Земное и небесное. Глава 5

Часть вторая

Молчи, прошу, не смей меня будить,
О, в этот век преступный и постыдный
Не жить, не чувствовать — удел завидный…
Отрадно спать, отрадней камнем быть.

Микеланджело Буонарроти

Глава пятая

I
Весна в этом году выдалась слишком поздно. В старом парке до конца марта чернеющими пластами лежал сырой снег. Изгнившая листва всё чаще проступала сквозь ширившиеся колодцы заснеженного полотна. Лишь с начала апреля с пустынной горушки тихо зажурчали ручьи. Зазеленела черёмуха. В небе показались первые скворцы и жаворонки.
Кто-то вбил в парковые клёны деревянные желобки. Однако вёдер под ними так никто и не видел. Долго падали капли кленового сока на землю. Вскоре дворник обломал желобки, и о них быстро забыли. К тому же, в это время в парке принялись устанавливать первые лежаки и шезлонги.

Елизавета после короткой прогулки по парку вошла в коридор, мягко притворив за собой дверь. Тут же нервно щёлкнул замок, и из комнаты, что когда-то была кабинетом отца, показалась растрёпанная Зинаида Ивановна в распахнутом ситцевом халате.
 — Лизавета Андреевна, это ваши девочки свет оставили? По ночам горит.
Елизавета устало вздохнула.
— Девочки мои всегда ложатся рано.
— Уж так ли оно… Вставали ночью в уборную — да и не погасили. То-то и оно.
Елизавета закрыла глаза.
— Зинаида Ивановна, девочки у меня аккуратные, знают цену копейке. Хорошо, я их спрошу.
— А они-то вам всё и скажут… Ну ладно. Я ж просто предупредила, по-соседски — бросила Зинаида Ивановна и захлопнула дверь.
Елизавета пошла дальше; из-за спины до неё донеслись приглушённые возгласы:
— Домовладелица наша никак не уймётся. Привыкла по-старому жить…
На общей кухне в раковине плескалась мутная вода; пахло керосином, со стола редкими ударами капало из-под тазика.
Приглядевшись, она сразу увидела свой половник. Он лежал в эмалированном ведре в холодном борще. На кухне никого не было. Лишь по коридору и кухне бегал соседский мальчишка. Замахнувшись тряпкой, он то ли случайно, то ли нарочно чиркнул по чьей-то сушащейся ночной сорочке, оставив на ней грязную полосу.
— А ну прекрати! — резко сказала она и тотчас же одёрнула себя: «Не кричи на чужих детей». Затем вытащила половник и стала его тщательно мыть. Неловко взяв стоявший рядом чайник, она обожглась. Обведя кухню влажными глазами, она перехватила его за рукоять и окатила испачканный половник. Отмыв его, она села на табурет и перевела дух.
Оглядев кухню, Елизавета бессмысленно тронула занавеску. Палец жгло. Она бессильно опустила голову на руки и вздохнула. В коридоре хлопнули дверью.
Поспешно поднявшись, она сняла со спинки стула кухонное полотенце, быстро протёрла половник и пошла к себе.
В коридоре на миг коснулась ладонью дверного косяка своей комнаты, коротко шепнула: «Держись», — и невольно улыбнулась этой детской привычке разговаривать с домом.
Елизавета вошла в гостиную. Взглянула на спаленку девочек, затем на Егора Александровича — и всё случившееся стало в ней отходить. Только смоченный холодной водой палец больно пульсировал.
С дивана соскочил бело-рыжий кот, названный Тихоном по просьбе отца. Елизавета наклонилась и почесала ему шею.
— Елизавета Андреевна, я к вам ненадолго. — Егор Александрович при её входе поднялся со стула.
— Дела? В редакцию? — Елизавета продолжала поглаживать громко мурлыкающего кота.
— Да. Общее собрание, кажется… Вынужден присутствовать.
Выпустив в коридор замяукавшего Тихона, Елизавета подошла к дивану и стала собирать разбросанные на нём тетради. После той, ноябрьской поездки в колхоз, что-то переменилось между ней и Егором Александровичем, остыло. Неужели он узнал про её связь? Или что-то прочитал на её лице? Но теперь они разговаривали так, словно двери были открыты… Она даже не видела ни одной его новой статьи. А раньше он с такой милой застенчивостью читал ей свои сказки, рассказы, стихи...
А в последний раз, когда он дочитал ей и девочкам сказку об ангорском коте, на его вопрос о том, что она видит в ней, она ответила, уже оставшись с ним наедине, что в этой сказке она ощущает одиночество и уют. Она почувствовала, что он не ответит, что любой его ответ будет лишним, бесцветным… Так оно и случилось.
— Я пришёл узнать, как у ваших девочек обстоят дела. На слу… на работе у меня стало чуть меньше дел. И я подумал… может, возобновить наши занятия? Раз в неделю.
Смахнув с носа очки, Егор Александрович принялся их тщательно вытирать вынутым из кармана платком. Елизавета, наблюдая за ним, насторожилась:
— Девочки всегда вам рады. Как и я. Главное, чтобы это не помешало вашей работе. Да, чему же вы посвятите занятия?
Егор Александрович продолжал с силой протирать линзы очков:
— Сначала я проверю общую успеваемость… В том, что сам знаю. А так… Наверное, литература.
— Вы ещё не придумали?
— Я вот думал сейчас…
Елизавета заметила в буфете небольшой свёрток. Тут же отложив собранные в стопку тетради, она направилась к нему.
— Что это?
— Где? — Егор Александрович растерянно обернулся.
— Вот. Вы оставили. — Елизавета остановилась у буфета.
— А… Это… моё, — Егор Александрович схватил свёрток и тут же его положил на место, — Но я его вам… дарю.
— Дарите?..
— Но с одним условием. Вы откроете его после моего ухода.
Проговорив это, Егор Александрович быстро направился к двери.
— Постойте! — Елизавета стала нервно перебирать пальцами. Она прекрасно знала эту дурную привычку за собой, идущую ещё со времени её учёбы в гимназии. — Вы подумайте хорошо, Егор Александрович. Чтобы потом ни вы, ни я не жалели о случившемся.
— Не жалели?..
— Вы подумайте. Если что, заберите, и подарите мне это потом.
— А так можно?
— Конечно. И мы вас будем ждать на занятиях. Когда?
Отпустив нажатую дверную ручку, Егор Александрович повернулся и сделал шаг к ней.
— Простите. Простите меня… великодушно.
— За что?
— За… мою низ…
— Прекратите. Я ведь даже не знаю, что там.
— Не знаете?
— И не догадываюсь. Вы подумайте. Но вы сделаете мне и моим девочкам большой подарок, если… придёте к нам на урок. Девочки так часто вспоминают ваши уроки.
— Я… я приду. Вечером, в шесть часов. Шестого числа. То есть в день отдыха… Это же суббота?
— Да. Мы вас будем очень ждать.
Схватив двумя руками свёрток и спрятав его под пальто, Егор Александрович вышел из комнаты, по дороге зацепив ногой ножку стула.
Постояв, Елизавета открыла шуфлядку и тронула два последних письма: от Оболеева, в котором он, не написав ей ни единого слова, оставил лишь адрес, и письмо отца, которое она перечитывала несколько раз за день и о котором так и не решилась сказать Егору Александровичу. Раскрыв его, она перечитала знакомые строки:
«Душа моя,
Вчера меня вызывали и сообщили нежданную новость. Срок мой сокращён. Если не произойдёт никаких перемен, вскоре я смогу отсюда уехать. Пока прошу нашим девочкам ничего не говорить: бумаги ещё не получены.
[пять строк вымараны]
Сердечный поклон от меня сударю-коту Тихону.
Храни вас [слово вымарано]»

Со двора раздалось громкое мяуканье. Встрепенувшись, Елизавета подошла к окну и принялась отодвигать шпингалеты.
Распахнув створки, она напустила в комнату свежий воздух. Свесившись с подоконника, она подозвала приютившихся у водостока котов и бросила им остатки обеда. Затем, выпрямившись, долго смотрела на расцветшую аллею, по которой девочки возвращались из школы. Кто-то окликнул её со двора. Поздоровавшись с проходившим мимо дома почтальоном, она ушла вглубь комнаты, оставив створки раскрытыми.

II
Вечер. Запах медовой свечи. В затихшей комнате рассыпаны тени. На столе в белой вазочке в греческом стиле стоят орошенные водой подснежники. Их тайком принёс к двери Геннадий Павлович, пока Елизавета играла с оркестром на репетиции. Однако в это время девочки были дома, и Катюша этим же вечером рассказала маме о незваном госте. Благо, они с Олей сразу узнали долговязого Геннадия Павловича, неизменно носившего серую фетровую шляпу, и Елизавета договорилась с девочками никому не говорить об увиденном.
За обедом насчитав в букете чётное число цветов, она после работы зашла в парк и сорвала среди белого ковра цветов одинокий подснежник. Закончив постный ужин, она поставила его в вазочку и смочила лепестки водой. Затем достала из шкафа запрятанную за ворохом полотенец кипу бумаг, массивную бронзовую шкатулку, свечу, и села за стол.
Это был тот редкий вечер, когда она осталась одна. Девочки после школы пошли вместе с друзьями в зоопарк — Катюша с Мишей, а Оля с Ваней. А к ужину девочек и Ваню пригласила к себе в гости семья Миши, у которой Елизавета уже была этой зимой вместе с Катюшей. Жили они в покосившемся промёрзшем бараке на окраине Москвы, определённом для рабочих семей, и с первой встречи приятно удивили Елизавету искренним радушием и гостеприимством. Не раздеваясь, они с Катюшей сели за стол и проговорили с хозяевами до позднего вечера. Вопреки её возражениям, Сергей Иванович, отец Миши, провёл их едва ли не до самого дома…
Сидя в кругу рассеянного света, Елизавета перебирала старые бумаги, откладывая среди них те, которые имели отношение к отцу. Вот выпускной табель Императорского училища правоведения, а вот справка о закупке медикаментов во время борьбы с холерой в Тамбовской губернии в 1871 году. Как ещё всё осталось?.. Ведь столько было сожжено и распродано во время революции и военного коммунизма…