Эхо Никеи как одно слово определило всё

 
Представьте: вы просыпаетесь в мире, где нет ответа на вопрос «кто такой Христос?». Нет, не в том смысле, что вам лично не объяснили. В том смысле, что сама Церковь, которой всего три века от роду, ещё не сформулировала этот ответ.
Есть Евангелия, есть апостольские послания, есть устная традиция.
Но нет единой, отчеканенной формулы, которая бы отделила ортодоксию от ереси. И этот вакуум не просто смущает умы — он начинает разрывать империю на части.
Мы находимся в Римской империи начала IV века.
Только что отгремели последние великие гонения на христиан. Император Галерий, один из ярых преследователей, перед смертью в 311 году издал эдикт о веротерпимости, признав своё поражение. А в 313 году два оставшихся соправителя, западный август Константин и восточный август Лициний, встретились в Медиолане и договорились:

 христианство отныне религия дозволенная. Имущество, отобранное у общин, подлежит возврату. Больше никаких казней за отказ принести жертву гению императора.
Этот документ, известный нам как Миланский эдикт, не сделал христианство государственной религией — до этого ещё несколько десятилетий. Но он изменил правила игры. Епископы вышли из катакомб. Началось строительство храмов. Христианская идентичность перестала быть уделом подпольных кружков и маргиналов. Однако возникла новая проблема: свобода обнажила внутренние разломы.
Пока христиане прятались от солдат, им было не до богословских тонкостей. Теперь же, когда давление извне ослабло, на поверхность вышли вопросы, которые раньше обсуждались лишь в узких кругах александрийских интеллектуалов. И главный из них — кем, собственно, был Иисус из Назарета. Просто великим пророком? Совершенным творением Бога, но всё же творением? Или кем-то принципиально иным — тем, кто существовал всегда и имеет ту же природу, что и Творец?

Ответ, данный в Никее, определит облик христианства на ближайшие полтора тысячелетия — до тех пор, пока Реформация вновь не поставит некоторые из этих вопросов. Но как мы вообще оказались в этом малоазийском городке жарким летом 325 года?
История начинается не в Никее и не в Риме, а в Александрии.
Этот город — плавильный котёл идей. Здесь за семь веков до описываемых событий был выполнен греческий перевод Ветхого Завета (Септуагинта). Здесь жил и учил великий христианский мыслитель Ориген, попытавшийся примирить античную философию с Писанием. Здесь же, в портовых кварталах, бок о бок существовали десятки религиозных течений — от гностиков до манихеев. Александрийская церковь по статусу уступала только Римской и была главным интеллектуальным центром восточного христианства.
К 310-м годам епископскую кафедру Александрии занимает Александр, пожилой священнослужитель. При нём служит пресвитер, то есть священник, по имени Арий. Арий — выходец из Ливии, получивший образование в Антиохии, человек аскетического образа жизни, высокий, худой, с репутацией превосходного проповедника. У него много последователей среди простого люда и, что особенно ценно, среди монашествующих.
Между 315 и 320 годами проповедь Ария принимает скандальный оборот. Он начинает публично учить: было время, когда Сына Божия не было. Бог-Отец, будучи абсолютно единственным и нерождённым, в определённый момент сотворил Логос (Слово) — то есть Христа — из ничего, как орудие для создания мира.
 Сын, таким образом, не вечен, не обладает божественной природой в полном смысле, а является совершеннейшим из творений, своего рода промежуточным звеном между Богом и миром. Он «подобен» Отцу, но не «единосущен» Ему.
Эта проповедь имеет эффект разорвавшейся бомбы.
 Для александрийских христиан, привыкших молиться Христу как Богу, слова Ария звучат кощунственно.
Епископ Александр пытается увещевать священника в частном порядке — безуспешно.
В 320 или 321 году он собирает поместный собор, на котором около ста египетских епископов осуждают учение Ария и отлучают его от церкви.
Проблема в том, что Арий не сдаётся. Он покидает Александрию и находит себе могущественных покровителей. Его поддерживает Евсевий Никомидийский, влиятельный епископ из Вифинии, региона на северо-западе Малой Азии.
Никомидия в то время — фактическая восточная столица империи, резиденция императора Лициния, а позже и Константина. Через Евсевия идеи Ария распространяются по всему восточному Средиземноморью. В церквях начинаются споры, переходящие в уличные стычки. Арианский -  раскол грозит перерасти в гражданский конфликт.
И вот в эту ситуацию вмешивается человек, которого христиане запомнят под титулом «Великий» и «равноапостольный». Римский император Константин I только что одержал окончательную победу над Лицинием, своим последним соперником, и стал единоличным правителем всей Римской империи. Шёл 324 год.
Константин, в отличие от многих своих предшественников, воспринимает христианство не как угрозу, а как потенциальный инструмент консолидации общества. Он сам ещё не крещён (крещение примет лишь на смертном одре, что было распространённой практикой в ту эпоху), но уже публично покровительствует церкви. Раскол, который сеет Арий, подрывает саму идею империи как единого организма. Административный ум императора требует решения.
Сначала Константин пробует дипломатию. Он направляет в Александрию своего духовного советника — Осия Кордубского, епископа из далёкой Испании. Осий — фигура уникальная. Ему за шестьдесят, он пережил гонения императора Диоклетиана, и он представляет западную, латиноязычную традицию христианства, которая на многие вещи смотрит иначе, чем восточная, грекоязычная. Константин доверяет ему безоговорочно.
Осий прибывает в Египет, выслушивает обе стороны, пытается примирить спорщиков. Миссия проваливается. Становится ясно: локальными методами проблему не решить. Нужен собор. Но не просто собор, а такой, какого ещё не знала история — вселенский, с участием епископов со всех концов империи и даже из-за её пределов.
В конце 324 — начале 325 года император рассылает приглашения. Он обещает оплатить проезд, проживание и питание. Для епископов, многие из которых ещё помнят пытки и каторгу времён Диоклетиана, это ошеломляющий разворот. Ещё вчера их тащили на арену, а сегодня императорская почта предоставляет им экипажи и корабли, чтобы они могли собраться и обсудить богословские вопросы.
Точное число участников собора неизвестно. Источники называют цифры около 250 (церковный историк Евсевий Кесарийский, который лично там присутствовал), около 270 (епископ Евстафий Антиохийский) и более 300 (сам император Константин). Позднейшая церковная традиция закрепила символическое число 318, отсылающее к числу вооружённых слуг патриарха Авраама из книги Бытия.
С запада империи приехало всего несколько человек. Епископ Сильвестр, занимавший Римскую кафедру, был уже стар и болен, поэтому прислал двух легатов-пресвитеров. Из Испании прибыл уже упомянутый Осий. По одному епископу приехало из Галлии (территория современной Франции), из Африки, из Калабрии (юг Италии). Подавляющее большинство делегатов представляло восточные провинции: Египет, Сирию, Палестину, Малую Азию, Балканы.
Среди собравшихся можно было увидеть людей, на чьих телах ещё не зажили шрамы от раскалённого железа и дыбы. Некоторые епископы носили повязки на выбитых глазах, у других были перебиты суставы. Эти люди прошли через гонения Диоклетиана и Галерия, они отказывались выдавать священные книги и приносить жертвы языческим богам, и многие заплатили за это калеками. Теперь они сидели в одном зале и готовились решать судьбу вероучения.
Будущий епископ Александрийский Афанасий, тогда ещё просто диакон лет двадцати пяти — двадцати семи, личный секретарь Александра. Именно он через несколько десятилетий станет главным защитником никейских решений и войдёт в историю как Афанасий Великий. Пока же он стоит в тени своего епископа, жадно слушает прения и делает заметки.
Сам Арий тоже здесь, в окружении нескольких сторонников, включая двух ливийских епископов — Феону Мармарикского и Секунда Птолемаидского. Ему дадут слово, его выслушают. Но атмосфера в зале такова, что многие отводят от него глаза.
Дату открытия собора источники указывают по-разному. Согласно одним свидетельствам, епископы начали собираться в Никее к 20 мая 325 года, и с этого дня пошли предварительные обсуждения арианского вопроса. Император прибыл почти на месяц позже, 14 июня, и именно тогда состоялось официальное открытие заседаний.
Никея (сегодня — турецкий город Изник) была выбрана не случайно. Она находилась в Вифинии, недалеко от Никомидии, восточной резиденции Константина. Местный климат позволял провести собор в летние месяцы без риска для здоровья пожилых делегатов.
 Город располагался на берегу озера, имел развитую инфраструктуру, а главное — был удобен для прибытия участников и по суше, и по морю.
Императорский дворец в Никее предоставил для заседаний своё центральное помещение. Утром 14 июня 325 года епископы заполнили зал. Они расселись вдоль стен на скамьях и креслах, расставленных в несколько рядов. Стояла тишина. Затем двери распахнулись, и вошёл Константин.
Император был облачён в пурпурную мантию, расшитую золотом и драгоценными камнями. При его появлении все встали. Он прошёл к небольшому трону, поставленному не во главе зала, а сбоку, и сел лишь после того, как епископы знаком показали ему, что это дозволено. Этот жест — светский правитель, спрашивающий разрешения у духовных лиц — произвёл на присутствующих глубокое впечатление. Многие из них ещё помнили императоров, которые требовали себе божественных почестей.
Константин произнёс короткую речь на латыни, которую тут же перевели на греческий. Он говорил не как богослов, а как политик, обеспокоенный гражданским миром. Его главный посыл сводился к следующему: внутренние распри хуже любой внешней войны, и долг епископов — восстановить единство. Затем он передал слово председательствующему. Им, по всей видимости, был Осий Кордубский, возможно, совместно с Александром Александрийским.
Спор свёлся к одному термину — «homoousios», по-русски «единосущный». Его предложил внести в текст Символа веры либо Осий Кордубский, либо Александр Александрийский при участии Афанасия.
Что значит это слово? Оно означает, что Сын имеет ту же самую божественную сущность (по-гречески «ousia»), что и Отец. Не подобную, не похожую — а именно ту же самую. Как свет от свечи имеет ту же природу, что и свет от другой свечи того же воска — и тот и другой есть свет. Это прямая антитеза учению Ария. Арий охотно называл Христа «подобным» Отцу — для этого в греческом языке было слово «homoiousios», то есть «подобосущный», отличающееся от «homoousios» всего одной буквой, йотой. Но Арий категорически отвергал единосущие, потому что оно ставило Сына на один онтологический уровень с Отцом, делало его не творением, а Творцом.
Парадокс ситуации заключался в том, что термин «homoousios» отсутствовал в Писании. Ни в Ветхом, ни в Новом Завете нет слова «единосущный». Это философское понятие, заимствованное из греческой метафизики. Для многих восточных епископов, воспитанных на текстах Оригена, звучало оно подозрительно.
Более того, за полвека до Никейского собора, в 268 году, Антиохийский собор осудил Павла Самосатского — епископа, который учил, что Отец и Сын суть одно лицо, а различия между ними чисто модальные, то есть это просто разные способы проявления единого Бога. И Павел Самосатский использовал слово «homoousios» для обоснования своей позиции. Таким образом, для многих участников Никейского собора это слово было скомпрометировано ересью модализма — учением, стирающим различия между лицами Троицы.
Именно поэтому Евсевий Кесарийский и его сторонники колебались. Они были готовы принять почти все формулировки, кроме «единосущия». Но император Константин, не будучи богословом, проявил политическую интуицию: нужно слово, которое не сможет принять Арий. «Подобосущный» Арий готов подписать хоть сегодня. Значит, нужно «единосущный», и никак иначе.
Вокруг собора за столетия наросло множество преданий. Одно из самых известных связано с Николаем Мирликийским, епископом из малоазийского города Миры, которого позже назовут Чудотворцем. Согласно житийной традиции, слушая богохульные, с его точки зрения, речи Ария, Николай не выдержал и ударил еретика по лицу. За это буйство его якобы лишили епископского сана и заключили под стражу, но затем восстановили после того, как нескольким отцам собора во сне явились Христос и Богородица, возвращающие Николаю знаки епископского достоинства.
Другое предание повествует о Спиридоне Тримифунтском, епископе с Кипра, простом пастухе, который, не владея философской аргументацией, взял в руки кирпич, и тот чудесным образом распался на три составляющих — огонь, воду и глину, — но при этом остался единым предметом. Так Спиридон, говорит легенда, наглядно продемонстрировал троичность при единстве.
Насколько историчны эти эпизоды? Участие Николая и Спиридона в соборе зафиксировано в агиографических источниках, то есть в житиях святых, а не в соборных протоколах. Историческая наука относится к этим сообщениям с осторожностью. Но сами легенды свидетельствуют о том, какое значение придавалось Никейскому собору в последующей традиции.
Реальность была прозаичнее и сложнее. Когда текст Символа веры был окончательно согласован, его подписали почти все присутствующие — по некоторым подсчётам, около 300 епископов. Отказались только двое — уже упомянутые Феона Мармарикский и Секунд Птолемаидский. Они были отправлены в ссылку вместе с Арием. Позднее к осуждённым присоединился Евсевий Никомидийский, который сначала подписал символ, но затем отказался признать отлучение Ария, и его тоже сослали.
Ключевая формулировка, вошедшая в Символ веры, звучала так: «Веруем… во единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единородного, рожденного от Отца, то есть из сущности Отца, Бога от Бога, Света от Света, Бога истинного от Бога истинного, рожденного, несотворенного, единосущного Отцу, Которым всё приведено в бытие».
Текст завершался анафематизмами — прямым осуждением тех, кто говорит, что «было время, когда Сына не было», или что «Он сотворён из ничего», или что «Он иной сущности, чем Отец». Это были прямые цитаты из проповедей Ария, поставленные под официальный запрет.
Хотя арианский вопрос был главным, Никейский собор рассмотрел и другие насущные темы.
-  Первое — Пасха. В разных поместных церквях Востока и Запада этот праздник отмечали в разное время. Одни ориентировались на иудейский календарь и праздновали Песах 14 нисана независимо от дня недели. Другие настаивали, что Воскресение должно отмечаться строго в воскресный день. Собор принял единое правило: христианская Пасха празднуется в первое воскресенье после первого полнолуния, следующего за весенним равноденствием. Это решение положило начало александрийской пасхалии — системе расчёта даты Пасхи, которой с некоторыми уточнениями православный мир пользуется до сих пор.
-  Второе — так называемый мелетианский раскол. Мелетий, епископ Ликопольский в Египте, во время гонений присвоил себе право рукополагать священников в чужих епархиях, создав параллельную церковную иерархию. Собор попытался урегулировать этот конфликт, предписав Мелетию сохранить титул епископа, но без права совершать рукоположения.
Кроме того, было принято 20 канонов — правил церковной дисциплины.
Они касались широкого круга вопросов: от запрета самокастрации при поставлении в клир до порядка приёма в церковь тех, кто отпал от неё во время гонений.
Канон 6-й закрепил первенство трёх главных кафедр — Римской, Александрийской и Антиохийской.
Канон 20-й запрещал коленопреклонения в воскресные дни и в период от Пасхи до Пятидесятницы — в знак того, что Воскресение Христово есть не время покаянного плача, а время радости.
25 августа 325 года собор был объявлен закрытым. Император Константин устроил торжественный банкет по случаю двадцатилетия своего правления и лично прощался с каждым епископом, призывая их хранить мир и единомыслие.
Однако на практике всё оказалось не столь радужно. Решения Никейского собора не прекратили споры, а лишь перевели их в другую плоскость. Уже через несколько лет началась так называемая антиникейская реакция. Многие восточные епископы, подписавшие Символ веры под давлением императора, теперь жалели об этом. Евсевий Никомидийский, вернувшись из ссылки, постепенно восстановил своё влияние при дворе. Арий был возвращён из ссылки и даже представлен Константину, который так до конца и не понял богословской глубины спора.
Наступили десятилетия, которые историки назовут «арианской смутой». Соборы следовали за соборами. Символы веры множились и противоречили друг другу. Осий Кордубский, доживший почти до ста лет, под конец жизни был вынужден подписать компромиссную формулу, а потом отозвал свою подпись. Афанасий Александрийский пять раз отправлялся в ссылку и пять раз возвращался.
И всё же Никейский символ веры выстоял.
 На Первом Константинопольском соборе 381 года, через пятьдесят шесть лет после Никеи, он был подтверждён и дополнен учением о Святом Духе.
В этом расширенном виде, известном как Никео-Цареградский Символ веры, он по сей день звучит на литургиях в православных, католических и многих протестантских храмах. Слово «единосущный» из антифилософского неологизма превратилось в краеугольный камень христианского богословия.
Можно ли сказать, что Никейский собор решил вопрос окончательно? Нет. Он задал рамку, внутри которой последующие поколения мыслителей — каппадокийские отцы, Августин, схоласты, реформаторы — будут искать ответы. Он провёл черту, за которой начиналось то, что уже не могло считаться христианством. И сделано это было не в тиши академических кабинетов, а в жарком июне 325 года, на перекрёстке двух эпох, когда империя, ещё недавно казнившая христиан, сама стала ареной для их первого вселенского спора.