорого.
Когда люди с орионской кровью становились лидерами, боги земли поначалу поддерживали их, наделяя ещё большей силой. Такие маги могли менять мир, их энергия казалась безграничной. Но очень скоро стало ясно — эта сила не для всех. Одним доставалась поддержка, а другие ощущали опустошение, будто их что-то важное покинуло.
В руках орионцев оказались главные потоки земных энергий. Их города становились негласными центрами власти, и остальным приходилось подстраиваться под их желания. Я чувствовал, как что-то чужое, холодное проникает в наш мир, как нарушается гармония. Боги земли не могли не заметить этого — они стали блокировать эти потоки, но люди-орионцы к тому времени уже успели почувствовать вкус власти, и не хотели её отпускать. Они продолжали собирать вокруг себя огромную силу, которая уже становилась разрушительной для всех земных обитателей. Особенно тяжело пришлось существам, появившимся на земле благодаря человеку — тем самым причудливым созданиям, что жили рядом с нами. Я видел, как они начали делить территории, враждовать между собой, и в их глазах появился страх.
Чтобы остановить разрушения, боги земли перестали питать людей энергией. Но маги-орионцы, поддерживаемые внешними силами, уже не замечали этого, они продолжали творить свои заклинания, не чувствуя, как мир вокруг наполняется противостоянием. Их действия привели к тому, что даже обитатели сказочного мира разделились на две враждующие стороны. В природе поселились страх и агрессия, и все мы оказались втянуты в это противостояние.
Вибрации падали всё ниже, доходя до животного уровня. Я помню это чувство тревоги, которое не отпускало ни днём, ни ночью. Это была настоящая война, и она длилась столетиями, её оружием стали заклинания, которые уже не созидали, а только разрушали. Люди теряли связь с природой, их души становились глухими, они больше не слышали голос земли.
Мир тускнел на глазах, словно остывающая лава. Оставалось только приспосабливаться, жить по жёсткому принципу выживания. Наша божественная природа словно уснула, опустилась до уровня животного. И эта тревога до сих пор живёт во мне — как память о том, что даже самые светлые времена могут обернуться тьмой, если потерять связь с сердцем.
Боги земли — это ангелы, которые когда-то захотели стать частью земной жизни. Я видел их в своих снах, и когда сказочный мир блистал светом, они были очень близкими, почти как старшие братья. Когда маги-орионцы совсем потеряли меру, боги земли вызвали резкое похолодание — словно кто-то выключил солнце. Атмосфера стала плотной, тяжёлой, по всей земле проснулись вулканы, небо затянуло дымом и пеплом. Люди больше не могли питаться солнечным светом, как раньше. Города Света опустели, и в них поселилась тишина, но не спокойная, а тревожная, и пугающая.
Началась борьба за тёплые места — и вместе с ней пришли страх, зависть, жестокость. Я помню это чувство: будто мир, который был полон света, вдруг стал серым и холодным. Но сказочный мир не исчез совсем. Он спрятался, ушёл в тень, но там всё ещё жили существа, которых мы когда-то создали своей мечтой. Иногда я встречал их во сне: они помнили нас, тянулись к людям, в ком ещё жила искра прежних чувств. Эти встречи были как глоток чистого воздуха — там можно было снова почувствовать себя живым.
Я часто думаю, к чему стремятся современные люди? Ради чего живут? Честно скажу: мне это до конца не понятно. Но иногда, когда я перелистываю те древние сны, мне кажется, что за всеми нашими потерями всё ещё светит тот самый Свет — тот, что был в самом начале. Может быть, именно память о нём не даёт нам окончательно забыть, кто мы есть на самом деле».

Глаза открылись сами, и первое, что он увидел, была стена леса. Слава долго не решался шевелить конечностями, опасаясь, что часть его тела ещё где-то между мирами. Небо было чистым и безоблачным, какое бывает обычно осенью, и в его вышине он заметил две точки. Он знал, что так высоко могут залетать лишь орлы, и это слегка взволновало. Он ещё раз огляделся, фокусируя взгляд на мелких деталях: всё говорило о том, что он был у себя дома, однако чувство тревоги не проходило. Он порылся в карманах и нащупал жёлудь. Медленно поднявшись и осмотрев себя, вернее, свою одежду, являвшую собой обычные лохмотья, не считая кирзовых сапог, которые были ещё ничего, он тяжело пошагал в сторону дома, хотя выбор направления нуждался в корректировке. С первых шагов он сразу почувствовал, насколько тяжёлым и вязким было пространство этого мира, однако через час ходьбы это чувство исчезло. Он просто шёл в сторону солнца, то бишь на юг, полагая, что по любому должен выйти на Оку, сколько бы это ни заняло времени и сил. Уже когда солнце начало садиться, вызывая в сознании подобие тревоги, незаметно стали попадаться знакомые виды. Он как будто стал узнавать местность, хотя опыта плутания по воютинским окрестностям у него было немного. Пошли кривые берёзы, потом перелески, а затем и лесная тропа. Она вывела его на накатку, что шла среди заросших полей, по которой они совсем недавно раскатывали на Уазике. Ноги пошли быстрее, и вскоре он дошёл до околицы. До него доносился лай собак, мычала корова, где-то косили триммером траву. Воютино продолжало жить своей жизнью.
Прошагав по улице, он поймал на себе несколько удивлённых взглядов, кто-то даже окликнул его: - Славка, ты что ли?
Не останавливаясь, он дотелепался до своего дома, сел на лавочку, притулив голову к забору, и закрыл глаза. 
- Папа!
Напротив него стоял Санёк, глаза сына были широко раскрыты, он кинулся в объятия. Внутри Славы что-то взорвалось, он конвульсивно задышал, накрывая голову ребёнка своей ладонью. Подняв сына на руки, он пошёл в дом, на крыльце стояла Арина в позе свечи. Он медленно опустил Санька на землю, не понимая, что должен делать в данную минуту. Сын в растерянности смотрел то на него, то на мать.
- Это же папа, мама, смотри. Он нашёлся! Он живой! – зазвенел его голос.
- Где ты был? – Лицо Арины исказила гримаса, она сжала кулаки, а затем бросилась в дом, не в силах сдерживать чувства.  После того как жена пришла в себя, они сидели за столом, и пока он без аппетита ковырялся вилкой в сковородке, Арина неотрывно смотрела на него. Отставив еду, Слава взял ладони жены и заговорил:
- Ты же слышала, когда-то давно у нас пропал мальчишка. Ещё до войны, его звали Петька. Мне об этом Архипыч рассказывал.
- Ну и что? Петька… Может и слышала, не помню, – сухо ответила Арина. – Тебя милиция искала, между прочим, всех охотников на ноги подняли, а ты мне про какого-то Петьку. И что за люди к тебе приезжали на уазике, ты мне можешь объяснить? Что тут вообще было?
- Погоди, – прервал Слава, накладывая ладонь на руки жены. – Про милицию ты мне потом расскажешь. Я видел его там.
- Кого ты видел? – воскликнула Арина, поднимаясь и вырывая ладони. – Где там? Ты можешь мне сказать, где ты был? Тебя не было больше недели!  При чём тут Архипыч? Господи, я сейчас рехнусь.
Слава почему-то улыбнулся, неожиданно увидев перед глазами лицо Ланы, спокойное и светлое. Он только сейчас понял, в чём была разница миров и этих лиц… В его мире была проблема со светом, хотя солнца хватало, но света не было в лицах, все они были чем-то омрачены. Лицо Арины было омрачено обидой и болью, вызывая в нём то же самое состояние. Дыхания не хватало, он почувствовал, как в груди что-то шевельнулось, отчего неожиданно накатила волна неприятной вибрации, вызвав холод в руках, но потом всё прошло. И он продолжил.
- Я видел того самого мальчика, который пропал в двадцатых годах. Его имя Пётр, он уже пожилой старик и живёт в параллельном мире, и я попал туда, случайно. – Слава уже не мог говорить, он поднялся и вышел в сад, оставив Арину размышлять над услышанным. Потом он подозвал Санька.
- Ты всё слышал? – Слава взял сына за плечи, смотря ему в глаза. Тот молча кивнул, опустив лицо.
- Ты-то мне веришь, Санька? Твой папка попал в другое измерение, ты же видел фильм про путешественников во времени. Хочу показать тебе кое-что. Смотри. Это надо посадить у нас в саду, – почти шёпотом заговорил Слава, доставая из кармана жёлудь. 
- Что это? – сипло спросил Санёк.
- Это семечко друида.
- На жёлудь похоже, только больше. А друид это кто? – уже звончее спросил Санёк.
- Это такое живое дерево, как человек. Когда-то давно у нас тоже росли такие деревья, они волшебные и могут помогать людям. Дерево, которое дало мне этот жёлудь, выше всех наших деревьев.
- Даже выше телевышки?
- Конечно, выше. Я обещал ему, что посажу семечко у нас в саду, понял?
- А как это, живое? Ты что, разговаривал с ним?
- Ну, конечно, я же сказал, оно как человек, иначе как бы оно подарило мне это семечко.
В этот момент из дома выбежала жена.
 - Ну как ты можешь? Как ты можешь ребёнку такое говорить! Какие друиды. Совсем что ли крыша поехала? Сейчас мы дуб в саду посадим… Ты совсем что ли с ума спятил?
- Держи, – тихо произнёс Слава, незаметно передавая сыну желудь. – Сделай то, что я сказал и никому не рассказывай.
К вечеру жена немного успокоилась, но в большей степени из-за того, что ходила по знакомым; причина была понятной. Слава тоже прогулялся в сторону Оки, чтобы на обратном пути заглянуть к Архипычу, однако, старика дома не оказалось, соседи сказали, что он уехал к сестре. Это немного расстроило Славу, но в целом состояние его пришло в норму. Вернувшись домой, он застал Арину на крыльце, та сидела задумчивой, и какое-то время словно не замечала мужа, потом протянула ему его телефон.
- Звонили тебе, пока ты… Путешествовал.
- Ты включила мой телефон? – Слава слегка расстроился, но потом до него дошло, что у жены было на это полное право.
- Ну да. А что мне оставалось делать? Я же искала тебя, обзвонила кого-то только можно.
- Кто звонил? – сухо спросил Слава больше из вежливости, разбирая последние звонки.
- Кто, кто. Дима, с которым мы в Столбовом встречались. Боже, как давно это было. Сто лет назад. Собирается приехать. Он про твои рассказы, между прочим, спрашивал. Сказал, что твоя тема очень заинтересовала издательство.
Славка вспомнил последний разговор с однокурсником, и его охватило волнение. Он стал машинально перебирать в памяти последние сновидения, в страхе потерять хоть какие-то детали.
- Неужели правда? – твою книгу будут печатать? Про вот эти всякие Венеры?
- Если деньги найду, - сухо ответил Слава подымаясь, не испытывая никакого желания говорить на эту тему. – Прости, мне надо кое-что записать, иначе забуду.
Арину явно такой ответ не устроил, она даже немного растерялась, потом пожала плечами, и ничего не ответив ушла в дом, мол, делай что хочешь, коли так.
Не теряя импульса, Слава тут же засел за тетрадь, стараясь по порядку занести всё, что произошло с ним за последнее время, и так, без перерыва писал до глубокой ночи.
Утром, после короткого сна, он снова сел за писанину, уединившись в своём чулане, и с небольшими перерывами писал весь следующий день, собирая вокруг себя бурю, писал до того, что пальцы начало сводить судорогой. В один из моментов, когда он сидел на лавочке возле калитки, перебирая в памяти очередной день, проведённый среди алданов, к нему подошёл Санёк и напомнил о том, что они вместе собирались посадить семечко друидов. Слава похвалил сына за напоминание и послал за лопатой и водой. Арина это заметила и, выйдя на крыльцо, стала внимательно наблюдать за происходящим. Не обращая внимание на недовольство жены, Слава прошёл в глубину сада, трогая ладонями налитые светом плоды, и вдруг почувствовал, вернее, услышал, как они с ним разговаривают. Внутри всё всколыхнулось. Он сел под одно из деревьев и закрыл глаза. Перед ним стояли те, кто жил в его деревьях, они были похожи на людей, только прозрачные, и все они светились зеленоватым светом. 
- До каких пор… Всё, хватит, я больше не хочу терпеть! Слышишь, не хочу! – закричала с порога Арина. – Это должно когда-нибудь кончиться. Я хочу жить нормальной жизнью. У меня уже есть покупатели, и дом мы этот продаём. Слышишь, Славка… Уехать и это Воютино забыть. И ты мне спасибо скажешь ещё.
Слава оглянулся, он хотел возразить, ведь в доме был сделан ремонт. Дом преображался и мог простоять ещё сто лет. В этот момент что-то сдавило в груди, Слава даже не успел вздохнуть, чтобы выдержать эту резкую как укол боль. В голову ударил жар, а руки снова похолодели, и всё вокруг поплыло. Затем он увидел сад, но уже сверху, словно воспарив над деревьями, и свою фигуру, сидящую под яблоней. Рядом стоял Санёк и колотил кулаками по его груди. Слава понял, что вышел из тела, и то, что он видел себя со стороны, было с ним впервые. Некоторое время он просто наблюдал за тем, что происходит: как Арина побежала к соседям, а те куда-то поехали на машине, и как Санёк тянет его за руку, пытаясь поднять. Потом появилась Вера с фельдшерской сумкой и стала щупать его пульс. Санёк сидел в стороне и плакал, вызывая в Славе странное чувство досады и недоумения, ведь успокоить сына было некому. Славу стало уносить непонятно куда, и картина перед глазами превратилась в яркий слепящий свет.

Первые секунды он не мог сообразить, что произошло. Мягкая скошенная трава зелёным ковром обступала побеленные стволы цветущих деревьев, среди них стоял круглый стол, его он узнал сразу: раздвижной, слегка потрескавшийся от времени, но всё ещё крепкий, и на нём, под белой клеёнкой, самовар и кружки с налитым чаем.
- Славка! Ну ты идёшь? Чай же остывает. Или будешь дрыхнуть до вечера.
Он увидел над собой лицо жены и улыбнулся, почувствовав, как усы защекотали нос. Ему даже захотелось чихнуть.
- Арина… Откуда у нас такой самовар? – Слава приподнялся на локтях, обозревая то, что показалось ему незнакомым. – Сколько же я проспал, если яблоки зацвели?
- Арина? – брови жены слегка приподнялись. – Меня бабушка называла так в детстве. Ты как тот писарь, который в метриках по ошибке написал не ту букву в начале слова.
- А как по-твоему я должен тебя называть? – Слава почувствовал, как лёгкий ветер прошёлся по его сознанию, словно вынося из головы инородный мусор. Первые мгновения пробуждения хранили что-то из другого мира, но он никак не мог сконцентрировать на этом внимание, потому что цветы над головой отвлекали, как и голубые глаза жены, светящиеся странной радостью.
- Ирина, как же ещё. Сколько раз говорила, что по ночам работать вредно, потому что когда днём отсыпаешься, могут приснится кошмары. Давай, рассказывай, что тебе приснилось.
Слава задумался и стал пересматривать то, что хранила его голова:
- Осень. Мне приснилась осень, точно. В нашем саду яблоками всё усыпано было, а ещё я заблудился в лесу и меня долго не было. Наверное, месяц.
- За месяц люди с ума сходят в лесу, если их звери не съедят дикие. Хорошо, что в нашем лесу такие не водятся. Вот уж действительно кошмарики. – Ирина рассмеялась и потрепала Славу по волосам. – Стричься тебе пора, дорогой. Вставай, сейчас Арсений белого хлеба принесёт, будем его с вареньем поедать.
- А он где?
- Как где? В магазине.
Слава нехотя поднялся с качалки и неуверенно пошёл к столу, собирая в памяти фрагменты утерянного прошлого. Он не мог понять, как смог перепутать имя жены, но что Арина, что Ирина разница была небольшая. И глаза… Что-то ему подсказывало, что они должны быть карими, хотя при её светлых волосах карие глаза… Это вряд ли. Сон окончательно растворился в реалиях происходящего, они напились чая с яблочным вареньем, потом Слава, как обычно, брынчал на гитаре, а Ирина и Сенька подпевали. Когда играл, то не мог оторваться от её глаз, буквально купаясь в их лучистом свете. 
- Откуда у тебя это украшение?
- Как откуда? – Жена сняла с головы берестяной обруч и стала любоваться им. – Ты сам мне его подарил, когда мы по лесу гуляли последний раз. Тебе понравилась берёзка, на которой мы сидели, ты с неё кору содрал и за пять минут смастерил этот шедевр. Правда мило, жаль зеркальца нет под рукой. – Ирина снова надела на голову свою импровизированную корону, а потом стала внимательно осматривать мужа. Брови её взметнулись, выдавая в ней образ какой-то северной красавицы. – Ты, наверное, претворяешься, что не помнишь? Скажи, что пошутил.
- Ну конечно, пошутил. - Слава рассмеялся, прижимая жену к себе. – Тебя же не проведёшь.
И тут произошло самое непонятное, к чему Слава совершенно был не готов, –- он обнаружил, что его жена в положении. Он уже хотел задать вопрос по этому поводу, но тут же осёкся.
- Интересно, кто у нас будет? – как бы сам себя спросил Слава, уводя глаза в сторону и чувствуя, как они наливаются влагой.
- Ты издеваешься? – Ирина вскочила и без всякого лукавства посмотрела на мужа. – Девочка, кто же ещё. Ещё скажи, что ты и имя забыл, которое сам и захотел, между прочим.
- Совсем не забыл, – начал выкручиваться Слава, чувствуя, как его распирает от удовольствия, в то же время поглядывая по сторонам и выискивая подсказку в предметах. Самовар, стол, яблони, крашенный забор… Ничего не говорило об имени. Взгляд его остановился на окне, за стеклом которого стояла глиняная крынка с высохшими прошлогодними цветами. Он напряг память и вспомнил, что писал их по осени, это был лён, цветы которого так и не потеряли своего голубого цвета. Неожиданно в голове промелькнул образ чего-то знакомого – голубые глаза, пшеничные волосы, заплетённые в тугую косу, тонкий стан… Но это и была его жена, но имя… Оно было иным, словно принадлежало другому измерению. – Лёна… Нет, Лена. Лана… – рассеянно произнёс Слава, перебирая в пальцах несколько семечек, непонятно откуда взявшихся в его кармане.
- Не Лана, а Светлана.
- Так это одно и то же.
- Правда, что ли? – Ирина с недоверием посмотрела на мужа, при этом по-детски нахмурив брови. – Хотя, да, верно. Ты же у нас любитель укорачивать. Пусть будет Лана. Аня, Сеня, Лана. Ты же всегда мечтал, чтобы у нас было трое детей. – Ирина взяла с ладони косточки и стала их рассматривать, едва ли не задевая своими ресницами. – А что это у тебя? Похоже, семечки. На яблочные похожи, но они какие-то необычные, гляди. Я бы подумала, что это кусочки янтаря. Они как будто светятся. Откуда они у тебя?
Слава пожал плечами: - Лежали в кармане. Наверное, это из волшебного леса, где я заблудился во сне. 
- Умеешь ты сочинять, – вспыхнула улыбкой Ирина. – Скажи ещё, что тебе баба Яга дала волшебное яблочко и ты его съел, а семечки спрятал.
- Примерно так и было, - подыграл Слава. 
Ирина снова поднесла к носу одно из семечек. – Ой… Оно и вправду светится и пахнет, так вкусно. Они как живые... Водкин, сознавайся, откуда у тебя эти семена.
Слава глупо улыбнулся, пожав плечами, и сам стал более пристально разглядывать крупицы, пытаясь вспомнить. Что-то смутное и до боли знакомое мелькало перед его внутренним взором, но всё время ускользало от понимания.
- Ну говорю ж тебе… Набрёл на избушку, а там старуха…
… - А давай их посадим и проверим, был ты в этом лесу или снова насочинял. Но сначала мы их в горшок посадим и на окно, рядом с твоим букетом, а если прорастёт, то потом в саду, и будет у Ланочки своё волшебное дерево. А может и два.
Ирина замолчала, остановив свой взгляд на тетради. Глаза её снова вспыхнули:
- Ты опять писал всё ночь… Расскажешь? Или это секрет? – Она встала за его спиной и положила свои руки ему на плечи.
- От тебя никакой секретов, дорогая, – рассмеялся Слава, перебирая страницы, исписанные мелким убористым почерком. Потом стал читать:
- Земля – самая прекрасная планета. Я помню, как, оказавшись на ней, долго не мог избавиться от чувства растерянности, потому что всё, что окружало меня, было незнакомым, и даже, враждебным. Я словно тень блуждал среди бесконечных лугов и лесов и не чувствовал их любви ко мне, потому что сам был далёк от этого чувства. Но однажды через меня прошла волне её дыхания, я словно открыл глаза и увидел нечто необыкновенное, и даже неописуемое по своей красоте, потому что стал слышать её голос, понимать язык всех обитателей земли. Люди, что окружали меня в моих путешествиях, никогда до этого не испытывали столь глубокого проникновения в окружающий мир, мы в нём растворялись. В нас проснулось желание разговаривать и делиться самым дорогим и сокровенным. Первыми с нами заговорили растения, они были очень похожи на людей, ведь, как и мы, они питались солнечным светом. Всё вокруг обладало разумом и желало с нами общаться. Мы даже не заметили, как стали полноправным жителями Земли, и она научила нас любить.