Армянский ресторан. Грустная история

Дела у меня шли неплохо, но херово, чего уж там лебезить перед почтенной публикой.

Была у меня мечта: сделать гаражный стартап. Все же знают, что Илон Маск начинал в гараже. Правда, гараж он себе выбрал получше, не в «Кооперативихе», что у нас в пойме приютилась.

У меня гараж был капитальный. В нем стоял старый ржавый «Москвич», завести который отчаялись даже черти и лукавые, которых громко и нелитературно призывал на помощь мой сосед справа Макарыч.

Имелась яма для доступа к ходовой. На дне ее в вонючей луже плавали две банки из-под килек в томате и пластиковая бутылка с недопитой колой. Достать их было невозможно без риска для жизни. Еще в гараже было много ненужного инструмента, купленного в «Леруа Мерлен» по скидке. Особенно я дорожил сеялкой для газонных семян с моторчиком.

Короче, стартап как-то не задался.

Однажды я сказал Сане, у него гаражный бокс слева, а дела шли не лучше моих:

— Давай, — говорю, — что-нибудь замутим, главное — чтоб убытков было поменьше.

— Какие-такие убытки, нам прибыль нужно получать, чтоб совсем от голодухи не околеть! — разумно ответил Саня.

— Критически ты мыслишь, брателло, но опыта у тебя маловато, — возразил я  (хотя Саня как-то руководил консорциумом из шестнадцати фруктовых палаток)— Главное в бизнесе — чтоб убытков не было. Я ж профессионал! — был у меня опыт в шиномонтаже. — Давай замутим?

— Давай, но только чтоб с прибылью, — безнадежно промямлил Саня.

Вообще-то он  — мозг на ножках, у него голова варит, как тандыр — медленно, зато мощно. Хотя по внешности этого не скажешь. Саня больше напоминал футболиста в стенке, который ладошками защищает самое дорогое.

Склад ума у него был одновременно философский и саркастический. На простую просьбу:

— Сань, дай пятьсот рублей до вторника.
он отвечал:

— Как говаривал старина Гераклит, жизнь слишком коротка, чтобы обменивать ее на злато. Обменявши, ты не получишь ни жизни, ни денег, а только откроешь пропасть в бытии своем.

О знаменитостях Саня всегда говорил с дружеским снисхождением, словно лично знал их человеческие слабости. Цитаты он, конечно, придумывал. Но делал это настолько убедительно, что занимать у него деньги быстро перестали.

И решили мы открыть армянский ресторан. Бизнес-план я быстро набросал, благо учился в финансово-хозяйственном техникуме имени проф. М. С. Паниковского. Все же просто: слева — прибыль, а справа — затраты. Или наоборот.

Шеф-поваром взяли мы Алика, его давеча Армен выгнал. Но жарил он эти пельмешки — тьфу, долму —  очень неплохо, можно даже сказать — прилично. Только не жарил, а варил. Ну — это тонкости.

Там на автосервисе в Краснодаре, если слева от шоссе, справа от стелы, если по Тихорецкой въезжать, было шикарное местечко. Публика была так себе, но ее было много.

— Супер локейшн, — сказал Саня на чистом английском. — До дома мне пешком близко. Если без пробок.

Вот спросите меня: что в армянской кухне главное? А главное, чтобы еда не была похожей на азербайджанскую, что в автосервисе напротив. Чтоб оригинальная была. Никаких тебе скатертей с вышивкой и треснутых бокалов с салфетками.

Обставили мы наш ресторан со вкусом, аскетично и экономично. Главное — экологично, мы зачем-то решили бороться с парниковым эффектом. Все — в белом пластике. И двери, и столики, и кресла, и посуда с ножами и вилками. Кулинарных талантов у нас с Аликом и Саней не было, и это тоже критически важно для успеха любого ресторана.

Потушили мы для начала долму — это когда виноградные листья шинкуют мясом, но в основном рисом. Лаваш у Армена прикупили: лаваш был больно большой и дешевый, размером с китайский коврик — да его хоть на стену вешай. Ну, шашлыки-машлыки — это само собой. Мангал-фингал растопили, столики пластиковые и стулья до блеска натерли шампунем для авто. На двери написали фломастером просто: «Кафе ЖМУРИК. Открыто 25/8». Это я специально, чтобы подколоть друга Мурика. Он был очень смешливый осетин и иногда мог расхохотаться даже от кавычек.

Только поначалу не шел народец к нам. Некультурные люди. Долма стыла, Алик пил горькую. Но маркетинг был мне не чужд.

— Бабу надо, — говорю я Сане.— Официанткой. Чтоб такая — фигуристая!

— Есть, — отвечает  Саня, — у меня на примете такая чумная Светка, я с ней в четвертом классе целовался, она фигурным катанием еще якобы занималась. Только экзема у ней была, мне Джексон сказал.

— Эта селедка? — замахал руками я. — Да у ней ни сисек, ни попы нету!

Светка мне нравилась тогда, но Наташка больше. Заревновал я к Сане, короче. И разрушил его романтические воспоминания:

— Нет, — говорю, — нужно девушку погорячее и посолиднее. Чтоб красива и фигуриста была, и главное — помоложе.

— Тогда тещу мою нужно брать, Соню Марианновну, — предложил Саня, безысходно вздохнув, – в ней все эти критерии есть, да еще и характер вредительский.

— Берем! — воскликнул я.

Марианновна действительно была женщина с сильным характером, длинным списком бывших мужей и железными пальцами. Характер у нее был ангельский. Главное — ее не раздражать. Скажешь ей, например:

— Простите, можно убрать таракана из тарелки?

Она улыбнется, аккуратно достанет животное длинными ногтями и выбросит в форточку.  Но если возмутишься:

— Что за антисанитария?!

Марианновна нахмурится:

— Ты чего животных зазря пугаешь? Экологическое заведение! Жри давай.

И половник в руках у нее начинал медленно гнуться. Хорошая была женщина. Душевная.

Начали мы шашлыки-машлыки жарить, долму-халву парить, дым от нашей харчевни превращал голубое небо Краснодарского края в темный небосвод Свазиленда.

Смотрим — народ-то подтягиваться стал. «Нравится, — говорят, — нам кухня ваша, и главное — обслуживание обходительное!» — ну, эти дальнобойщики немного по-другому формулировали. В общем, этим папуасам, так сказать, нравилась наша Марианновна и наши шашлыки-машлыки. Да и правда вкусно было — народ пил и веселился.

Дело пошло — убытков стало поменьше, но и прибыли не было. У меня все в тетрадке в клеточку записано. В главбухе. Что делать, чтоб убытков поменьше стало?

Тут решились мы на смелый шаг: переименоваться в армянское бистро. Названия я запоминающиеся придумал, и главное — короткие, чисто слоган: «Хаш, лаваш и водка! Никакой селедки!» А можно и «Армен-джан — заходи, только долго не трынди!». Или: «Вот вкусняшка — от Левона-армяшки!».

Но в конце-концов решили назвать наше бистро сомнамбулически: «Сновидение». После передумали — слишком длинно — и назвали: «Быстро входи и выходи! И точка!». Стырили идею. А почему бистро — да все равно к полудню наш повар допивался до зюзиков, поэтому сократили мы время работы до 13:00, то есть до обеда, и тем самым уменьшили затраты — и дело пошло получше, в соответствии с бизнес-планом.
Но все равно народу было маловато. И был контингент не интеллигентный, а скорее — наоборот.

Как-то выпили мы с Саней крепко, и наутро ввели в меню новинку — хаш. Хаш — это почти холодец, но горячий, то есть гадость редкая, но горячая, жирная и потому  полезная. Для похмелья. Кидаешь туда с вечера все, что вчера с утра испортилось — свиные копыта, рога — чтоб понаваристей, кинзу, ошметки всякие, овощи — морковку, картошку, сельдерей нечищеные, и перец чили. Можно и без него. И варишь всю ночь. Ну, он сам варится, главное — крышкой не накрывать. Хотя можно и с крышкой.

И народ как повалил с утра! Тьма-тьмущая. «Хороший, — говорят, — у вас борщ, наваристый, хоть и цвет бледный, ну это ничего! Зато пахнет жутко и свеклы в нем нету». Добавили мы в хаш розовых чернил из принтера, и стал он красивым, с фиолетовым оттенком. Но это мы зря, после я отменил. Чернила больно дорогие.

Забыл сказать, главное в хаче — это водка. Нет, ее не в хач вливают, как вино в французские блюда. Тут все напрямую — прямо в организм.

И тут мы вошли в прибыль. Мы ее сразу с Саней оприходовали, все двадцать тысяч восемьдесят три рубля шестьдесят копеек.

Тут тандыр опять умно помозговал, и сократили мы ради экономии электричества часы работы с 8 утра до 10. А народу-то навалом! Долму отменили, Алика уволили, официантку Соню Марианновну, она же повар, оставили, хаш с вечера вчерашнего утра варим в котле, лаваш приворовываем, водку паленую у Вадика Мартынова за кэш закупаем. Саня купил себе почти новую замшевую куртку. А я всю получку жене относил. До сих пор жалею.

И тут является к нам налоговая. С сиренами. Кавалькада, так сказать. В виде фейса и фигуры Надежды Сыктывкаровны. Она — серьезная такая женщина, чисто налоговая во всей ее красе и прелести. Чело ее не было исковеркано морщинами интеллекта. Утром у ней были глазки узкие, голос и поступь тяжелые.

— Предъявите мне ваш главбух!  — заявила она, бухнувшись в пластиковый стульчик, жалобно простонавший что-то на мотив Марсельезы.

— Щас, — произнес Саня, и такой строит глазки налоговой с игривым выражением лица.

Но та хач хоботом чует и на Саню ноль внимания обращает. Сашка, хотя и мал ростом  —  настырный, а иногда и очаровательный. Если пьяный. А пьяным он был всегда.

— Какая вы обольстительная! — немного прямолинейно скрумзил улыбку Саня.

— Я тебе щас покажу, какая я обольстительная, сразу пунктом семь дробь восемь кишки завернутся! – хмуро, неприветливо ответила Сыктыктаровна.

Я решил вмешаться в диалог. Он шел в неправильном направлении. От ужаса перед налоговой я почему-то заговорил языком древнего сказителя.

— Позвольте вас попотчевать, — с присущей мне приторной интеллигентностью предложил я, — и отведать фитнес-завтрак манхэттенский, со свежемытым угрем и томатами. На чистом бульоне из камчатского краба, вчера только в море пойманном, в пределах установленных квот, — зачем-то приврал я о крабе, квотах и обо всем остальном.

Саня быстро среагировал и приказал поварихе:

— Соня Марианновна, мамуля! Быстро вылавливай копыта и кинь туда пару клешней от осьминога! — со знанием анатомии моллюсков профессионально распорядился Саня.

— Не желаете лимонада-с? — притворно застенчиво предложил я налоговой и смело поставил на качающийся пластиковый столик два фужера водки, украшенных зубочистками с куском заветренного лимона в одном, и с долькой редьки — в другом. Это был наш фирменный коктейль «Чук и Гек».

— Сладковато! — сморщившись, произнесла налоговая, приняв бокал с редькой до дна, профессионально выплюнув зубочистку через щель в передних зубах.

 — “Белый глаз”?  — подозрительно спросила она.

— Обижаете! Настоящая “Бужениновка”! — нашелся я.

— А вот и горячее! — услужливо скривилась Соня Марианновна, ставя под нос налоговой дымящийся хаш. Он не очень-то у нас тогда удался. Дохлая крыса в нем была немного лишней, если понимаете намек.

Немножко разомлев, налоговая наконец открыла свинцовые веки, хотя лучше бы она этого не делала. Глаза ее были разного размера, разного цвета и располагались в разных местах.

Точно, наш хаш в то утро не удался, как и Чук и Гек — Мартынов паленый этиленгликоль подсунул.

— Пипец вам! — свирепо проскрежетала налоговая, залпом опорожнив второй «Чук и Гек», с презрением профессионального дегустатора, точно вопия: «Это не Шато Марго пятьдесят третьего!».

— Я щас устрою камеральную вам тут проверку! Это что у вас тут в борще дохлый попугай кошерится? Очистить хоть его можно было для налоговой? — кричала она, выплевывая косточки и щетину.

Ее вместе с нашим главбухом, то есть тремя листочками из тетрадки в линейку, втащили в машину с мигалками. Сыктывкаровна мерцала из нее неистовой бухгалтерской ненавистью, разразившись проклятиями по поводу коктейля, и высунув свою рожу из машины, предала нас анафеме от имени Пенсионного фонда.

— Вот-те на! Попали мы! — оптимистично заявил Саня.

С ним не пропадешь. Долго он ходил на допросы, но молчал, как партизан. То есть он откровенно все рассказал, но на суахили, чего ни он, ни изверги не понимали. 

Меня тоже таскали, но что это за пытки по сравнению со зверским вопросом “Где ты был?” от моей жены в три часа утра субботы.

Бистро армянское мы закрыли. Вылили остатки хаша в местную речку, вызвав локальную экологическую катастрофу.  И открыли новый ресторан - эфиопский. Он почти как армянский, только наоборот. Все равно ж никто не знает, как выглядит эфиопский ресторан. Ни эфиопы, ни мы с Саней.