Чумной Доктор

(Звук глухого удара деревянной трости о каменную мостовую, шаги, шорох тяжелого, пропитанного воском плаща). «Вы думаете, этот клюв карнавальная шутка? Плод воспалённого разума? Нет, это моя крепость, мой единственный щит против невидимого убийцы, которого мы зовём миазмами гнилым, ядовитым воздухом, что поднимается от тел и уносит города в небытие. Когда Шарль де Лорм придумал этот доспех, мы верили, что спаслись. Полный комплект: сапоги из козьей кожи, штаны, соединенные с рубахой, длинный плащ, перчатки всё из плотной телячьей кожи, покрытой воском и салом. Зачем воск? Чтобы чумной прилипчивый дух соскальзывал с ткани, не успев впитаться в поры. Мы пахнем мясной лавкой, костром и аптекарским огородом одновременно. Внутри этой маски адская жара, стёкла мгновенно запотевают от пота. Каждый вдох дается с трудом, пробиваясь сквозь плотный слой трав, забитых в клюв. Если я почувствую хотя бы намёк на сладковатый, трупный запах улицы значит, фильтр пробит, значит, через три дня я буду лежать в той же канаве, что и мои пациенты. (Короткий, сухой смех, переходящий в кашель). Пациенты... Мы называем их так по привычке, на самом деле, мы не столько врачи, сколько судебные приставы Смерти. Нас нанимает городская коммуна, когда дипломированные, именитые доктора сбегают в свои загородные виллы. Нам платят огромные деньги, но какая от них польза, если их некому завещать? Мой главный инструмент не ланцет, мой главный инструмент вот эта гладкая деревянная трость. Ею я указываю, куда положить несчастного, ею я отталкиваю безумцев, которые в бреду пытаются схватить меня за полы плаща, умоляя о спасении. Ею же я считаю пульс, не прикасаясь к зачумлённой плоти, кожа к коже это мгновенный приговор. Я захожу в дом. Полумрак, воздух можно резать ножом, он густой от испарений и страха. На постели метается человек, я подхожу, тростью приподнимаю его рубаху, вот они. Подмышками и в паху бубоны, опухоли размером с куриное яйцо, багрово-чёрные горячие как угли.
Что говорит наука? Что говорит Гален и Гиппократ? Нужно сбалансировать соки организма! Мы ставим пиявок, мы прикладываем к бубонам сушеных жаб и ящериц, надеясь, что они "вытянут" яд, мы до крови натираем их луком и чесноком. Но самое страшное это вскрытие, когда бубон "созревает", я беру ланцет, нужно сделать глубокий надрез, чтобы выпустить чёрную, зловонную жидкость. Пациент кричит так, что закладывает уши под капюшоном, если он выживет после этого болевого шока у него есть шанс, чаще всего они умирают прямо под моими руками. И тогда я делаю то, ради чего меня на самом деле нанял магистрат, я достаю записную книжку и фиксирую: имя, возраст, дата. Я главный регистратор чумного апокалипсиса. (Пауза. Слышно, как доктор тяжело дышит через фильтр). Знаете, что ломает быстрее всего? Не вид гниющих тел, к этому привыкаешь на третий день. Ломает одиночество. Люди смотрят на меня сквозь окна и крестятся, для них человек в птичьей маске это не спаситель, это вестник погребального костра. Дети разбегаются с криками, едва услышав стук моей трости, собаки воют мне вслед. Я заперт внутри своей кожаной брони, изолирован от человеческого тепла. Я не могу обнять жену, не могу пожать руку другу, мой мир сузился до круглых желтых стёкол маски и бесконечной череды заколоченных крест-накрест дверей, Вчера один парень в бреду сорвал с меня перчатку, на его ногтях была кровь, я обработал руку чистым уксусом до ожогов, я прижег кожу. Сейчас я стою на пороге очередного дома, и мне кажется, что у меня начинает гореть шея. Это самовнушение? Или под челюстью уже набухает мой собственный бубон? У меня нет времени думать об этом, внутри кто-то плачет, я поправляю маску. Проверяю, плотно ли прилегает капюшон, беру трость. (Стук трости о дерево двери). Эй холяева, открывайте, городской чумной доктор пришел»...