Глава 13. Надежда

Глава 13. Надежда

     Канонада на время стихла, и в палатке повисла густая, ватная тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием спящих и редким скрипом колёс санитарных повозок за пологом. Надежда опустилась на перевёрнутый деревянный ящик, откинула голову назад и закрыла глаза. Ей требовалось всего несколько минут, чтобы собрать силы, но душа Любови Ивановны, дремавшая в этом измученном теле, жадно ловила каждое воспоминание, каждое ощущение прошлой, мирной жизни Нади.

     ...До шести лет её мир был соткан из кружев, французских слов и запаха засахаренных каштанов. В просторных комнатах отцовского дома на Английской набережной всегда пахло розовой водой и дорогим табаком. Мадемуазель Жюли, пухлая и добрая гувернантка, учила её делать реверансы и читать басни Лафонтена. А какие праздники устраивал отец! Дом озарялся тысячами свечей, в зеркалах отражались пышные бальные платья, а маленькая Надя, кружась в лёгком платьице, звонко смеялась, чувствуя себя принцессой из сказки.

     Но в шесть лет беззаботная сказка закончилась. Тяжёлые двери Смольного института благородных девиц захлопнулись за ней. Привилегированный, закрытый мир для дочерей потомственных дворян принял её в свои строгие объятия. Здесь царила дисциплина. Младшие носили кофейные, а старшие тёмно-синие платья, и этот цвет, казалось, навсегда впитался в её душу.

     Учение давалось Надежде поразительно легко. Она с увлечением штудировала историю, литературу, училась играть на арфе и говорить без акцента по-французски и по-немецки. Протекли положенные двенадцать лет. Когда пришло время выпускать старший класс, Надя, к радости многих наставниц, подала прошение о поступлении в двухгодичный педагогический класс.

     Отец, статный и властный тайный советник, вызвал её в кабинет.

     – Двенадцати лет в Смольном вполне довольно для девушки, Наденька, – строго говорил он, постукивая золочёным концом трости по паркету. – Ты будешь светской дамой, а не школьной наставницей. Я не позволю, чтобы дочь высокопоставленного чиновника мыкалась по углам казённых пансионов.

     Но Надежда тогда впервые в жизни проявила твёрдость. Она смотрела отцу прямо в глаза, и он, вздохнув, в конце концов смирился. Он любил свою дочь и не мог отказать ей в этой, пусть и странной на его взгляд, прихоти.

     Она закончила педагогический класс с отличием. Но работать учительницей ей, разумеется, никто не позволил. Отец был категоричен: это несовместимо с их положением в свете. Вместо этого их гостиная превратилась в выставочный зал. Успешные женихи сватались один за другим. Гусары с золотыми эполетами, молодые чиновники с перспективными чинами, богатые помещики. Отец, потирая руки, просто выбирал для дочери удачную и выгодную партию, рассматривая её будущее как блестящую сделку.

     Надежда смотрела на этих женихов, на их накрахмаленные воротники и самодовольные лица, и чувствовала, как внутри неё разрастается пустота. Она была умна, образованна, полна сил  и должна была стать просто украшением чьего-то кабинета, дорогой фарфоровой куклой.

     А потом в Петербург пришли газеты с чёрными траурными рамками. Началась Крымская война.

     Слова «Севастополь», «альма», «Инкерман» звучали теперь на каждом балу. Женихи начали один за другим уезжать на фронт. А те, кто оставался, вызывали у Нади лишь тихое презрение.

     Именно тогда, вместо того чтобы примерять подвенечное платье, Надежда тайком начала посещать курсы сестёр милосердия. Она училась накладывать жгуты, промывать раны, готовить корпию. Её нежные пальцы, привыкшие к струнам арфы, теперь при перевязках не дрожали.

     А затем наступила та ночь, которая разделила её жизнь на «до» и «после».

     Отец уехал в Москву по делам, оставив её под присмотром старой тетки. Надежда не стала писать прощальных писем, слова были бы лишними. Она открыла свой сундучок и достала шкатулку со сбережениями, которые копила годами, получая их в подарок от крёстных на дни рождения и именины. Этих денег должно было хватить на приданое.

     Вместо этого, под покровом тёмной петербургской ночи, она наняла извозчика и поехала на Сенную. Там она купила крепкую, крытую холстом повозку, а в аптекарском магазине на Невском скупила всё, что удалось найти: бинты, хлороформ, йод, хирургические инструменты и перевязочный материал.

     Когда повозка, нагруженная медикаментами, тронулась в путь, Надежда выглянула в окно. Петербург таял в утреннем тумане. Она, наняв проводников, поехала на юг ближе к боевым действиям в Крым. Она оставляла позади отцовский дом, Смольный, балы и выгодные партии. Она ехала навстречу смерти, но впервые в жизни чувствовала себя по-настоящему живой.

***

     – Надежда!

     Голос доктора Дмитрия вырвал Надежду из воспоминаний. Она моргнула, и перед ней снова предстал окровавленный брезент палатки. Фарфоровые куклы и балы растаяли, уступив место реальности.

     – Да, доктор! – она вскочила на ноги, мгновенно забыв про усталость.

     – Принесите еще эфира и чистые простыни. У нас тяжёлый случай, нужно ампутировать, пока гангрена не пошла... – Дмитрий посмотрел на неё, и в его усталых глазах мелькнула тень вопроса. Он часто замечал, как она вдруг замирает, словно слушая музыку, которую не слышит никто, кроме неё. – Вы в порядке, Надя?

     – В порядке, Дмитрий Иванович, – твёрдо ответила она, беря со стола инструменты. – Я с вами.

     И, отбросив последние призраки петербургской жизни, она шагнула к операционному столу, туда, где снова требовалось её сердце и её руки.