Номер 2376

Я проснулся от удушья. Что-то сдавливало грудь, и первый вдох дался с трудом. Лёгкие пронзила боль, будто они раскрылись заново. Ныло всё тело: лицо, рёбра, затылок. Во рту чувствовался металлический привкус, а в голове стояла тишина. Ни образов, ни мыслей, ни малейшего представления о том, кто я.

Открыв глаза, я не понял, где нахожусь. Да и вообще ничего не понимал. Даже мыслить толком не получалось. Рядом лежал отколовшийся кусок камня. Я поднял его, повертел в руках и постучал по полу. Названия вещей приходили сами: камень, пол, дверь. Откуда я их знал, оставалось загадкой. Слова возвращались быстрее, чем их значения.

Весь мир ограничивался одной холодной комнатой, но и этого хватало, чтобы прийти в восторг. Всё вокруг казалось красивым, необычным, загадочным. Увидев в полу щель, я тут же засунул туда палец. Что-то цапнуло меня, и руку пронзила боль. На коже выступила красная капля. Кровь — всплыло в голове ещё одно слово. Испугавшись, что она вся вытечет, я сунул палец в рот. Сделал это не раздумывая, словно тело знало, как нужно поступить, даже если сам я не знал. Из щели на меня смотрели две красные точки. Так появился первый собственный опыт: совать пальцы в незнакомые дыры небезопасно.

В коридоре послышались шаги. Я прильнул ухом к двери и прислушался. Шли двое.

— Как думаешь, Семёныч, очнётся после такого?

— Парень с виду крепкий, не должен копыта откинуть.

— Наши вчера всё-таки перестарались.

— Узнали, что он натворил, вот и не сдержались.

— Может, пойдём посмотрим?

— Не положено. Пошли. У нас ещё куча дел.

Я понимал их. Оказывается, это тоже осталось со мной. Наверное, я и говорить умел. Нужно было попробовать.

— Я тут, — промычал я и так обрадовался собственному голосу, что повторил громче: — Тут!

Шаги приблизились. В нижней части двери открылось небольшое окошко, и в нём показалось лицо.

— Очнулся всё-таки, — сказал человек. — На, почитай, раз не спишь.

Под дверь просунули сложенную газету. Развернув её, я начал рассматривать текст и фотографии. Чёрные значки казались знакомыми. Стоило задержать на них взгляд, как они складывались в слова. Точно! Это и были слова — такие же, какими люди разговаривали, только записанные символами.

«Откуда я их знаю? Может, я гений? А что такое гений?»

Размышлять мне понравилось. Нравилось и читать: с каждой строкой мир становился немного больше. На первой странице писали о ремонте моста, на второй — об открытии нового памятника. Дальше была заметка о сгоревшем доме. На фотографии женщина стояла среди обугленных стен и держала в руках детскую игрушку. От этого снимка стало тяжело, хотя ничего не болело. Почему кому-то понадобилось поджигать чужой дом, я не понимал. Читая газету, я не заметил, как уснул.

Разбудили меня грубые толчки. Приоткрыв веки, я увидел двоих мужчин. Одного узнал по голосу.

— Вставай и иди за нами.

— Хорошо, — выдавил я, растирая заспанные глаза.

На запястьях защёлкнули наручники и вывели из камеры. Когда открылась последняя дверь, яркий солнечный свет на мгновение ослепил меня. Вокруг было так зелено, что сперва я даже не знал, куда смотреть. Над домами раскинулось голубое небо с белыми пушистыми облаками. Ветер шевелил листья на деревьях, люди разговаривали, смеялись, куда-то спешили. После серой комнаты каждый цвет казался чудом.

Меня куда-то вели. Наверное, собирались показать ещё больше красоты. Когда-нибудь я сам пройдусь по этому городу, без чужой помощи, узнаю, что скрывается за городскими воротами и куда ведёт дорога за ними.

— Не отставай, — сказал Семёныч и потянул за цепь.

Мы вышли на площадь, где у высокой каменной стены уже собралась толпа. Люди замолчали, увидев меня, и следили за каждым шагом. Наверное, меня привели, чтобы показать им. Семёныч поставил меня лицом к собравшимся. Напротив выстроились люди с ружьями. Человек в тёмном мундире развернул лист бумаги.

— Приговор суда в отношении заключённого номер 2376, осуждённого на смертную казнь за многочисленные убийства, грабежи и поджоги, привести в исполнение.

Я посмотрел на нашивку у себя на груди. На ней стоял номер 2376. Значит, говорили обо мне. Но ни убийства, ни грабежи, ни пожары не отозвались ни одним воспоминанием. Я попытался представить хотя бы одно лицо, один чужой крик, один горящий дом, но внутри было пусто. Люди на площади, похоже, знали того, кому принадлежали это лицо и эти руки. Для них он никуда не исчезал.

Слова «смертная казнь» тоже были знакомы, но оставались пустыми. Я знал, как они звучат, только не понимал, что должно произойти. В первом ряду стояла женщина. Она смотрела прямо на меня и плакала. Возможно, она знала того человека. Возможно, помнила за нас обоих.

«О чём он говорит? Ладно, подожду, пока закончит, а потом попрошу Семёныча отпустить меня за город. О, почему эта женщина плачет? Мир же такой красивый. Когда всё закончится, я обязательно скажу ей об этом. А пока просто улыбнусь».

Я улыбнулся. Женщина закрыла рот ладонью и заплакала ещё сильнее. По толпе прошёл гул. Люди напротив подняли ружья, и тело вдруг напряглось само, будто помнило нечто такое, чего не помнил я.

Грянули выстрелы. Больше я ничего не услышал. Что находилось за городом, я так и не узнал.