Ряба

Рассказ "РЯБА"
(12+)

Видеозапись. Сорок три секунды, которые Таня знала наизусть: покадрово, по звуку, по вкусу металла во рту.

Щелчок. Серое зерно экрана дрожит, разрастается, и из динамика рвётся злой, захлёбывающийся лай. Три собаки наступают на ребёнка медленно, неотвратимо. Он прижимается спиной к стволу дерева. Всё, дальше отступать некуда. Маленькая фигурка в жёлтой куртке, капюшон сполз. Волосы растрёпаны. Слёзы текут по щекам.

Таня видела эти кадры сто раз. И сто раз успевала умереть до того, как собаки делали свой первый шаг.

А потом из-за угла вылетела фигура — грузная женщина в длинном, старом пальто. Полы развевались. В обеих руках — сетки, тяжёлые, с оттянутыми ручками, с торчащими горлышками банок. Стекло поблёскивало; сквозь мутный рассол угадывались огурцы. Она вклинилась между собаками и ребёнком — грудью, плечами, всей своей грузной, несуразной фигурой. И задышала тяжело, с хрипом, будто каждый вдох рвал ей горло.

Собаки замерли. Вжали морды в землю.

— А ну пошли отсюда! — гаркнула женщина низким, утробным басом, от которого, казалось, задрожали стёкла. — Пошли, я сказала!

Собака бросилась на неё, вцепилась в голень. Женщина шумно выдохнула и замахнулась сеткой. Размах получился широкий, неловкий. Банка пошла по дуге — но вместо собачьей морды обрушилась на ствол старого тополя.

Стекло взорвалось.

Рассол, огурцы, осколки — всё враз, в стороны, на пальто, на лицо, на руки, на асфальт. Женщина охнула, пошатнулась — но не отступила. И обрушила на собаку вторую банку. Собака заскулила, дёрнула головой. Сильно. Так, что послышался сухой, отвратительный щелчок, от которого у Тани до сих пор подкатывала тошнота.

Банка выскользнула из сетки, упала на асфальт. И разбилась. Вдребезги. Собака пошла в атаку и получила по морде кулаком. Остальные отскочили и зарычали.

Под ногами хрустело стекло, в лужах из рассола — раздавленные огурцы. Женщина пришла в себя, схватила мальчика за руку, затолкала в подъезд. Спиной вперёд. Прикрывая собой. Дверь захлопнулась. Всё стихло.

Таня нажала на паузу.

Лицо на записи — размытое пятно. Но голос. Хриплый. Грубый. Тот самый, над которым они смеялись в школе. Он не смолкал. Гремел у неё в ушах, как колокол.

Лида Рябова. Ряба.

Второгодница. Некрасивая, неловкая, со сбитыми коленками и нелепыми рыжими косичками, торчащими в разные стороны. Мать работала санитаркой, отца не было. Лида почему-то всегда пахла йодом и валерьянкой.

Таня — первая красавица школы — помнила, как сама смеялась над тем, как подруги передразнивали походку Рябы, как отодвигались от неё за столом, будто она была заразной.

Ряба молчала. Всегда молчала. Только смотрела исподлобья. Таня тогда думала: злая. Теперь не была уверена. Может, просто смотрела, как умела.

Стыд поднимался из живота горячей волной. Подступал к горлу. Лицо стало красным, уши заложило, во рту снова появился металлический привкус. Ей захотелось снять кожу, как мокрое пальто. Выбросить. Руки стали ледяными, а щёки горели, будто их отхлестали. Знала: виновата. Не где-то там, в прошлом. Здесь. Сейчас.

Таня открыла «Одноклассники». Написала девчонкам. Теперь это были солидные женщины. С дорогими сумками, с фото из Турции. Она ничего не объясняла. Просто написала: «Лида Рябова спасла моего сына от собак. Она в больнице. Едем».

Ответила одна. «Ты уверена? Мы же не врачи. И вообще, она всегда была... странная».

Таня захлопнула ноутбук. Поняла, что не хочет никому больше писать. Вошла в комнату и села рядом с сыном, на край кровати. На подушке — мокрое пятно от слёз. Заметила, но ничего не сказала.

— Поедем.

Мальчик не спросил, куда. Только потёр глаза и кивнул.

...

В палате пахло хлоркой и мандаринами. Ряба лежала на койке. Нога забинтована. Лицо бледное, у носа красная ссадина. На щеке — след от подушки, розовый, вдавленный. На пальцах — жёлтые пятна от йода.

Увидев Таню, она смутилась. Приподнялась на локтях и улыбнулась застенчиво — одной стороной рта, словно извиняясь за что-то.

— Танюш? — прохрипела она. — Ты чего? Ты как нашла-то меня?

— Это несложно.

— А-а, — сказала Лида. И махнула рукой. — Ну да. Щас несложно.

Танин сын стоял в дверях, держась за косяк. Смотрел на Рябу
— Это вы? — спросил он тихо. — Это вы собак прогнали?

Ряба посмотрела на него. Долго. Потом кивнула.

— Да, пожалуй, что я, — согласилась она. — А ты их больше не бойся. Они не вернутся.

— Я и не боюсь, — сказал он.

Соврал. Сам боялся. Один теперь из дома не выходил.

Ряба улыбнулась — и вдруг лицо у неё стало другим. Глаза — как у ребёнка. Во взгляде было столько тёплой, ничем не заслуженной нежности, что Таня почувствовала, как что-то сжалось в груди.

— Красивый ты, — сказала Ряба. — В мамку пошёл.

Мальчик смутился так искренне, так растерянно, что Таня не выдержала — улыбнулась в ответ.

— Танюш, ты садись, садись. Вон, на стул садись. Или на койку. Я подвинусь.

Она стала сдвигаться к краю, освобождая место, хотя койка и так была узкая. Лицо у неё стало озабоченным, деловым. Таня села на край, на сложенное одеяло. Взяла Рябу за руку. Грубую, шершавую, с коротко остриженными ногтями, с заусенцами, со шрамом на большом пальце.

— Лида... — начала она. — Прости меня, пожалуйста. За всё прости.

Ряба нахмурилась. Искренне. Недоумённо.

— Ты чего, Танюш? За что?

— За школу... за то, что я смеялась. За то, что молчала, когда другие над тобой насмехались.

Ряба вздохнула.

— Да я уж и не помню ничего.

— А вот я помню, - сказала Таня.

Ряба отвернулась к окну. За окном шёл снег, мокрый, липкий. Она смотрела на него долго, так долго, что Таня успела испугаться, что она больше не ответит.

Потом Ряба спохватилась:

— Да что же я лежу! У меня же чай вкусный. Вон, на тумбочке, в термосе.

Таня посмотрела на тумбочку. Рядом с термосом пластиковые стаканчики. Один чуть надтреснутый. И ещё — бутылка воды, начатая, с открученной крышкой. И таблетки в бумажке. И почему-то — вязаный носок. Один. Без пары.

Ряба засуетилась. Завозилась на койке.

— Ты, это, не смотри, что тут бардак, — сказала она быстро. — Я щас. Я приберу. Мандарин хочешь? — спросила она. — Хорошие вроде.

Она взяла сетку, стала перебирать мандарины. Нашла самый крупный, протянула — и тут же отдёрнула руку.

— Ой, нет. Этот мягкий какой-то. Погоди. Вот. Этот самый хороший.

— Не надо, что ты! — испугалась Таня.

— Бери, а то обижусь, — погрозила пальцем Ряба. — И сына угости.

Таня покраснела и только сейчас поняла, что не принесла гостинцев.

— Да чего там, — махнула рукой Ряба. — Я вообще-то мандарины не очень. Я больше яблоки. Но яблок нет. Мама вчера не пришла. Устала, наверное. Она у меня старенькая. Я не в обиде.

Она говорила это легко, по-детски. Будто объясняла не Тане, а себе: всё хорошо, всё нормально, никто никого не бросил. Мама придёт, вот только отдохнёт и придёт.

Таня смотрела на неё — и чувствовала щемящую боль в груди. Вот Ряба. На тумбочке — мандарины. И почему-то один носок. Извиняется за беспорядок. Объясняет, почему мама не пришла. И не обижается, и не ждет благодарности.

А Таня не могла даже сказать нормально «прости». Давилась словами.

— Лида, — наконец сказала она. — Спасибо. Спасибо тебе. За всё.

Ряба махнула рукой.

— Да чего там. Собаки — они глупые. Я на них крикнула, они и убежали. Я вообще-то собак не боюсь. Я к ним привычная. Одна меня укусила, так это она от страха больше. Меня как увидела с трёхлитровыми банками... Я знаешь, как ими размахивала.

Ряба улыбнулась. Она говорила это так, будто рассказывала про погоду. Будто не она бросилась между тремя разъярёнными псами и ребёнком. Будто те её не искусали. Будто это не она спасла сына своей школьной обидчицы.

— Как ты вообще? — спросила Таня. — Больно?

Ряба посмотрела на ногу. Пожала плечами.

— Терпимо. Врач сказал, сухожилие порвали. Собака, видать, сильно дёрнула. Но заживёт. Я живучая.

Она засмеялась, тихо, хрипло, сама над собой. И в этом смехе было столько доброты, что Таня почувствовала, как глаза защипало.

— Ты не думай, я не сумасшедшая. Я просто говорю, что думаю. Раньше стеснялась, а теперь — чего стесняться. Мне сорок три.

Таня смотрела на неё — и не знала, что сказать. Слова «мне жаль» казались ей пошлыми. Слова «я виновата» — эгоистичными. Всё, что она могла сказать, было про себя, а надо было — про Лиду. А про Лиду она не знала ничего.

Таня дрожащей рукой разлила чай в три пластиковых стаканчика. Один — надтреснутый — она оставила себе. Сын взял свой, сел на стул у стены и стал пить, глядя в пол. Лида отпила глоток и с удовольствием причмокнула.

— Сладкий, — сказала она. — Я всегда сладкий любила. Со школы ещё. Помнишь? Мне говорили — и так сладко, а я — нет, ещё слаще хочу.

Таня не помнила. Ни чая, ни сахара. Только свои смешки.

Она опустила голову. В палату вошла медсестра. Молодая, в мятом халате, с уставшим лицом. Посмотрела на часы.

— Пора укол делать.

Таня встала. Обернулась уже в дверях:

— Я себя не простила. Никогда не прощу. Я не знаю, что мне с этим делать.

Лида посмотрела на неё. Долго. Не отводя глаз. И взгляд у неё был другой — не как в школе. Не исподлобья. А как будто она видела Таню насквозь. И не осуждала.

— Ничего не делай, — сказала она. — Пацана своего береги. А собак не бойтесь. Они чувствуют, когда их боятся. Тогда и нападают.

Потом перевела взгляд на мальчика — и улыбнулась ему. Тепло, по-настоящему. Как своему. Мальчик кивнул. Серьёзно, как взрослый.

— Спасибо, — сказал он.

— Лида, — сказала Таня. — Можно, мы придём ещё?

— Приходите. Я тут до пятницы. Но ты не думай, я не скучаю. Я тут с людьми. Тут женщина в соседней палате, у неё давление. Я ей чай ношу. Она мне — печенье. Хорошо.

Таня вышла. Сын шёл рядом, держал её за руку. Она обернулась. Посмотрела на закрытую дверь. На табличку с номером палаты. На кнопку вызова, которая мигала красным.

— Мам, а почему ты плачешь?

— Потому что мне очень стыдно.

Голос сорвался.

— Почему?

Она не ответила. Только сжала его руку крепче.

(с) Ольга И. Райс
- - - - - - - - - - - - - - -
#рассказ #рассказыольгирайс #ольгарайс #рассказы #короткиерассказы