Восток. 2. Лена

В этот день эксперимент шел очень удачно. Мы успели провести предварительную криоконсервацию нескольких образцов, - эталоны для сравнения с палеоматериалом в Якутске. Работа требовала сосредоточенности — малейшая неточность в концентрации криопротектора или скорости охлаждения, и серия безнадежно испорчена. Но сегодня все ладилось, и к двум часам мы закончили, упаковали образцы в девар с жидким азотом и отнесли в криохранилище.
Я вымыл руки, поправил ту самую свежую рубашку, уже немного пахнущую спиртом и пластиком, и почти бегом отправился к зданию физфака. Мозг, освободившийся от строгого протокола эксперимента, лихорадочно перебирал темы для разговора. Нужно было создать нечто между «популярной лекцией по генетике» и обычной человеческой беседой.

Лена ждала у входа, опершись на гранитный парапет. Она была в джинсах и легком свитере, на плече висел рюкзак с учебниками. Увидев меня, улыбнулась. Эта улыбка была иной, не такой открытой, как вчера, а более сдержанной, будто оценивающей.

- Живой! Боялась, что эксперимент поглотит тебя, и ты вспомнишь о нашей встрече лишь через неделю, разморозившись по какому-нибудь особому протоколу.

- Ревитализация прошла успешно, — парировал я, радуясь, что общение приняло характер вчерашней легкости. — Готов к генетическому ликбезу. Но, может, сначала куда-нибудь двинем? Солнце же.

Мы пошли в сторону ботанического сада МГУ. Весенний воздух был сладким от цветущих яблонь и сирени — резкий контраст со стерильной атмосферой лаборатории. Я начал с главного, стараясь говорить просто, но без упрощений.

- Ты вчера интересовалась, какую часть занимает генетика в моей работе. Если криобиология — это «как» сохранить, то генетика — это «что» мы хотим сохранить и понять. Современная генетика — это уже не менделевский горох. Это чтение и запись информации. Представь, что каждый живой организм — это огромная, очень древняя и постоянно редактируемая библиотека. Криобиология дает нам возможность «законсервировать» эту библиотеку, не дав страницам рассыпаться. Чтобы потом эти страницы прочесть.

- С помощью математики? — спросила Лена, поднимая бровь.
- С помощью секвенирования. Определения последовательности нуклеотидов в ДНК.

Лена тронула меня за руку и сказала: «Поясни это подробнее». Ее прикосновение вдохновило меня. Теплое чувство возникло внутри и разлилось по всему телу. Захотелось вместо лекции по генетике обнять ее и заглянуть в ее темные глаза. Но вместо этого я продолжил: «Приведу простую аналогию. Вообрази, что у тебя есть книга, которая представляет собой весь геном - полный набор ДНК. В книге главы и страницы — это хромосомы. Слова — это гены - участки ДНК, несущие специфическую информацию. Например, о цвете глаз или предрасположенности к чему-либо. Буквы — это и есть те самые «буквы» ДНК: A, T, G, C (аденин, тимин, гуанин, цитозин). Вся информация в ДНК закодирована последовательностью этих четырёх «букв». Если просто посмотреть на книгу, то увидите лишь ее текст. Однако, чтобы понять его смысл, нужно прочитать последовательность букв, из которых сложены слова. Так вот, сегментирование — это и есть такое чтение, когда определяется точная последовательность «букв» A, T, G, C в выбранном участке ДНК или во всём геноме».

Лена опять тронула меня за руку: «А зачем это нужно?».

- Приведу несколько основных причин. Во-первых, поиск «опечаток» - мутаций. Сравнивая прочитанную последовательность ДНК здорового и больного человека, можно найти отличия в «букве». Эта «опечатка» может быть причиной наследственного заболевания. Зная особенности генома пациента, врач может подобрать лекарство, которое подействует именно на него, и избежать тяжёлых побочных эффектов.
- Помимо этого, сравнивая последовательности ДНК разных видов, можно понять, кто кому родственник в древе жизни. Например, человек и шимпанзе. Кроме того, у каждого человека последовательность ДНК уникальна. Это как штрих-код, позволяющий идентифицировать личность. И, наконец, можно прочитать геном бактерии или вируса. Это помогает понять, как патоген работает, как мутирует и создать против него вакцину или лекарство.

Я остановился: «Тебе все понятно?». При этом тронул ее руку. Судя по всему, моя интерпретация генетики ее увлекла.

- Поясни, как это делают?
- А вот дальше начинается биоинформатика. Современные технологии работают не с целой «книгой», а сразу с миллионами её маленьких копий, разорванных на короткие «абзацы». ДНК измельчают на множество мелких перекрывающихся фрагментов. И каждый фрагмент «прочитывается» параллельно, определяются его «буквы». Процесс автоматизирован и происходит в специальных приборах — секвенаторах. Затем компьютерная программа, зная, как эти фрагменты перекрываются, собирает из них полную последовательность исходной длинной молекулы ДНК. Наподобие как собирают пазл из кусочков.

- В итоге, секвенирование — это технология, которая позволяет «расшифровать» генетический код любого организма, получив точный порядок элементов (A, T, G, C) в его ДНК. Это фундамент современной биологии и медицины, превративший ДНК из загадочной молекулы в читаемую информацию, открывающую тайны здоровья, болезней и самой жизни.

- Кстати, первое полное прочтение человеческого генома заняло около 13 лет и стоило очень дорого. Сегодня это можно сделать за день-два, а стоимость сравнялась со стоимостью стандартного медицинского анализа.

- В результате мы имеем дело с гигабайтами сырых данных. Ищем в них закономерности, мутации, сравниваем геном мамонта и современного слона. Это, кстати, не так уж далеко от твоей задачи в Дубне — переносить данные с детекторов, не всегда понимая картину целиком. Мы тоже часто видим просто столбцы чисел и графики. Смысл приходит позже, после анализа и интерпретации.

Лена задумалась: «То есть, и в моей рутинной работе есть смысл? Что эти столбики чисел потом сложат в красивую физическую теорию?».

- Без твоих столбиков не будет теории, — сказал я уверенно. — Это как без успешной криоконсервации не будет жизнеспособного материала для извлечения ДНК. Это фундамент. Не всегда зрелищный, но абсолютно необходимый.

Мы нашли скамейку в укромном уголке сада, залитом солнцем. Разговор постепенно сместился на более личное. Лена рассказывала о Дубне, о своем разочаровании в некоторых аспектах большой науки, где много рутины и мало прорывов. Я говорил о Якутске, о почти мистическом чувстве, когда держишь в руках образец ткани, которому десятки тысяч лет.

- Знаешь, что меня удивляет? — сказал я, глядя на просыпающиеся почки на кусте перед нами. — Мы пытаемся воскресить прошлое, буквально вернуть к жизни вымершие виды. А физики-теоретики, пытаются предсказать будущее Вселенной, описать ее законы от рождения до… чего? Тепловой смерти? Или чего-то другого? И тут, и там — работа с временными масштабами, невообразимыми для человеческого сознания.

И тут, и там есть место чуду, — тихо сказала Лена. — Только мы его называем по-разному. Ты — ревитализацией или синтезом. Я — решением уравнения или экспериментальным подтверждением.

Она посмотрела на меня, в ее темных глазах отражалось майское небо. «Мне кажется, что мы с тобой только что нашли точку пересечения наших наук? Некоторую общую систему координат».

-Кажется, что да, — ответил я, чувствуя, как опять нечто теплое сжимается у меня в груди. Это не было похоже на простую симпатию. Это было похоже на узнавание. Узнавание кого-то, кто говорит с тобой на одном языке, даже если словари разные. — Но это требует дополнительных исследований.

Она рассмеялась. «Эксперимент продолжается? Удивительно, но я не против».

Услышав это, я еле сдержался, чтобы не обнять и не прижать ее. Но сдержался: «Естественно. Контрольная группа — это мы вчера, до начала диалога. А сейчас… сейчас идет сбор данных». Выдержал текст в духе научного семинара, который приняла наша встреча. Однако, все-таки с выражением переживаемых чувств. 


До ее дома мы дошли медленно, растягивая последние минуты встречи. Вечер был тихим и теплым. У подъезда она повернулась ко мне.
- Значит, ты десятого июня улетаешь? А я в июле — в Дубну. Получается… .
Она не договорила. Мы оба поняли это «получается». Получался месяц. Месяц до моего отъезда, чтобы продолжить этот неожиданно начавшийся эксперимент, который, теперь я был в этом абсолютно уверен, нравился нам обоим. Месяц встреч в перерывах между сдачей ей сессии и моей подготовкой к экспедиции. Месяц прогулок по набережным, разговоров о квантовой запутанности и горизонтальном переносе генов. И вольных или невольных прикосновений. Месяц, в течение которого ее формулы будут для меня не инопланетными письменами, а сложной, красивой музыкой, а мои рассказы о ДНК перестанут быть для нее просто «заморозкой лягушек».

Мы не говорили о своих чувствах. Но когда наши руки соединялись или, когда мы молча смотрели на Москву-реку, чувствовалась тихая, но нарастающая душевная синхронность. Это вызывало у меня ассоциации с процессом кристаллизации в криобиологии: медленный, упорядочивающий, где каждая молекула занимает свое место, образуя новую, прочную структуру.

В последний день перед моим отъездом мы стояли на смотровой площадке неподалеку от Университета, глядя на закат над Воробьевыми горами. Я дал ей на время свою зачитанную книгу — «Двойная спираль» Джеймса Уотсона. Она мне тоненький томик — «Семь кратких уроков физики» Карло Ровелли.

«Чтобы не скучал там, среди мамонтов, — сказала она. — Там все просто и о самом главном».

«А у Уотсона непросто и не всегда прилично, — предупредил я. — Но честно».
Мы помолчали.

- Знаешь, Никита, — Лена тронула меня. — Мне кажется, у нас новый тип взаимоотношений: мы еще не полностью взаимосвязанные частицы, но уже не независимые системы. Со своей собственной, пока не описанной термодинамикой.
Она была физиком и даже личные взаимоотношения излагала на языке физики.
Я улыбнулся. Это был наш общий язык - на стыке личного и научного. «Согласен. Область перекрытия волновых функций, скажем так. Пока не коллапсировала в определенное состояние». «И коллапсировать рано, — быстро сказала она. — Слишком мало данных. Нужны наблюдения в иных условиях: после Якутии и Дубны».

Посмотрев друг на друга, поняли, что сказали главное. Да, все это — после. И это было не прощание, а прелюдия к мелодии будущего. Оба понимали, осталась лишь тонкая грань, которую оба хотели перейти, но каждый боялся сделать первый шаг. После ее исчезновения должно было открыться наше будущее. Никто не знал, каким оно будет. Оно могло поглотить нас еще до нашего расставания, и тогда разлука превратилась бы в обоюдные страдания. А этого не хотел никто. Чтобы оставшееся до встречи время другой страдал от невозможности обладания тем, что уже сложилось.
Самолет в Якутск вылетал рано утром. Когда я, уже в самолете, открыл подаренную Леной книжку, на первой странице увидел надпись: «Никите — для калибровки инструментов. До скорого. Л. P.S. Мамонтов оживляй осторожнее. Физика учит, что возмущение любой системы вносит в нее необратимые изменения».

Я закрыл книгу и посмотрел в иллюминатор на уходящую вдаль взлетную полосу. Внутри крио-контейнера у моих ног, в жидком азоте при -196°C спали клеточные культуры и образцы тканей, ждущие своего часа. А во мне, при +36.6, пробуждалось сложное и очень живое чувство, которое пока не имело названия, но настойчиво требовало своего места в моей душе. Оно было реальным, как законы термодинамики, и хрупким, как нить ДНК, которую предстояло прочесть.