Письмо к Луцилию. О жадности

              Seneca Lucilio suo salutem! 
            Сегодня меня не покидал один простой, но тяжёлый образ - кошелёк. Да, самый обыкновенный кошелёк, вещь столь привычная, что мы почти не замечаем её, пока она не оттянется от тяжести или не окажется пуста в нужную минуту.
Кошелёк  это граница,  где «ничейное» становится «моим». В него мы прячем не монеты, а надежды на завтра, расчёты, обещания себе, будто, положив их туда, мы тем самым спасаем их от исчезновения. Складываем, пересчитываем и тут же забываем.
           Тяжёлый, тугой кошелёк  не простой предмет, Луцилий, это статусный знак внутренней потребности  присваивать и брать чужое, как своё.
           Но у этого стремления есть предел, обозначенный самым окончательным образом - смерть. Голыми мы приходим в этот мир - голыми и уходим. Никакие накопления не переходят с нами за порог смерти. Ни золото, ни титулы, ни коллекции, ни даже мраморные изваяния не поместятся в тот единственный «кошелёк», который у нас остаётся,  в память других людей. Какая будет эта память и останется ли о нас эта память? О нас или о наших кошельках? Но даже эта память обратится в тлен.
           Не подумай, будто я призываю к презрению земного. Деньги кормят семью, расчёты помогают принимать решения, уверенность в завтрашнем дне даёт опору, всё это имеет смысл здесь и сейчас. Но жадность начинается там, где накопление становится самоцелью,  где человек живёт лишь для того, чтобы складывать в кошелёк всё новые и новые монеты, будто они способны продлить ему жизнь. И тогда твой кошелёк превращается в липкую ловушку.
           Ведь есть и такой, кто ходит в рубище, питается падалью и объедками, будто все боги прокляли его разом или будто, юродствуя подобным образом, он отвернулся от мира, презирая его соблазны. Его вид внушает такое сострадание, что хочется невольно отвернуться, чтобы не заплакать. 
           Кажется, что у таких и нет ничего, что жизнь обошлась с ними сурово, и даже медный асс для них редкость. Но вот приходит час, когда смерть уравнивает всех, и при разборе скудного имущества находят кувшин полный серебра. Тогда, ради чего были эти лишения? Что заставило человека терпеть голод и холод, носить лохмотья с чужого плеча, отказываться от малого, чтобы копить большое?  Плод  жадности: человек копил не ради цели, а ради самого накопления, пряча даже от себя самого, боясь потратить, боясь доверить, боясь признать, что деньги - лишь средство. И тогда рубище и объедки - не добродетель, а только маска, за которой прячется всё та же страсть. Вот тут, воистину, нужно плакать!
          «Не по карману» - признание пределов. Есть вещи, которые нельзя купить, и есть пределы, за которыми накопление становится абсурдом. Когда вместо того, чтобы любить, собирают «доказательства» любви; вместо того, чтобы жить, собирают «гарантии» жизни.
          А сколько нынче встречается тех, кто, по сути – лентяй. Они не приложили ни сил, ни старания, чтобы заработать честным трудом, не познали цену каждому сестерцию, добытому в поте лица. При этом в мечтах они уже повелевают мирами, строят великие планы, распоряжаются судьбами народов. Но беда в том, что они не имеют ни малейшего понятия ни о том, как заработать, ни о том, как управлять и повелевать. Они не способны управиться даже с ослом, но с лёгкостью пускаются  в рассуждения о власти, не зная её бремени. Им хочется почёта, но не хочется труда, который этот почёт оправдывает. Они мечтают о славе, но избегают испытаний, которые делают славу достойной.
          Они хотят получить всё сразу, без усилий, будто удача должна сама упасть в их кошелёк. И это тоже жадность. А когда  не получают желаемое – ищут виноватых. И непонятно чего тут больше; жадности, тщеславия или глупости?
          Удача, Луцилий, любит тех, кто действует, кто не валяется в подушках, а трудится, кто сначала учится управлять собой, потом – делом малым, и лишь затем - большим.
          Вспомнив про удачу, хотел бы я ещё рассказать о тех, кто занят разбоем, превращая людскую кровь в золото, но ты и сам про это знаешь. И тема эта печальна. Ведь у таких людей мешок тяжел не от усердия, а от жестокости, и бремя это ложится не на плечи, а на совесть, хотя они и стараются не замечать её. Или усердно делают вид, что не замечают. Страшнее всего не сам разбой и даже не привычка к нему, а то, что мы смотрим на это с холодным равнодушием. Разбойников боятся, им угождают, перед ними склоняются, но не из уважения, а из страха. И даже наши дети мечтают зарабатывать грабежом и обманом.
          Ценность не в том, сколько ты собрал в бурсу, а в том, как ты распорядился тем, что имел. Сколько ты отдал другим? Любовь, знания, опыт, доброта - всё это нельзя измерить деньгами, но именно это остаётся. Не как вещь, а как волна, которая продолжает двигаться дальше, даже когда источник уже исчез.
          И эта волна будет плодом только настоящего труда, а не пустых мечтаний.
          А если уж быть жадным — так пусть эта жадность будет до добрых дел, до пользы, до света, который ты можешь зажечь в чужой душе. Здесь парадокс, когда жадность превращается в щедрость.

          Внимание! Сенека этого не писал.