Рядовка

Лето клонилось к закату. Ночи стали прохладными, по низинам у реки растекались густые туманы. То тут, то там на деревьях мелькал желтый лист. «Пришел Петрок — упал листок, пришел Илья — принес гнилья», — приговаривала бабушка Пелагея.
На выходные нашей семье выпадало пасти коров. «Отстоять рядовку» — так это называлось в деревне, где не было своего постоянного пастуха, и жители пасли коров по очереди. Для сельской ребятни, а особенно для городских детей, приезжавших на каникулы, это было огромным событием, настоящим приключением. Пожалуй, впервые взрослые доверяли нам такое серьезное и ответственное дело.
От возбуждения я не смог сомкнуть глаз всю ночь — боялся проспать ранний подъем. Утром я  быстро натянул линялую, пропахшую папиросами дедовскую штормовку, огромные, на пару размеров больше, резиновые сапоги и старую кепку. Наскоро поел яичницы, запил её молоком с черным хлебом и черничным вареньем и уже собирался бежать на поле, где меня поджидали деревенские друзья — Толик и Руслан. Но бабушка мягко остановила мой порыв. Она протянула мне холщовую сумку с продуктами — луком, салом и стеклянной бутылкой молока, заткнутой резиновой пробкой, — а еще дедовскую пугу.
— На, какой же пастух без пуги!
Я с трепетом рассмотрел её: легкое короткое древко и узкий кожаный хлыст, почерневший от времени и завязанный на конце в узел. Дед работал конюхом, и после его смерти пуга долго висела на стене в углу.
Наша рыжая коровка Зорька уже вышла из хлева и ждала, когда бабушка полакомит её краюшкой хлеба с солью. Всего Бобровское стадо состояло из двадцати коров разных мастей. По утренней зорьке, после дойки  хозяйки  выгоняли их на окраину деревни. Животные, важно покачивая упитанными боками, шлепали по пыльной дороге. Там, на выгоне, мы пересчитывали скотину и гнали к реке. Коровы заходили в воду и долго пили, звучно фыркая и отмахиваясь хвостами от назойливых оводов.
За речкой начиналось пастбище, окруженное густым лесом. Скотина тут же разбредалась по лугу. То и дело какая-нибудь буренка норовила оторваться от стада и забрести в чащу — поди найди её потом, да и от взрослых сильно взыщется! Набегаешься за день в тяжелых резиновых сапогах по высокой траве — и к полудню уже едва передвигаешь ноги.
Прямо посередине поля стоял старый ветвистый дуб с расщепленным, обожженным стволом — когда-то в него попала молния. Рядом с ним пастухи обычно разводили костер в непогоду. С этим деревом была связана забавная история, которую я услышал от Толика. Как-то весной, когда он один пас стадо, из леса вышел огромный мохнатый зубр. Исполин не обратил на коров никакого внимания, но сразу двинулся к человеку. Толик мгновенно забрался на дуб и просидел на ветке несколько часов, пока лесной великан ходил среди стада, а затем мирно ушел обратно в чащу по своим зубриным делам.
Солнце постепенно поднималось к зениту. Становилось жарко — самое время искупаться. Речка в тех местах была мелкой, но с быстрым, сбивающим с ног течением. В одном месте её перегораживала самодельная плотина из больших валунов, а там, где русло делало поворот, высокий глинистый берег был сплошь изрыт ласточкиными гнездами. Заскочишь в холодную проточную воду на пару минут — и тело тут же покрывается гусиной кожей. Выскочишь, упадешь на прогретый речной песок, измажешься в нём — и снова в воду! Подплывали мы к плотине и обшаривали руками скользкие камни в надежде нащупать притаившегося окунька или плотвичку.
С собой в поле мы всегда брали удочки из бамбука или орешника. Наловишь в ручье шитиков, насадишь на крючок и бросаешь по течению самодельный пробковый поплавок. Дёрг! — и маленькая горкушка поймана коту Ваське на обед. Еще поклевка — и на крючке золотистый пескарь или колючий ерш. Иногда тихонько подойдешь к самому краю и заглянешь в прозрачную гладь: возле огромной причудливой коряги замерла, вытянувшись палкой, хитрая щука. Затаилась, не шевелит плавниками, ждет добычу. Бросишь ей наживку с мальком, но хищница будто разгадывает подвох и мгновенно срывается с места.
За рыбалкой легко было позабыть обо всем, а коровы тем временем отходили далеко. Приходилось бросать удочки и скорее бежать, отгонять их от леса. Ближе к обеду мы разводили костер и поджаривали на прутиках сало. Лук, хлеб да теплое молоко — вот и все нехитрое лакомство, которое казалось тогда вкуснее любого деликатеса. А пробежишься по опушке — глядишь, найдешь крепкий боровик или подосиновик.
Дальше по течению реки стояла разрушенная мельница — во время войны её взорвали немцы. К воде вела небольшая насыпь. Кроны деревьев низко нависали над торчащими из реки деревянными сваями, почерневшими от времени и покрытыми зеленым мхом. На дне лежали гигантские бетонные плиты, словно могучий великан притащил их в это таинственное место. Под ними, поговаривали, водились жирные лини. Где-то там же таился глубокий омут. Порой раздавался громкий всплеск или пугающее уханье из воды — тогда мы с диким криком срывались с места, унося ноги подальше от «чертовщины».
К вечеру коровы, наевшись вдоволь сочной луговой травы, ложились отдыхать, лениво помахивая хвостами и пережевывая жвачку. Солнце клонилось к закату, приближалось время возвращаться. С гордостью, важно, совсем по-взрослому мы вели стадо домой. Коровы без ошибки поворачивали в свои дворы. Бабушка Пелагея всегда встречала нашу Зорьку теплой краюхой.
После бабушкиной смерти корову пришлось продать соседям, но она еще очень долго по старой привычке заворачивала в наш опустевший двор...
Деревня учила нас, ребятню, серьезному отношению к делу. Поручили — выполняй. И никаких скидок на возраст, спрос как со взрослых. Жизнь заставляла быстрее взрослеть, ведь нужно было помогать семье. А вкус того парного молока я помню до сих пор. Такое действительно не забывается.