Вяземское преступное сообщество

Дярёвня, однако… В ней завсегда так, на одном конце чихнёшь, на другом конце тут же скажут: «Будь здоров!», на одном конце, простите, пёрднешь, на другом поморщатся. Вот таким образом молва крестьянская и разнесла по Вяземскому уезду, что почитывают в деревнях запрещённые книжки. И рано или поздно так случилось, что дошли эти сведения и до пристава 1-го стана сего уезда титулярного советника Фёдора Васильевича Соколова. Каковой пристав тут же, как он сам писал в рапорте начальнику смоленских жандармов «…принял усиленный надзор». Выяснилось, что в среде крестьян идут «сурьёзные» разговоры о будущем разделе земли, которые подогреваются чтением различных печатных брошюр. Причём запрещённые книжки крестьянам читал не только простой крестьянин деревни Казулино Алексей Владимиров по фамилии-прозванию Топчеснок, но и сам сельский староста деревни Артёмово Аким Григорьев. Причём по наведённым справкам, сии крестьяне со всех сторон благонадёжны. Но больше выяснить полиции ничего не удалось, имена распространителей нелегальщины остаются в тайне.
  Но тут на выручку стражам порядка пришёл потомственный почётный гражданин Николай Павлович Высоцкий, трудившийся писарем в Спас-Неразлучнинском волостном правлении. Есть у меня большие подозрения, что сей почётный гражданин совмещал писарские обязанности со стукаческими, уж больно всё у него гладко было провёрнуто с распространителем нелегальной литературы. Вряд ли он был жандармским агентом, но вот что полицейский, это к доктору не ходи. Высоцкий умудрился выудить у крестьянина Владимирова массу всякой интересной информации. Книжки из Вязьмы в деревню Казулино возит отставной солдат Илья Амплеев, человек порядочно грамотный, много чего в жизни повидавший. Одно время Илья служил швейцаром в самом Санкт-Петербурге, по возвращении на родину работал на фабрике Ельчинского в Вязьме. Умел волостной писарь разговорить собеседника, видимо не обошлось без «казёнки», ибо выболтал Алёшка и то, что Амплеев придерживается явно либеральных взглядов, и даже, «только т-с-с-с-с!», якобы записан в партию социалистов-революционеров. И Высоцкий кинулся к приставу Соколову. За Амплеевым было установлено негласное наблюдение, а писарь получил задачу сдружиться с отставным солдатом и попытаться его разговорить, а также заполучить образцы нелегальной литературы. И, надо сказать. Николай свет Палыч, прекрасно с этим заданием справился. Уже к 17 февраля 1903 года на столе у станового пристава лежали две эсэровские брошюрки «Беседы о земле» и «Ко всему Русскому крестьянству», каковые Амплеев передал Высоцкому под честное слово и страшные клятвы держать всё в тайне. Также писарь договорился с Ильёй, что тот познакомит его с главным распространителем нелегальных книжек в Вязьме, который начнёт снабжать и его, Высоцкого, большим количеством революционных книжек. Конечно, революционеры на это крайне рассчитывали, ведь волостное правление замечательный пункт распределения нелегальщины по всей волости, все крестьяне окрестных деревень идут в волостной центр со своими проблемами, там и волостной суд, и волостной писарь, и оформление различных бумаг, включая паспорта.
  19 февраля Амплеев вместе с Высоцким приехал в Вязьму и тут же попал под самый пристальный надзор полицейских агентов. Встретились они с неизвестным молодым человеком еврейской наружности, после чего отправились на представление любительского театра. Топтуны после встречи «сели на хвост» и ему. Позднее пристав Соколов докладывал начальнику Смоленского Губернского Жандармского Управления, что оный молодой иудей большую часть времени праздно шатается по различным чайным, пивным, часто бывает на базарах. Докладывая полученную информацию начальнику жандармов, Соколов указывал, что до особых распоряжений от ГЖУ не стал проводить задержания и обыски на квартирах вышеперечисленных Акима Григорьева, Алексея Владимирова и Ильи Амплева. Хотя имеет точную информацию, что нелегальные брошюры стоят в доме Амплеева на книжной полке у входа в переплёте произведения Мильтона «Потерянный и возвращённый рай». Тут, кстати, становый пристав показал себя наблюдательным и думающим полицейским, объяснив полковнику Громыко, что подобный же переплёт он, Соколов, наблюдал в доме крестьянина деревни Лягушкино Осташевской волости Вяземского уезда Дементия Евтихиева у которого было обнаружено противоправительственное воззвание. Итак, игра началась, наблюдение ведётся, ждём ваших дальнейших указаний.
  Ко 2 марта 1903 года на руках у пристава Соколова было около десятка различных брошюр антиправительственного содержания («19 февраля 861 года», «Законы и для чего они пишутся», «Народный герой Качур» и некоторые другие), но имени распространителя так и не удалось выяснить. Зато зафиксирована передача новых антиправительственных книг Амплееву, выяснены некоторые квартиры, в которых бывал тот самый молодой человек, а также назначена встреча на 2 марта для передачи уже Высоцкому нелегальной литературы. 2 марта получает приказ отправиться в Вязьму помощник начальника Смоленского Губернского Жандармского Управления подполковник Михаил Кузьмич Гладышев, о чём он и оставляет «Постановление №1» по делу вяземского преступного сообщества. Надо сказать, что Его Высокоблагородие бумаги переведёт немало, выписывая предписания, составляя рапорты и протоколы, ну да такова служба по государственной охране. В Смоленске уже знают, что в Вязьме в 2 часа дня полицией задержаны двое, назвавшиеся Меером Мордуховым Баевским, сыном слуцкого 2-й гильдии купца 17 лет от роду, проживающим в Вязьме в доме Букина у Смоленского моста и крестьянином Юхновского уезда Покровской волости деревни Панфилова Яковом Васильевым Журавковым, 29 лет, кочегара на фабрике Хохлова, где и имеет квартиру. Если у Журавкова кроме десяти с копейками рублей денег, часов воронённой стали и семи картинок с изображениями Спасителя, Божией Матери и Святых ничего не обнаружили, то у Баевского отобрали помимо двенадцатого номера газеты «Искра», номера газеты «Русское слово» от 27 февраля 1903 года, книжку народной революционной библиотеки № 9 «Царское правительство и рабочий народ», «Власть тьмы» сочинения Льва Толстого, а также письмо до востребования № 136 такого содержания: «Сельди идут ходко, приготовьте ещё». Гладышев, выезжая в Вязьму, имел от Департамента Полиции агентурные сведения о некоем студенте Московского Императорского Университета Тихоне Петровиче Музылёве, который подозревается жандармами в поставках нелегальной литературы из Москвы в Вязьму, на предмет связей с которым он и должен был в первую очередь допросить задержанных в уездном городе Баевского и Журавкова, каковых пока содержали при Вяземском уездном полицейском управлении.
  Пока подполковник Гладышев скучал в вагоне поезда по дороге в Вязьму, становый пристав Соколов, заручившись поддержкой пристава города Вязьмы губернского секретаря Адама Иосифовича Пиотровского, в сопровождении обоих жандармских унтер-офицеров Вяземского пункта Кашина и Кузьмянкова, как положено с понятыми провёл обыски на квартире купца Баевского и кочегара Журавкова. Однако, в обоих случаях ничего предосудительного найдено не было, о чём и составлены надлежащие протоколы. 3 марта 1903 года подполковник Отдельного Корпуса Жандармов М.К. Гладышев постановлением своим привлёк к делу в качестве обвиняемых по статье 251 Уложения о наказаниях, задержанных полицией Меера Баевского и Якова Журавкова. Это решение было согласовано с Товарищем Прокурора Смоленского Окружного суда коллежским асессором Владимиром Владимировичем Ведровым. В тот же день были допрошены волостной писарь Высоцкий и Илья Амплеев, причём в присутствии разных прокурорских работников.
  Тридцативосьмилетний потомственный почётный гражданин Николай Павлович Высоцкий, православного вероисповедания, объяснил под протокол подполковнику Гладышеву, что он, являясь волостным писарем Спас-Неразлучинской волости Вяземского уезда, в начале февраля текущего 1903-го года услышал от сельского старосты Акима Григорьева, что он почитывает некие запрещённые книжки, которые берёт у крестьянина деревни Казулино Алексея Владимирова. Высоцкий сразу же попросил старосту познакомить его с Владимировым, ибо, по его словам, крайне интересно ему почитать, что пишут революционеры. Через несколько дней Григорьев привёл в волостное правление Владимирова, который, малость позапиравшись, всё же рассказал, что книги ему даёт, под честное слово с возвратом, его однодеревенец Илья Амплеев. Через несколько дней Григорьев отвёз Высоцкого домой к Амплееву. Где тот получил пару брошюр, тех самых, которые были переданы приставу Соколову. Подробно рассказал волостной писарь и о поездке 23 февраля в Вязьму, где в трактире Просвирина они с Амплеевым дожидались некоего молодого человека. Незнакомец назвался Высоцкому «Набоков», долго и придирчиво расспрашивал о прошлой жизни Николая Павловича. Но тот смог войти к нему в доверие, соврав, что был исключён из первого класса духовной семинарии за участие в беспорядках. «Набоков», он же Баевский, опознанный Высоцким 3 марта в Вяземском уездном полицейском управлении, предложил писарю на выбор несколько антиправительственных брошюр, оговорившись, что состоит в партии социалистов-революционеров. На вопрос о последующих поставках литературы, Баевский заставил Высоцкого тут же написать ему письмо «Сельди идут ходко, приготовьте ещё», каковое Высоцкий должен был оставить в Вязьме на почте до востребования. Также писарь вспомнил, что Амплеев при их нахождении в уездном городе, несколько раз заходил в дом Музылёва, но зачем, Николай Павлович так и не смог у него узнать.
  Илья Амплеевич Амплеев, рождённый в июне 1876 года (какого числа не помнит), происхождением из крестьян, православный, женат на Домне Александровой, имеет двоих детей 3-х лет и 6 месяцев. От государства получает пенсию в 36 рублей в год за увечье, полученное на военной службе. Служил 10 месяцев в 12 драгунском Стародубовском полку, пока при исполнении служебных обязанностей лошадь не покалечила ему ногу. Грамотный. Братья Амплеева, Михаил и Анисим, живут в той же деревне на своих наделах, сестра Пелагея, девица 50-ти лет проживает при отце их Амплее Сергееве. На первом допросе Гладышевым себя виновным в распространении нелегальной литературы не признал. Незадолго до Рождества Христова в Вязьме у дома Зайцева к Амплееву, читающему афишу, подошёл неизвестный еврей (Баевский), и, заметив, что крестьянин грамотен, предложил прочитать некую книжку, которую вынул из кармана. Брошюра называлась «Воля Царя и воля народная». В деревне Илья не только книжку прочитал, но и передал крестьянину Владимирову. Однако, Амплеев упирал на допросе на то, что он малограмотный и книжку передал Алексею Владимирову для того, чтобы лучше понять её содержание. Через три дня Владимиров вернул книгу, заявив, что она антиправительственная. Илья очень испугался и зарёкся более общаться с Баевским. Книжку Амплеев сжёг в печке, чего никто не видел. Дальше уже подозреваемый противоречит сам себе, ибо, по его словам, он совершенно случайно 12 февраля оказался в трактире Просвирина, где снова встретился с Меером Баевским. Амплеев читать новые книги отказался, но Меер вручил ему парочку, предложив дать почитать кому другому. Так книжки и простояли на полке в доме Амплеева до приезда писаря Высоцкого. Который прицепился, как банный лист к жо... к заднице, дай, мол, почитать те книги, что читал Владимиров. Когда волостной писарь попросил ещё книг, то Амплеев, нехотя, но отправился в Вязьму, где вновь встретился в Баевским. И дальше возил писаря в Вязьму на встречи с Меером, но через силу, так Илюха заявлял. На вопрос о доме Музылёва, Амплеев пояснил, что Баевский говорил ему, что через Ивана Петровича Музылёва можно узнать, где он, Баевский, находится. И Высоцкий и Амплеев в показаниях своих упоминают о встречах Меера Баевского с кочегаром Яковом Журавковым.
  При обыске в доме Амплеева пристав Соколов нашёл письмо, писаное на синей бумаге, адресованное Илье от рабочего фабрики Ельчинского в Вязьме Балясникова. В письме оный Балясников предлагает Амплееву действовать энергичнее в плане распространения литературы, но тут же и предостерегает от поспешных знакомств и предложений. Отсюда пристав в рапорте своём Гладышеву делает вывод, что «…Илья Амплеев представляет собой не случайную жертву агитации, а действовал совершенно сознательно…по уговору с другими, подобными ему, лицами…» Пока суть да дело, пристав развил бурную деятельность, и многое вызнал о рабочем Балясникове. По его мнению, сей человек крайне подозрительный. Живёт постоянно при фабрике, водит близкую дружбу с рабочими той же фабрики Акимовым и Головкиным, а также у него в приятелях ходит некто Быков, личность поведения крайне сомнительного. Городовой фабрики Ельчинского Богачёв имеет сведения от крестьянского мальчика Ивана Лукьянова, работающего на фабрике, что в январе некие студенты раздавали на фабрике по секрету какие-то книжки рабочим. Одним из рабочих, получивших книги, считался Степан Фролов из деревни Казулино. Для выявление незаконной литературы пристав вновь использовал агента из крестьян, на сей раз крестьянина деревни Иванова Спас-Неразлучинской волости Фёдора Филиппова, которого и подослал к Фролову. По указаниям Филиппова книга «19 февраля 1861 года» была изъята полицией дома у Степана Фролова, о чём пристав Соколов и докладывал жандармскому подполковнику.
                «ПОСТАНОВЛЕНИЕ № 8
  1903 года марта 14 дня в г. Вязьме, я Отдельного Корпуса Жандармов Подполковник Гладышев, рассмотрев настоящее дознание, нашёл:
1) что из показаний свидетелей унтер-офицера Кузьмянкова и волостного писаря Высоцкого усматривается, что 2 сего марта, в трактире в доме Просвирина, обвиняемый Журавков в разговоре с Высоцким о способе приобретения для чтения запрещённых книжек, которыми его снабжал молодой еврей (Баевский) между прочим добавил, обращаясь к Высоцкому: «если вы сумеете сбыть те книжки, тогда мы познакомим вас со студентами Пашиным и Музылёвым»;
2) что свидетельница Анна Фишер в показании своём высказала, что в содержимую ей в городе Вязьме пивную лавку, в субботу 1-го марта сего года в десятом часу вечера явился студент Пашин вместе с неизвестным ей евреем, который по предъявлению признан ею Менделем Баевским;
3) что при допросе обвиняемый Баевский отверг своё знакомство с Пашиным;
4)  что допрошенный 13 сего марта Пашин, не отвергая своего знакомства с Баевским, категорически отрицает своё посещение с ним когда-либо пивной Фишер, каковое обстоятельство, дважды удостоверенное свидетельницей Фишер, даёт основание заключить, что совместное посещение Пашина с Баевским этой пивной вечером 1-го марта было условием для нелегальных совещаний, иначе нет причин Пашину скрывать это посещение;
5) что из произведённого приставом 1-го стана Вяземского уезда Соколовым расследования видно, что Пашин в последнее время имел тесное сношение с обвиняемым Баевским, а потому, принимая во внимание, что бывший студент Пашин принимал непосредственное участие в распространении в Вяземском уезде воспрещённых изданий, направленных к ниспровержению существующего государственного строя, по соглашению в Товарищем Прокурора Смоленского окружного суда В.В. Вёдровым, постановил:
бывшего студента Георгия Афанасьева Пашина привлечь к настоящему дознанию по обвинению в преступлении, предусмотренном 251 статьёй Уложения о наказаниях, допросив его по настоящему делу в качестве обвиняемого.
Подполковник Гладышев
Товарищ Прокурора Вёдров»
  Двадцатичетырёхлетний сын титулярного советника Георгий Афанасьевич Пашин, холостой, православный, освобождённый от воинской повинности по слабости зрения, ныне проживает в имении господина Лопатина в Вяземском уезде, где работает репетитором, свою причастность к распространению нелегальной литературы в Вязьме и Вяземском уезде полностью отрицал. Знакомство с Меером Баевским водил, но ни 1-го марта, ни в какой-либо другой день, с оным Баевским пивную госпожи Фишер не посещал. Никого из рабочих с фабрики Ельчиннского не знает, равно как и крестьянина деревни Казулино Амплеева. Со студентом Тихоном Музылёвым знаком, но после отъезда его в Москву в дом к нему не заходил и старшего брата его Ивана не знает. Никаких посылок из Смоленска или Москвы никогда не получал. По присланным из Московского отделения по охране общественного порядка сведениям, студент физико-математического факультета Императорского Московского Университета Георгий Пашин участвовал в студенческих беспорядках в 1899 и 1901 годах. 9 февраля 1902 года студен Пашин присутствовал в здании Университета на незаконной сходке, откуда был в числе других удалён принудительным порядком, за что и был подвергнут шестимесячному тюремному заключению. По ВЫСОЧАЙШЕМУ ПОВЕЛЕНИЮ освобождён 22 июля 1902 года. Учебным начальством Пашин исключён из числа студентов без права поступления в другие высшие учебные заведения и с воспрещением ему всякой преподавательской деятельности. 18 июля 1902 года ВЫСОЧАЙШИМ повелением Георгию Афанасьевичу Пашину запрещено в течении одного года проживать в Москве.
  К 16 марта жандармский подполковник Гладышев смог, то ли добрым словом, то ли добрым словом и тяжёлым кулаком, но смог-таки склонить к сотрудничеству со следствием крестьянина Илью Амплеева и рабочего фабрики Ельчинского Семёна Пискарёва. Пташки запели и у следствия появилась масса новых подозреваемых. Как рассказал Пискарёв, на квартире у еврейского учителя Моисея Шульгина в доме Карякина по Щепочкину переулку с преступными целями собирались студенты Георгий Пашин, Тихон Музылёв и брат его Иван, Мендель Баевский и рабочие с фабрики: Иван Балясников, Василий Илларионов, Степан Пискарёв, Григорий Сергеев, Василий Акимов и Иван Матвеев. Также в этих встречах принимал участие и Илья Амплеев. Факт неоднократных сборищ, чтений и разговоров до позднего времени подтвердили домовладелец Александр Александрович Карякин и его дочь Прасковья. В начале марта Шульгин уехал из Вязьмы неизвестно куда, отговорившись тем, что его срочно вызывают родители.  Илья Амплеев на новом допросе «вспомнил», что к распространению нелегальной литературы его подбил Иван Балясников, который как-то ему похвастался, что уже как два года занимается «такими делами и это никому не известно». Балясников и познакомил Амплеева с еврейским учителем Шульгиным, ввёл в его квартиру в доме на Щепочкином переулке. Тихона Музылёва Илья Амплеев звал читать в свою деревню на Масленицу, но тот отговорился, что приедет к нему на Пасху и привезёт «что почитать». Также по воспоминаниям Амплеева, Музылёв говорил, что на Святках в 1902 году ездил в деревню к Василию Илларионову. 18 марта Амплеев признал себя виновным в участии в сообщество по свержению существующего государственного строя и под протокол раскаялся в этих своих проступках. Также Илья клятвенно обещал более никогда не сближаться с вредными в политическом отношении лицами и стараться выдавать их при всякой с оными встрече. Похоже, смоленские жандармы заполучили нового информатора, а то и провокатора. По согласованию с прокурорским надзором подполковник Гладышев переквалифицировал дело по части 2-й статьи 250-й Уложения о наказаниях и привлёк в качестве обвиняемых всех вышеперечисленных фигурантов. Студента Тихона Музылёва и Моисея Антоновича Шульгина объявили в розыск. Иван Музылёв все предъявленные ему обвинения отрицал, знакомство с Пашиным, Шульгиным и рабочими фабрики Ельчанинова не подтверждал, встреч с крестьянином Амплеевым не имел. А вот Мендель Баевский, под давлением свидетельских показаний, свои ответы Гладышеву немного изменил. Виновным себя он так и не считает, но бывшего студента Пашина знает, он был у него, Баевского, репетитором по математике. 1 марта вечером заходили в пивную Фишер, просили налить пива, но вредная еврейка отказала им по случаю позднего времени. Пашин познакомил Баевского с евреем-учителем Моисеем Шульдинером, у которого Мендель также брал уроки математики. Куда уехал из Вязьмы оный Шульдинер, Баевский знать не знает.
  За камерами Георгия Пашина и Ивана Музылёва в Вяземской тюрьме было установлено постоянное наблюдение. Жандармский унтер Макаров докладывал полковнику Громыко, что 17 марта в его дежурство Пашин стал перестукиваться с Музылёвым. На руках у унтер-офицера имелась специальная азбука, по которой он пытался понять, что передают друг другу заключённые. Получилось выяснить не так уж и много, но Пашин по нескольку раз простучал не очень хорошо освоившему «тюремную азбуку» Музылёву «нас предъявляют», «выдали», «я перевожусь в Смоленск». 25 марта начальник тюрьмы штабс-капитан Александр Емельянович Пурин представил товарищу прокурора Вяземского участка Смоленского окружного суда четыре записки, выброшенные политическим арестованным Баевским в форточку камеры срочному арестанту Леону Архипову. Записки предназначались для передачи еврею Либке в часовой магазин. Архипов в тюрьме состоял хлебопёком и иногда выходил в город в сопровождении надзирателя. В записках Мендель Баевский в иносказательной форме обращается к своим товарищам и просит их «прибраться» и «вымыть полы». 13 апреля арестант Архипов, идущий из мучной лавки мещанина Колесникова с мешком муки в тюрьму, был остановлен неизвестным евреем, который за 25 копеек просил передать хлебный шарик арестанту Баевскому. Архипов отдал сей шарик начальнику тюрьмы, который найдя в нём записку, передал оную товарищу прокурора. Изучив все записки, подполковник Глыдышев решил, что далеко не все фигуранты дела известны правоохранителям и постановил приказать вяземскому уездному исправнику выяснить адресатов записок Баевского.
  25 марта 1903 года в Москве жандармский поручик Устинов снял показания со студента Императорского Московского Университета Тихона Петровича Музылёва. Двадцатидвухлетний студент отрицал своё знакомство с рабочими фабрики Ельчинского, но подтвердил, что Менделя Баевского знает уже года 2 со времени, когда занимался тот с его братом. Еврейского же учителя Моисея Шульгина (Шульдинера) Тихон не знает. С Пашиным знаком ещё с гимназии, часто встречал его в Москве. Своё участие в преступном сообществе с целью свержения государственного строя студент Музылёв не признал, также отказался признавать и своё участие в каких-либо сходках на квартире Шульдинера в Щепочкином переулке. Две брошюры 12 февраля 1903 года, как утверждал Тихон, были переданы Илье Амплееву совершенно случайно. А присутствовали ли при этом Иван Музылёв и Баевский студент вспомнить не смог. Эти книжки в Москве передал ему на хранение один знакомый, которого Музылёв не знает по фамилии, а знает только в лицо. Но забрать не забрал, и книги вместе с Тихоном уехали в Вязьму. Хранились они на книжной полке в доме матери Музылёва и передал он их Амплееву по его просьбе, совершенно не зная, что это запрещённая литература. Никаких других запрещённых к обороту в Российской Империи книг он, Тихон Петрович Музылёв, никогда в руках не держал. На Рождество этого года был в Вязьме и ни в какие деревни не выезжал. Как поручик Устинов не бился, объяснить, кто передал ему брошюры, Музылёв не смог. Знает лишь, что это студент Московского Университета, но на каком факультете и на каком курсе учится, Тимофей не в курсе. Видел этого человека лишь несколько раз на улице в Москве и в студенческой столовой. В общем и целом, вертится наш студент, что твой уж на сковородке, пытаясь выгородить и себя, и своих знакомых. Не мудрствуя лукаво поручик Устинов по согласованию с товарищем прокурора Московского Окружного Суда А.А. Поляковым заключил вяземского мещанина Тихона Петровича Музылёва под стражу до конца следствия в Московскую Губернскую тюрьму, о чём и было составлено соответствующее постановление, копия которого направлена начальнику Смоленского ГЖУ. Как докладывали из Московского отделения по охране общественного порядка начальнику смоленских жандармов, 13 февраля 1902 года студент Тихон Музылёв был арестован за подстрекательство своих товарищей к уличной демонстрации и агитацию за продолжение студенческих волнений, и провёл за решёткой около полутора месяцев. Особое Совещание при Министре Внутренних Дел зачло ему этот срок за наказание, и 29 апреля 1902 года Музылёв был освобождён. Также по сведениям полиции Музылёв участвовал в беспорядках в Университете в 1901 году, за что был временно уволен из Университета и удалён из Москвы.
  «М.В.Д                СЕКРЕТНО
Вяземский уездный исправник                Господину Помощнику Начальника Смоленского
«14» апреля 1903 года                Губернского Жандармского Управления
               № 68                Подполковнику Гладышеву
          г. Вязьма
      На отношение от 28 марта за № 192, имею честь уведомить Ваше Высокоблагородие, что письма арестованного еврея Баевского из тюрьмы передавались через арестанта Архипова еврею Хаиму-Лейбе Абрамову Агранат, 17 лет, сыну часового мастера Абрама Агранат, магазин которого на торговой площади.
  Хаим Агранат состоит в дружбе с сыном сапожника Самуилом Мордуховым Шлидманом, 21 года. Близко их отношения проявлялись тем, что оба эти молодых человека оставались наедине в часовом магазине Абрама Агранат далеко за полночь, с запертыми дверьми и ставнями в то время, когда Абрам Агранат уходил на ночь в свою квартиру.
  Хаим Агранат и Самуил Шлидман находились также в близких отношениях с евреями Шульдинер и запасным рядовым Гофманом, выбывшими из Вязьмы, сей последний в Оршанский уезд Могилёвской губернии. Установить имя-отчество Гофмана не представляется возможности, а так как предполагается, что он после праздников возвратится в Вязьму, почему я и замедлил с настоящим сообщением.
Исправник А.П. Рудольф»
 Не только в Вязьме идут следственные действия, по Могилёвской губернии рыскучим барсом мечется штабс-ротмистр Могилёвского ГЖУ Савицкий, напавший на след Моисея Антоновича (Нотовича) Шульгина (Шульдинера). 15 апреля Савицкий в местечке Ляды, где получает от станового пристава сведения, что искомый учитель временно уехал в Горки для обучения местных еврейских детей. Топнув ногой, позвенев шпорами, штабс-ротмистр, видимо для себя самого, пишет постановление, что должен немедленно отправиться в местечко Горки для исполнения требования Помощника Начальника Смоленского ГЖУ. Жандармскому офицеру пятьдесят с лишком вёрст не крюк, 16 апреля Савицкий уже в Горках, но… Шульдинер как чувствует, что за ним идёт охота, местный полицейский надзиратель сообщает жандармскому штабс-ротмистру, что буквально вчера-позавчера учитель Моисей Нотович уехал в неизвестном направлении. И негласно сведения были добыты самые противоречивые, то ли в Ляды уехал учитель, то ли в Оршу. А некоторые утверждали, что вовсе даже в Вязьму. Куда теперь скакать-ехать-бежать могилёвскому жандарму?
  24 апреля 1903 года подполковник Гладышев с товарищем прокурора Вёдровым и приставом Вязьмы произвёл обыск в часовом магазине Абрама Агранат. Ничего запрещённого среди вещей часовщика не нашли, но были изъяты две фотографические карточки. На одной из которых, по словам Лейбы Агранат, запечатлены Моисей Шульдинер и Гофман, а на другой сам Лейба Агранат и его знакомый Самуил Шлидман. В тот же день под протокол были сняты показания с арестанта Леона Романовича Архипова. Тот подробно рассказал, как договорился с Баевским о передаче записок в часовой магазин Аграната, сколько записок он передал Лейбе, сколько получил от него в хлебных шариках для передачи арестанту Баевскому. Ознакомившись с этими показаниями, двадцатиоднолетний часовой мастер Лейба Агранат, иудейского вероисповедания, сын безземельного крестьянина Монастырщенской волости Мстиславльского уезда Могилёвской губернии, холостой, запираться не стал. Он подтвердил, что получал и писал записки арестованному Менделю Баевскому, но объяснил это личной приязнью и сочувствием к арестованному. Также выяснилось, что записки от Баевского предназначались ученику Вяземской гимназии Менделю Рису, каковому Лейба их и передавал. Моисея Шульдинера Агранат знает, но только как преподавателя игры на флейте, у которого он брал несколько уроков. Студентов Пашина и Музылёва Лейба Агранат не знает. О противоправительственной деятельности всех вышеназванных фигурантов часовому мастеру ничего не известно.
  25 апреля жандарм Гладышев добился полного признания своей вины от Ивана Балясникова. Из показаний Ивана Павловича Балясникова: «Желая дать чистосердечные показания, о чём я подал заявление, объясняю. Осенью прошлого года, ещё до снега, месяца не помню, на фабрике Ельчинского, где я работал, стала появляться подпольная литература среди рабочих этой фабрики. Однажды я заметил, что рабочий Василий Сафронов Бодунов читал какую-то книжку. Заметив, что она запрещённая, я просил почитать эту книжку у Бодунова который, передав её мне, предложил отправиться с ним на сходку по Щепочкиному переулку в квартиру какого-то еврея Моисея Антоновича. Спустя некоторое время, месяца и числа не помню, я, вместе с Бодуновым и рабочими той же фабрики Василием Ларионовым и Лаврентием Лебедевым отправился в квартиру этого еврея Моисея Антоновича (Шульдинера). Пришли мы туда часов в восемь вечера. Там находился, кроме хозяина квартиры Шульдинера, рабочий Григорий Сергеев, а затем явились Соломон Ефимов Бухтер – еврей студент и Пашин, тоже студент, а затем пришёл ещё какой-то молодой человек, одетый в пальто, которого я не знаю.
  После праздников Рождества Христова прошлого года я пригласил бывать на этих сходках крестьянина Илью Амплеева и первый раз он был в квартире Шульдинера вместе со мной. Я участвовал на этих сходках раз семь, восемь. Кроме перечисленных лиц там бывали студент Тихон Музылёв, еврей Баевский и Иван Музылёв, которого я видел на сходке один раз. Я бывал не на всех сходках, так как таковые происходили и без меня. Когда мы собирались в квартиру Шульдинера, то двери запирались на крючок, и никто из посторонних лиц туда не входил. На этих сходках постоянно читали по очереди Шульдинер, Тихон Музылёв, Пашин, Баевский, Бухтер и неизвестный мне молодой человек, о котором я говорил выше. Читали обыкновенно о беспорядках на фабриках среди рабочих, о малоземельстве крестьян, о помещиках, у которых следует отбирать землю и отдавать её крестьянам, так и статьи, направленные против существующего государственного строя. После чтения происходили разговоры об устройстве кассы взаимопомощи среди рабочих, с целью оказывать товарищам поддержку деньгами, если они будут уволены с фабрики». Также сообщники поклялись не выдавать никому информацию о сходках и преследовать тех, кто умышленно или нет проболтается о своих товарищах по нелегальным собраниям. Дальше в протоколе Балясников уже явно рассказывал под прямую диктовку жандармского подполковника. Что, мол, только теперь он понял, что собираясь в квартире Шульдинера, они создали преступное сообщество, направленное на изменение существующего государственного строя в Российской Империи. Студенты, по показаниям Балясникова, привозили и раздавали нелегальные книжки, эти издания имелись у Амплеева, Сергеева, Акимова и Ларионова. Рабочие распространяли запрещённые книги на фабриках Ельчинского и Хохлова, но, когда узнали, что Баевский арестован, сожгли всю запрещённую литературу. Под конец, сознавшись в своих политических заблуждениях, Балясников дал подписку Гладышеву, обещая сообщать обо всём незаконном, что станет ему известно.
  А круг подозреваемых всё расширялся. 26 апреля была допрошена проживающая в Вязьме дочь рославльского 2-й гильдии купца Берта Львовна Гиммельштейн. Она показала, что Моисея Шульдинера она не знает, однако с Менделем Баевским знакома с детства. Ивана Музылёва знает плохо, а вот Тихон Музылёв прошлым летом занимался с ней латинским языком. Всё, что смог ей предъявить Гладышев, это внесение денег в помощь малолетним дочерям Василия Акимова – Александре и Авдотье. Но вывести Гиммельштейн как главного организатора сего сбора жандарму не удалось. С Берты Львовны (Лейбовны) была взята подписка о невыезде из Вязьмы до окончания следствия по делу. Постановлением от 26 апреля изменили меру пресечения и Лейбе Агранату вместе с гимназистом Менделем Рыссом (Рисом). За активное сотрудничество со следствием Агранат был выпущен из тюрьмы под гласный надзор полиции, а несовершеннолетний Рысс отправлен под надзор родителей. К началу июня сломался и Мендель Баевский, признал своё участие в Вяземском преступном сообществе и в противоправительственной деятельности, за что, к тому времени уже ставший генерал-майором Михаил Михайлович Громыко, назначил ему залог в одну тысячу рублей, до внесение которого Мендель должен был содержаться в вяземской тюрьме. В тот же день Громыко, изучив показания Василия Акимова и Василия Овчинникова, объявил ещё одним соучастником антиправительственного сообщества рабочего спичечной фабрики Ельчинского крестьянина Василия Бодунова, каковой и привлёк вышеозначенных Акимова и Овчинникова к сходкам на квартире Шульдинера. Следующим постановлением начальника смоленских жандармов за Бодуновым установлен особый надзор полиции. Как вы заметили, дорогой читатель, почуяв запах наград за раскрытие антиправительственного сообщества, к делу подключился и сам начальник Смоленского ГЖУ Громыко.
   Так оно и продвигалось это расследование, бабка за дедку, внучка за бабку, жучка за внучку. После допросов Бодунова, с которым, кстати, вышла частая в те времена непонятка (в паспорте из Хмарского волостного правления Ельнинского уезда он был указан, как Василий Григорьевич Иванов, а назывался по фамилии Бодунов, по каковой и проходил по документам Ельнинского уездного воинского начальника), появился новый фигурант – полоцкий еврей Абрам Эйдельсон, каковой и был объявлен в розыск. Василий Овчинников подтвердил, что встречал на сходках в квартире Шульдинера личность, похожую по приметам на Эйдельсона. Залог за Менделя Баевского был установлен постановлением от 3 июня 1903 года, а уже 4 июня в Смоленское ГЖУ явился слуцкий 2-й гильдии купец Иосель-Меер Мордухов Баевский и внёс 20 пятидесятирублёвых казначейских билетов. Копию постановления о внесении залога выдали старшему Баевскому, Менделя выпустили из тюрьмы под надзор полиции, определив ему местом жительства уездный город Вязьма Смоленской губернии.
                «Постановление № 44
1903 года Июня 5 дня в г. Смоленске я, Отдельного Корпуса Жандармов Генерал-Майор Громыко, рассмотрев настоящее дознание «о вяземском преступном сообществе», организовавшемся в городе Вязьме, в половине 1902 года, нахожу, что организаторами упомянутого сообщества были – бывший студент Георгий Пашин, домашний учитель-горецкий мещанин Моисей Шульдинер (до сего времени не разысканый) и студент Тихон Музылёв. Ближайшими их пособниками были евреи Баевский, Бухтер и Эдельсон, которые при общем участии вовлекли в преступное сообщество рабочих фабрики Ельчинского – Василия Овчинникова, Ивана Матвеева, Илью Амплеева, Григория Сергеева, Ивана Балясникова, Степана Пискарёва, Василия Бодунова, Василия Акимова, при соучастии которых распространялись книги антиправительственного содержания и устраивались периодические сходки в квартире Шульдинера для чтения и пропаганды социал-революционных идей. Заканчивая дознание и разрешая вопрос о мере пресечения в отношении обвиняемых, привлечённых к настоящему дознанию, по соглашению с Товарищем Прокурора Смоленского Окружного Суда И.И. Чижёвым постановил: меру пресечения в отношении бывших студентов Пашина и Музылёва – содержание под стражей – оставить в прежней силе; Менделя Рысса оставить под ответственным надзором родителей; кр. Василия Акимова, уклонившегося от сознания, и, по словам Бодунова, завязавшего первым знакомство с руководителями сообщества, освободить под поручительство с денежною ответственностью в размере ста рублей и до представления поручительства содержать под стражей; Василия Овчинникова и Ивана Матвеева освободить из-под стражи и отдать под особый надзор полиции; в отношении Менделя Баевского, Якова Журавкова, Ильи Амплеева, Ивана Музылёва, Ивана Балясникова, Степана Пискарёва, Григория Сергеева, Василия Бодунова, Лейбы Аграната и Берты Гиммельштейн сохранить принятые против них меры пресечения: в отношении Баевского залог в тысячу рублей, в отношении Гиммельштейн – подписку о не отлучке с места жительства, а в отношении остальных – особый надзор Полиции. Моисея Шульдинера, Соломона Бухтера и Абрама Эйдельсона, по обнаружении их места жительства и предъявлении обвинения в преступлении, предусмотренном 250 статьёй Уложения о наказаниях, заключить под стражу.
Отдельного Корпуса Жандармов генерал-Майор Громыко
Товарищ Прокурора Чижёв
 Итого в сём дознании пронумерованных прошнурованных и казённою печатью припечатанных сто девяносто восемь (198) листов. 
Отдельного Корпуса Жандармов генерал-Майор Громыко».
  Итак, смоленские жандармы свою работу выполнили, «антиправительственные элементы», пусть и не в полном составе, предстали перед судом. Моисей Шульдинер, судя по всему, сумел скрыться от царской охранки, как и Соломон Бухтер. Оный Соломон уже с зимы 1903 года слушал лекции в Бернском университете, студентом которого был. Охранное отделение смогло перехватить несколько писем из Москвы в Берн к Бухтеру от неизвестного автора, но, как мне думается, не такой Соломон был дурак, чтобы возвращаться в Россию. Иногда его имя связывают с беспорядками 1905 года в Вязьме, но мне кажется, что нашего студента путают с Менделем Баевским. Вот уж кто отметился 19 октября по полной.   
19 октября 1905 года в храме Илии Пророка была совершена служба - молебен в честь объявленного 17 октября этого же года высочайшего манифеста о даровании населению политических прав. В городском общественном саду после полудни собралась публика преимущественно из учащейся молодежи. Рабочие депо ст. Вязьма Московской – Брестской железной дороге, принесли укрепленный на древках украшенный национальными флагами и зеленью портрет Государя Императора Николая II, который поставили возле эстрады, где собралось музыканты. Появились флаги: черный с надписью: «Слава павшим в бою за свободу», белый и красные с надписями: «Да здравствует конституционная Россия!», «Да здравствует социал – демократия!» и др..   
  Пока часть публики находилась в Ильинской церкви, где служился молебен, молодежь стала укреплять около эстрады принесенные флаги, расправляя их так, чтобы со стороны можно было читать надписи на них. В это время Мендель Баевский подошел к древкам, на которых был укреплен потрет государя, и потрясая древки, закричал: «Долой этого дурака! Не надо нам самодержавнейшего!» В портрет из толпы полетели комья грязи, а молодежь стала бросать клочки порванного портрета вверх, а затем затоптали их ногами.
   Когда в след за этим, по окончании молебна, молящиеся вышли из церкви, толпа, дожидавшаяся в саду, взявши флаги с надписями, открыла шествие и, пройдя вокруг сада, направилась по Московской улице, где к ним присоединились офицеры расположенной в городе Вязьме горной батареи: поручик Курдюков и прапорщик Кошкин, которые во главе толпы направились к местной тюрьме и освободили двух политических и всех уголовных. Из освобожденных политические – Шеварцман, Цигельман и четыре подследственных скрылись, а остальные возвратились в тюрьму. По некоторым данным Мендель Баевский с помощью родителей, ещё бы папа купец как-никак, смог уехать в США.
  Тихон Петрович Музылёв и Георгий Александрович Пашин были сосланы в Архангельскую губернию, Музылёв до 1906 года, а вот срок ссылки Пашина мне узнать не удалось. Не завидна судьба и некоторых рабочих с фабрики Ельчинского. 21 мая 1937 года Илья Амплеевич Амплеев, на тот момент безработный был арестован 4 отделом УГБ УНКВД Западной области и по приговору тройки УНКВД Западной области 8 сентября 1937 года расстрелян. Иван Павлович Балясников, член ВКПб, рабочий Вяземской спичечной фабрики «Зарница», в 1929 году был арестован Вяземским окружным отделом ОГПУ и приговорен к одному году лишения свободы. Что припомнили Балясникову с Амплеевым, то ли связь с эсэрами, то ли, всё-таки, сотрудничество с жандармами, кто знает? Мендель Рысс имел проблемы в Вяземской Императора Александра Третьего гимназии Смоленского земства, был назначен на отчисление, но всё же умудрился окончить полный курс вышеназванной гимназии в 1908 году. Дважды подавал документы на зачисление на филологический факультет в Московский Императорский университет. Мендель Рысс скончался в 1936 году и был похоронен в Москве на Востряковском кладбище (квадрат 48-2, ряд 22, участок 485).
  Газета «Смоленский вестник» номер от 18 марта 1906 года. «Вчера около 3 ; часов дня на Большой Вознесенской улице выстрелом из револьвера был убит помощник начальника местного жандармского управления подполковник М.К. Гладышев. По полученным нами сведениям, обстоятельства, сопровождавшие убийство, заключаются в следующем. Подполковник Гладышев, закончив свои занятия в жандармском управлении, в четвёртом часу шёл к себе домой на Верхне Пятницкую улицу. Когда он от Ильинской церкви завернул за угол и прошёл Дворянский пансион, помещающийся на Большой Вознесенской улице, злоумышленник, догнавши его выстрелили в него сзади из браунинга, а затем, бросив оружие, повернулся назад и побежал. Господин Гладышев смертельно раненый, имел достаточно сил, чтобы выхватить из кармана револьвер и произвести вслед убегавшему два выстрела, оба не достигшие цели. Очевидцы, находившиеся неподалёку от места происшествия, передают, что покойный даже крикнул громко два раза «держи!» Тем не менее стрелявший, никем не задержанный, успел повернуть на Малую Вознесенскую улицу и затем где-то исчез, что ему было легко сделать, в виду нескольких имеющихся здесь глухих переулков и малолюдных улиц. Раненый Гладышев пробежал за преступником всего около 30-35 шагов и упал у крыльца здания Дворянского пансиона, откуда его тотчас же подняли уже находящегося в агонии и перенесли в самый пансион, причем ещё дорогой на лестнице раненый скончался. По заключению двух немедленно вытребованных врачей, смерть последовала или вследствие поранения сердца или скорее – вследствие разрыва раненой лёгочной аорты. Последнее предположение кажется вернее, так как у покойного всед за нанесением раны хлынула кровь изо рта. О происшествии был немедленно оповещён господин полицмейстер и сообщено судебному следователю по важнейшим делам.
Между прочим, нам сообщили, что, хотя Большая Вознесенская улица не из людных и на ней никого, особенно, в послеобеденное время не бывает, однако в момент совершения преступления стоял на углу улицы недалеко от Дворянского пансиона извозчик, который, увидев происшедшее, вероятно в испуге, стегнул по лошади и скрылся. Этого извозчика также звал господин, фамилия которго пока не известна, проходивший по Большой Вознесенской улице от памятника 12-го года и очевидно намеревавшийся сесть на извозчика и погнаться за преступником. Последнего во время его бегства заметили и ещё несколько лиц, как например на Малой Вознесенской улице кучер П.П. Рачинского, почтальон, курьер одного из присутственных мест и другие, но все они не пытались задержать преступника, так как не знали почему он бежит, а выстрела на этой улице с Большой Вознесенской не было слышно. Приняты энергичные меры к розыску преступника.»
  А губернский город Смоленск насквозь продували ветра первой русской революции. Уже двадцатых числах марта на улицах города появились отпечатанные на гелиографе прокламации партии социалистов-революционеров «По делам вашим воздастся вам…» Эсэры извещали смолян, что по решению Северо-западного комитета партии социалистов-революционеров 17 марта 1906 года в Смоленске был приведён в исполнение смертный приговор помощнику начальника губернского жандармского управления полковнику Гладышеву. Приговор исполнен членом летучего отряда боевой дружины. Гладышев был казнён как гнусный палач рославльских крестьян. В январе 1906 года по доносам помещиков жандармский офицер приказал перепороть всех мужчин Коровенской волости от 15 до 60-ти лет. За это и был приговорён.
  Михаил Михайлович Громыко продолжал свою службу в Отдельном Корпусе Жандармов, ушёл в отставку в звании генерал-лейтенанта в 1910 году. За время своей службы как в Русской Императорской Армии, так и в Корпусе Громыко был награждён орденами:
Св. Станислава 3-й степени 1872
Св. Анны 3-й степени 1880
Св. Станислава 2-й степени 1890
Св. Анны 2-й степени 1897
Св. Владимира 4-й степени 1902
Св. Владимира 3-й степени 1905
 Председатель Смоленского отдела Союза Русского Народа, член Совета Монархических Съездов. Недолго ему пришлось наслаждаться покоем и вознёй с внуками, грянула революция. На 1918 год генерал-лейтенант Громыко председатель военно-полевого суда Астраханской армии. Далее его следы теряются.