Портвейн 777

Осенний дождь бил в оконное стекло старой «Пельменной», смывая с него городскую грязь и неоновые блики. За липким пластиковым столом сидели двое: Седой, сторож с местного авторынка, и Виктор, небритый мужчина в потрепанном бушлате. Перед Виктором стоял граненый стакан, доверху наполненный густой, темно-бордовой жидкостью с дешевым, приторно-сладким запахом портвейна.
— Ты вот опять за свое, Вить, — Седой брезгливо поморщился, отодвигая свой стакан с водкой. — Водка — продукт чистый. По крайней мере, знаешь, от чего упал. А эта бормотуха… Химия одна. Сахар, спирт, краситель. Как ты ее вообще в себя вливаешь?
 Виктор усмехнулся, медленно, с каким-то странным уважением глядя на свет сквозь толстое стекло стакана.
 — Чистота твоей водки, Степаныч, — мертвая, — тихо сказал он, не отрывая глаз от напитка. — В ней души нет. Водка — это топор. Бац по голове — и нету человека. А крепленое вино… оно живое. Оно греет изнутри, понимаешь? Оно не бьет. Оно обнимает.
 — Обнимает так, что потом ребра трещат, — хмыкнул Седой, закусывая дешевым плавленым сырком. — Двадцать первый век на дворе, а ты всё «три семерки» глушишь, как студент в девяностые. Здоровье-то не железное. Печень то у тебя не чугунная.
 — А я и не собираюсь жить вечно, — Виктор поднял стакан, словно произнося тост, но пить не спешил. Лицо его в тусклом свете лампы показалось Седому неестественно бледным, почти прозрачным. — Знаешь, почему я крепкое не беру? Водка — для драки. Коньяк — для показухи, для тех, кто перед бабами перья распускает. А вино… Вино — это тишина. Пьешь его, и кажется, будто время останавливается. Сидишь в тепле, даже если на улице слякоть.
 — Доиграешься ты с тишиной этой, — проворчал Седой, но спорить больше не стал — знал, что бесполезно.
Прошло три дня. На рынке стоял промозглый октябрьский туман. Сторожка Виктора была заперта изнутри. На стук никто не отзывался, хотя свет в узком окошке горел всю ночь. Когда взломали дверь, в нос ударил тяжелый, удушливый запах винных дрожжей и холодной сырости.
Виктор лежал на узкой металлической койке, свернувшись калачиком, лицом к стене. Рядом с кроватью на полу валялись две пустые пластиковые бутылки из-под дешевого портвейна — те самые «полторашки», которые он покупал ящиками. На дне одной из них еще оставалась темная, густая капля.
Приехавший фельдшер «скорой», уставший мужчина в заляпанном халате, молча застегнул черную молнию на пластиковом мешке, выпрямился и тяжело вздохнул, вытирая руки о вафельное полотенце.
 — Что с ним, доктор? Сердце? — тихо спросил Седой, прислонившись плечом к косяку, чувствуя, как внутри всё сжимается от липкого страха.
 — Сердце не выдержало, конечно, — врач устало потер переносицу. — Но дело не только в моторе. Выпил сколько?
 — Два литра… Наверное. Вон бутылки пустые.
 — Две литры крепкого суррогата на голодный желудок — это ударная доза сахара и этанола, — врач горько усмехнулся, глядя на пустую тару. — Кровь превратилась в сироп, сердце встало от перегрузки. Знаешь, что самое страшное? Организм даже не сопротивлялся. Он засыпал медленно. Для него это было как анестезия.
Седой подошел ближе к койке, куда еще минуту назад смотрел его приятель. На столе валялся недочитанный детектив, а рядом лежала пустая крышка от бутылки.
 — Добился своего, тишины… — прошептал Седой в пустую, холодную комнату, где пахло дешевым виноградным спиртом и смертью.