переросли или перепугались?

У вас бывают моменты, такие нежные моменты из далекого, но почему-то настолько хорошо знакомого (хоть и хорошо забытого!), теплого детства, когда перед глазами вырисовывается сначала фотография момента, затем наливаются краски, а после вы уже там — в настоящем моменте прошлого?

Бывают? 

Есть ли — или вернее было ли — среди них сакральность саней? Таких неуклюжих, не тех что сейчас саней-болидой с формульной аэродинамикой и рычагами управления, а тех неуклюжих, как и мы-дети сами,  деревянных с металлической основой, чуть (и не чуть) заржавевшей от количества пройденных зим и застоев в закутках.

Сани ассоциировались с адреналином на пути вниз и занудством той части пути, ведущей на самый верх за еще одной порцией адреналина. «Кататься» любили если не все, то самые честные — кому нечего было терять. А что терять детям? То же, что и взрослым. Но будучи ребенком заботы смерти витают в далеком и недосягаемом измерении. Чего не скажешь про «тащить» сани в горку! Кто любит тащить? Тащиться Возить? Возиться?

На том лихом и безудержном пути вниз детская шкала адреналина распознавала новые и еще не сформировавшиеся лимиты (или, по крайней мере, отчаянно жаждала их разспознования — не этим ли движимы дети?). Путь познания, хоть сейчас и звучит романтичным, был далек от гладкости. Кочки и бугорки — верные спутники отрады.

Где-то всегда был «приятный» сюрприз. Где-то мы его сами искали. Где-то нам хватало честности и безрассудства, чтобы признаться в этом. Где-то потреьбовались годы, чтобы признать себе.

Среди скрытых от глаз несущегося вниз находок были и «фатальные» для ровненького и скоростного спуска. Детский глаз успевал их отыскивать и страстно вызывать на бой между понятными и неизвестным, между адреналином и новой неизведанной порцией сего! Детское сердце едва ли готово было пропустить эти вызовы мимо не только взора, но и саней... Было страшно. Вызов сопровождался испуганным визгом и нерешительным вскриком, преимущественно чтобы привлечь внимание взрослых, а потому ответственных за твой выбор! Вызов принимался всегда, потому что нередко уже было что-то поздно менять на уверенном курсе саней. Иногда было больно. Иногда текла кровь. Иногда летели искры и слезы из глаз. Но никогда — ни-ког-да — не было равнодушно.

Полная охапка снега за шиворотом освежала. Полные любви сердца своих и не только мам и бабушек целили детскую рану. Полученный адреналин размывал остатки инстинкта самосохранения. Было ли место для боли? Травмы? Одно — бесспорно: что бы там ни было, оно никогда не убивало желание. Желание познать «кочки и бугры» процесс...

А потом, чем дальше — дальше от тех детских озорных чудачеств, — тем все дальше от этих «кочек и бугров». Глаз уже выискивает любые проблемы задолго до выбора, опыт начинается обрастать слоями прагматизма, преодоление уже не кажется вызовом, а глупостью, на которую мы сами себя обрекаем, любые качели — раскачиванием лодки, по-видимому обязанная быть ложем стабильности.

Нас все уже больше тянет к гладкому и ровненькому. Понятному и изведанному. Подальше от новых познаний, необузданных рисков, не испытанных эмоций. Будто ровненько — самая верная дорожка. К той самой теме, которая редко будоражит сознание ребенка.

Будто жизнь хоть в какой-то момент бывает «ровненькой».

Будто жизнь бывает без ошибок.

Будто знание спускается сверху.

Спускаемся лишь мы — на два метра под уровнем, на котором летали наши сани.

Они все также заржавевшие все также спрятаны в старом закутке. Возможно, сгнившем или разворованном. Их уже никто не тронет, а потому они наверняка продолжат поедаться временем, как и наши детские воспоминания — где-то в области взрослой грудной клетки.

Тщательно затертой шпателем от наших ошибок, боли и стыда, намертво замурованных в подсознании.

Теперь мы смотрим на наших детей. На их сани, на их чудачества, на их моменты счастья. И блеск своих собственных пробегает... лишь в воспоминаниях...

Пробегает, чтобы затем вновь угаснуть.

Выросли? Переросли?
Испугались? Или перепугались?