Дитя Аскарнистана 2. Ч3. Абсолютное зло. Г8

Старков себя не контролировал. Мышцы дёргались сами по себе.

— Прости, Боварк, — прозвучало хрипло, почти чужеродно.

Женский голос отозвался прямо у него в голове, обволакивая, как тёплый дым:

— Почему ты просишь прощения? Он тебе ни семья, ни жена. Даже не друг.

Он почувствовал приближение чужого лица у правого плеча. Воздух рядом стал гуще, будто его можно было потрогать.

— Да, но… Это неправильно. Он не сделал мне ничего плохого. А вот ты… Ты и есть то самое? То, что убивает… и причиняет боль. Ты — наша цель?

— Ваша цель — уничтожить то, что причиняет боль, или… зло, которое убивает?

— А это не одно и то же?

Девушка громко рассмеялась, и смех прокатился по нервам, как разряд.

— О-ххх… Неужели ты думаешь, что убивать и причинять боль может только зло? Вы, люди, плохие, или хорошие, ежесекундно убиваете, рушите жизни и судьбы семей, народов, целых стран! Может, вы и есть абсолютное зло?!

— Поэтому ты убила тех несчастных? Потому что они «абсолютное зло»?

— Нет, ты не понял… Я не убивала. Я им подарила забвение.

— То есть, они живы?

— Они… со мной. За всё нужно платить. Мне нужна их жизненная сила, только и всего. В вашем мире они несчастны, а со мной стали чем-то большим. Ты знаешь, что бабочки — символ души? Они так же легки и красивы. Но никто и никогда в вашем мире не заметит их красоту. А я вижу. Ценю. И люблю больше всего. Теперь они вне миров. И как бабочки порхают с цветка на цветок, они могут порхать вместе со мной: из жизни в жизнь, из мира в мир, из смерти — в смерть…

— Это просто звиздец, — Старков попытался повернуть голову, чтобы рассмотреть её, но шея дёрнулась обратно, будто её держали железной хваткой.

— Повернёшься тогда, когда я разрешу! — голос стал стальным, и в темноте мелькнуло смуглое лицо, искажённое гневом.

У него внутри всё сжалось. Не от страха — от бессилия.

— У меня к тебе вопрос… Ты весь такой… холодный. И пустой. Как айсберг в океане, - она неестественно хихикнула. Голос стал мягким, почти ласковым. - В тебе никогда не было этого чувства… Скажи, ты любил когда-нибудь? Не может быть… у тебя никого не было? Не было любви?

Она провела ладонью по его щеке. Он чувствовал прикосновение даже сквозь баллистическое стекло шлема — её пальцы оставляли на коже тонкую, горячую плёнку. Это задевало. Волновало. И пугало.

— Не все готовы полюбить кусок холодного металла, — губы под шлемом слегка подрагивали. Она действительно его «зацепила». И это было хуже любой боли.

— Теперь можно. Повернись.

Он повернул голову. Перед ним стояла блондинка в голубом сарафане, завораживающая своей красотой. Но в её бирюзовых глазах не было тепла — только спокойная уверенность хищника.

— Ты любишь клубы? — она весело улыбнулась, и эта улыбка не коснулась взгляда.

Его сердце на секунду замерло, а потом забилось так сильно, что в висках застучало. Запах её волос — сладкий, тяжёлый, дурманящий — обволакивал, тянул вниз. Он хотел зарыться в них, утонуть…

— С тобой — навсегда… Я готов куда угодно. Постой. Почему я выгляжу… так? — он опустил взгляд. Руки были живыми, настоящими, из плоти и крови. На нём белая борцовка и спортивное трико. Он ощущал не только руки, но и ноги, тяжесть тела, тепло кожи.

— Я так хочу. Ты мне больше нравишься таким. Здоровым, лысым амбалом. И хочу, чтобы меня лапали не холодные железяки, а тёплые, сильные, мужские руки.

Он поднял взгляд. Они стояли в ночном клубе. Вокруг пульсировала толпа, мигали прожекторы, музыка била по нервам. Её ладонь выскользнула из его пальцев. Она пошла вперёд, покачивая бёдрами, и он смотрел ей вслед — на прекрасную белую спину, прикрытую платьем с большим вырезом.

Она обернулась на ходу, поманила его пальцем, прикусила губу и открыла дверь уборной. Хлынул густой малиновый свет.

Старков сделал шаг. Потом ещё один. И ещё.

Но где-то в глубине сознания, под слоем дурмана, царапалась одна мысль: «Это не ты решаешь, куда идти».