Хам

— Терпеть его не могу, — сказал он так спокойно, будто повторял это уже не первый раз.

— Бывает, — ответил я.

— Нет, ты серьёзно. Ты видел, как он разговаривает с людьми?

Я помешал сахар в остывшем чае.

— Видел.

— Начальство для него вообще не существует. Может директору сказать такое, за что другого давно бы выгнали. Если считает человека идиотом — даже скрывать не станет. Мат через слово. Подколы эти постоянные. А как он людей доводит? Специально ведь. Сидит, улыбается, тыкает палкой, пока человек не сорвётся. А потом смотрит на него так, будто именно этого и ждал.

— Именно этого он и ждал.

Собеседник нахмурился.

— Вот. И ты ещё его защищаешь.

— Я его не защищаю.

— А что ты делаешь?

Я пожал плечами.

— Говорю, что он не плохой человек.

Он усмехнулся.

— Конечно. Особенно образцовый педагог. Ты на руки его посмотри. Учитель, мать его. Тридцать лет человеку, а весь в татуировках. Мечи, птицы, карты какие-то, шуты... Хорошо хоть с детьми ведёт себя нормально. Они его почему-то любят.

— Потому что дети смотрят не туда, куда ты.

— В смысле?

Я посмотрел на его руки. Чистые. Ни одной линии под кожей.

— Ты видишь татуировки. Они видят человека.

Он откинулся на спинку стула.

— Ну давай. Сейчас окажется, что у каждой закорючки глубокий смысл?

— Нет. Не у каждой. Но я знаю, почему появился журавль.

Улыбка исчезла не сразу.

— Какой ещё журавль?

— Бумажный. На руке. Когда они были детьми, у него была подруга. На каждый день рождения он складывал ей бумажных журавликов. Столько, сколько ей исполнялось лет. Тринадцать — тринадцать журавликов. Четырнадцать — четырнадцать. Глупая маленькая традиция, понятная только двоим.

— И?

— В пятнадцать она погибла в море.

Он ничего не сказал.

— Ему сейчас тридцать. Прошло пятнадцать лет. Каждый год в её день рождения он по-прежнему складывает журавликов. Только теперь никто их не получает.

Собеседник отвёл глаза.

— Поэтому птица?

— Поэтому журавль. А море осталось рядом.

Я провёл пальцем по краю чашки.

— Есть там и верёвка. Она проходит через якорь и луну. Луной он называл любимую женщину. Кажется, и сейчас называет. А якорь… Тут, думаю, объяснять не надо. Есть люди, рядом с которыми перестаёшь искать, куда бы ещё уйти.

— Красиво придумано.

— Он ничего не придумывал для татуировщика. Сначала была жизнь. Потом появилась татуировка.

Он снова посмотрел куда-то в сторону.

— А ласточка?

— Ищет землю.

— Что?

— Моряки выпускали птиц, чтобы понять, близко ли берег. А он всю жизнь ищет место, которое сможет назвать своим. Поэтому ему так нужна свобода. Не свобода делать всё что вздумается. Свобода выбирать: куда идти, с кем оставаться и кому позволять себя удерживать.

— А компас?

— Роза ветров. Самая первая его татуировка. Он любит море.

— Вот видишь. Хоть одна без трагической истории.

— Конечно. Человек не обязан сначала кого-нибудь похоронить, чтобы иметь право что-нибудь любить.

Он впервые за весь разговор рассмеялся.

— Ладно. Это засчитано.

— Рядом карта. Уроборос. «Per aspera ad astra».

— «Через тернии к звёздам».

— Да.

— Банально.

— Фраза — возможно. Жизнь обычно вообще состоит из довольно банальных вещей. Люди любят, теряют, ошибаются, начинают сначала. Оригинальным бывает только то, как конкретный человек через это проходит.

Я допил холодный чай.

— На другой руке меч среди волн.

— И что он означает?

— Вот этого я тебе не скажу. Не потому, что не знаю. Просто не всё чужое нужно разбирать до последней косточки.

Он кивнул на этот раз без усмешки.

— А эти двое? Лица.

— Гаспар и Грело.

— Кто?

— Один человек.

— Там двое.

— Поэтому я и говорю — один.

Он посмотрел непонимающе.

— Гаспар разговаривает с теми, кого уважает. Спокойно, прямо, с достоинством. Грело появляется рядом с теми, кто слишком высокого мнения о собственной должности, власти или значимости. Он смеётся, провоцирует, хамит, заставляет человека злиться.

— То есть мы вернулись к тому, с чего начали. Он всё-таки мудак.

— Иногда.

Ответ его явно не устроил.

— И всё?

— А что ты хочешь? Чтобы мёртвая подруга автоматически сделала его хорошим? Или любовь к женщине? Так люди не работают. Боль не делает человека добрым. Красивые поступки не отменяют отвратительных. Я говорил только, что он не плохой человек. Это совсем другое утверждение.

За соседним столом кто-то громко поставил чашку на блюдце.

— Зачем тогда этот Грело?

— Он не очень верит людям.

— Отличная позиция для учителя.

— А детям верит.

Собеседник поднял брови.

— Почему?

— Говорит, что они честнее. Глупые иногда, жестокие иногда, самоуверенные, неопытные — но честнее. Взрослый научился улыбаться человеку, которого ненавидит. Ребёнок ещё может сказать: «Я на вас злюсь». Ему с этим проще.

— И чему такой человек может их научить?

Я улыбнулся.

— Драться, например. Много лет учил их самбо и боевому самбо. Теперь некоторые из тех мальчишек стали бойцами и военными куда лучше него. Кто-то учится в институте ФСБ. И он прекрасно понимает, что они уже сильнее, быстрее, подготовленнее своего тренера. Другие, которых он когда-то учил программировать, давно знают больше него. Кто-то благодаря ему начал читать запоем. Кто-то технически ушёл настолько далеко, что теперь уже учитель не всегда понимает, о чём они ему рассказывают.

— Наверное, гордится.

— Очень.

— Рассказывает всем?

— Почти никогда.

— Ученики хоть благодарят?

— Некоторые. Но ему это не особенно нужно.

— Странный.

— Он считает, что хороший ученик однажды должен перестать нуждаться в учителе. А если сумел превзойти его — значит, учитель всё сделал правильно.

Некоторое время мы молчали.

— Всё равно он хам, — наконец сказал собеседник.

— Хам.

— И характер отвратительный.

— Бывает.

— И татуировки мне его всё равно не нравятся.

— А ему твои и не нужны.

Он снова рассмеялся.

Я посмотрел в окно.

По улице как раз шёл тот самый человек. Рукава были закатаны. Из-под одного выглядывала ласточка, с другой стороны темнел край старой карты. Он остановился возле ворот, потому что трое мальчишек что-то ему кричали. Один размахивал руками, второй смеялся, третий пытался что-то доказать.

Он выслушал всех троих.

Потом сказал что-то, чего мы через стекло не услышали.

Мальчишки заржали.

— Смотри, — сказал мой собеседник. — Опять матерится, наверное.

— Может быть.

На запястье мужчины мелькнул маленький журавль.

Я знал, что через несколько месяцев он снова сядет за стол и сложит ещё одного.

А потом ещё одного.

Столько, сколько ей должно было исполниться.

— Просто ты смотришь на рисунки, — сказал я. — А я знаю, что и кого он носит с собой.