Осень двадцать шестого

   Маются  мысли, когда дело, которым  занята, не  просит обдумывания. Срабатывает давно освоенное ремесло. 

   Я шью штору из  белой ткани «вуаль». На ней нет рисунков, вышивок, блесток,  всего того, что   шумит .  Если приделать ее к венку,  то  получится фата для невесты. Если сложить вдвое или втрое, обернется  саваном. Из такой легкой почти невесомой дымки было сшито платье для первого бала Наташи Ростовой.  Взлетающая  ткань  танцевала с воздухом,  с князем Андреем, влюбленным,  потом  - умирающим.
 
   И вот сейчас, обнимая мои ноги, спадая  с колен  на пол,  вуаль  слегка колышется в ритме с дыханием.  Я давно не танцую. И потому  передариваю ее  окну, которое  сентиментально   всматривается в осень. Облетевшие клены, потускневший фонарь, ворона лениво чистит клюв о провода. Обычность. Но  если видеть ее через дым шторы, исчезает, словно прячется живое.

   Раздергиваю ткань.  По  ярко синему осеннему  небу  плывет  облаком  флердоранж для Наташи…  Фаты  больше нет.  Остался саван,  который на время согласился побыть   шторой.
 
   Иду на кухню,  вынимаю  из холодильника ломтик  сыра  Belster,  отрезаю половинку  яблока и ем этот «английский  бутерброд».

   Сколько можно рождаться из окна?  Всякий  раз, как  заново. И опять    коряво, криво,  картаво…