Априори да подтвердит апостериори!

Априори да подтвердит апостериори!

    Действующие лица:

     — Аристарх Платоныч Знаменский, философ. 
     — Козлюкина Глафира Васильевна, домохозяйка, в прошлом санитарка. 
     — Козлюкин Гаврила Михалыч, дворник и муж Глафиры Васильевны.
     — Внутренний голос, сознание.
     — Рассказчик от имени автора.
     Примечание: автор не обязан разделять мнение персонажей, в том числе точку зрения рассказчика.


     Аристарх Платоныч Знаменский, современный свободный философ, жил на первом этаже пятиэтажного дома в городе N Оренбургской области. В этот дом он переехал совсем недавно, но уже успел свести шапочное знакомство с некоторыми из соседей. 
     Было начало октября. Зима пока ещё не давала знать о себе снегом, но было на улице сыро, да и в квартире Аристарха Платоныча было зябко. Отопление по нынешним временам стоило дорого, и философ экономил, согреваясь горячим чаем. 

     В этот октябрьский вечер после сытного ужина Аристарх Платоныч налил себе большую кружку горячего чаю, достал с книжной полки томик Гегеля, уселся поудобнее за стол перед экраном компьютера и предался раздумьям.
     Его мучал извечный вопрос философии: «Что первично: бытие или сознание?» Вопрос, о котором веками спорят философы.
     «Арийская мысль, — размышлял философ, — в лице Платона, Гегеля и их последователей утверждает, что первична нематериальная идея, воплотившаяся в предметах физических. Тогда как еврейская пропаганда в лице Маркса, Энгельса, Ленина, Троцкого, Сталина и миллионов их соглашателей — марксистов, коммунистов, комминтерновцев, атеистов... — отвергает Платона и Гегеля, выдвигая тезис, что общественное бытие определяет общественное сознание...»

     Размышление философа прервал грохот посуды о железную мойку в соседской кухне за стенкой.
     «Это жена соседа моет посуду после обеда, — подумал мыслитель. — О, эти вездесущие домохозяйки! Они-то уж точно знают ответ на извечный вопрос философии, будучи по природе своей дуалистами, признающими оба начала — и бытие, и сознание — равноправными и независимыми друг от друга. Они знают, что бытие задает рамки для сознания, ведь наличие ингредиентов на кухне определяет вкус еды, а размеры кухни и наличие в ней комбайна играют большую роль в количестве приготовленной пищи; но человеческое сознание активно меняет окружающее бытие через поступки: например, та же разбитая в гневе чашка уже не послужит дважды, и выпитую бутылку второй раз не осушить. А с другой стороны... Ну сами подумайте, разве сознание не окрашивает мир в розовые тона после первой рюмки? И разве тот же самый мир не чёрно-белый на другой день с похмелья? Тут и философом быть не надо. Академическая наука и не догадывается, что простолюдины давно решили этот извечный философский вопрос: априори — ежедневно подтверждаемое апостериори. Но ведь и современные философы, продолжая активно муссировать этот древний вопрос: "Что первично: бытие или сознание?", стали догадываться, что мир состоит из множества автономных сущностей и что ни сознание, ни бытие в классическом смысле не являются первичными, так как они возникают из сложных взаимодействий этих объектов».

     Тем временем шум за стеной затих.
Желая соприкоснуться с этим самым множеством автономных сущностей, Аристарх Платоныч решил заглянуть в «Одноклассники». Есть такая социальная сеть на просторах российского интернета для старух, стариков, пенсионеров, пенсионерок и прочих кухарок и чернорабочих. А где, скажите, как не в этой народной среде так много экспертов, политиков, аналитиков, критиков с колоссальным житейским опытом? Зашёл философ на этот базар всезнайства и на миг задумался: «Кому написать? Да вот хотя бы соседям Козлюкиным, что за стеной: она, Глафира Васильевна — кухарка, домохозяйка, он, Гаврила Михалыч — дворник со стажем из ЖЭКа, и оба на одном фото и на одной странице; чем тебе не автономная сущность в квадрате?» И оставил философ им вопрос-сообщение в личку: «Что первично: бытие или сознание?»
     И тут же пришёл ответ. Соседка, Глафира Васильевна, тоже сидит в «Одноклассниках». Стоит сказать, что Глафира Васильевна — женщина строгая, богомольная и на вид статная. Подолгу в соцсетях не зависает, потому как дела домашние ставит превыше прочих.
     — А, это вы, Платоныч? — прочитал философ её сообщение. — Здравы будьте! Мой ответ вам будет такой: бытие определяет сознание и наоборот — всё взаимосвязано, потому что сознание — часть бога.
     — А я говорю другое, — подхватил диалог философ, — происхождение определяет уровень развития сознания, а оно влияет на судьбу человека.
     Тут надо заметить, что наш философ по первому образованию был антропологом, поэтому упор делал на биологию.
     — Сознание у всех одинаковое. Это я вам говорю, как женщина. Все хотят сытно кушать, тепло одеваться, смотреть телевизор... ну, сами продолжите список и можете книгу написать из хотелок. В общем, все хотят быть здоровыми и счастливыми. И бог — всем судья. 
     — Сознание — лишь продукт биологии, — продолжал Аристарх Платоныч. — Слово «бог», которое вы, Глафира Васильевна, употребили для обозначения своего умозрительного судьи и господина,  восходит к праславянскому «bogъ», которое, в свою очередь, тесно связано с древнеиранскими и индоевропейскими языками (с санскритским bhagas — «податель благ», «господин»). Первоначальное значение этого корня в славянских языках — «доля», «богатство», «счастье» (отсюда слова «богатый» и «убогий»). Так вот, тот или иной вид биологии порождает соответствующее своей природе сознание — у блохи и у кошки, у человека и обезьяны разного уровня будут сознания. И у каждого человека своё, особенное сознание, которое и формирует образ и условия жизни — долю, счастье, судьбу. Кто-то способен изобретать, строить, творить и создал космическую цивилизацию, окружив себя шедеврами классической музыки, полотнами, фресками, книгами, в том числе достатком и даже роскошью. А кто-то умеет сделать из шкуры убитого им животного набедренную повязку, соорудить для себя и своей семьи хижину из веток пальмы и на обед приготовить брата из соседнего племени. И этот вид живого сознания тоже создаёт свою религию и культуру с тотемами и ритуальными плясками. Уж если так много умеет творить сознание — этот уникальный продукт биологии — то почему бы его, действительно, не назвать господом богом?
     — Как говорится, слава богу! И всем — осознания и спасения души, — не вникая в суть сказанного мыслителем, пожелала Глафира Васильевна.
     «Вот что за люди? — расстроился Аристарх Платоныч. Как только у них оскудевает мысль, они тут же приплетают бога. Этакий непотопляемый круг спасения. Раньше такого не было. А началось сие мракобесие во времена перестройки, когда попы, издревле проклинавшие плоды цивилизации, «аки козни бесовские», повылазили из своих прокопчённых свечами и ладаном келий на телеэкраны. И с тех пор миллионы домохозяек при каждом случае поминают бога, живые души и, осеняя лбы свои крестным знамением, желают друг другу спасения. Привычка — великая вещь, как и сам догматический бог. Поэтому обыватели трепетно именуют свои повадки таинствами и верой».
     — Сколько ни желай «осознания и спасения душ», а всё предопределено окончательно и бесповоротно происхождением (генами) человека, — писал в ответ кухарке философ. — Вот и вы, уважаемая Глафира Васильевна, веруете, согласно своей генетике, в нечто, что никогда не видели и не увидите, ибо на отрицание заскорузлого и чужого у вас нет природной смелости. И, пребывая в страхе невежества, ищете какого-то спасения душ, не понимая, что невозможно человеку «спастись» от самого себя, ибо куда от себя уйдёшь? Потому и сказано в одной старой книжке, которую не читают домохозяйки, уверовав, что и без чтения книжка святая действует, главное — пыль с неё протирать регулярно; так вот, в этой книжке сказано: «Да и кто из вас, заботясь, может прибавить себе росту хотя на один локоть?» (Матф. 6:27).
     — Что-то вы намудрили, — написала в ответ соседка и поставила смайлик с выпученными глазами. — Святые знали, как они спасали свою душу, потому и желали осознания и спасения душ.
      — Паника! Спасайся кто может! Караул! Апокалипсис! — написал философ, поместив смайлик ужаса. — Оно и понятно — очередной конец света грядёт.
     — Не смешно. Есть пророчества, — коротко ответила Глафира Васильевна.
     — Может, и так, — согласился философ. — Тогда для вас есть свежее пророчество от президента кухарок: «Мы — в рай, а они все сдохнут», — это он произнёс на весь мир с экрана и тут же развязал братоубийственную войну. Вопрос: что и зачем вы хотите спасать, Глафира Васильевна, если «всё идёт по плану», как сказал новый пророк? Ведь не ваш это план и не ваша воля. Две тысячи лет назад то же самое изрёк бог кухарок и рыбаков: «Не Моя воля, но Твоя да будет» (Лук. 22:42), — и миллионы бездумных «святых» подхватили: «На всё воля Божия». Так что всё изначально идёт по обоюдному плану, и спасать никого не нужно: биология рулит! Ведь и страх перед умозрительным богом, и бытие с судьбою, и вера в спасение, и даже смелая дерзость послать подальше церковного бога вместе с кремлёвским его пророком, что с успехом делают атеисты и правозащитники, — всё это результаты сознания, биологии.

     Но кухарка уже вышла из чата, загремев за стеною кастрюлями, вилками, ложками...
«Не получился диспут, — разочарованно сказал про себя Аристарх Платоныч и поднялся из-за стола. — Интернет не заменит живой беседы».
     И тут он в окно увидел соседа. Тот стоял у подъезда, опершись на рукоять метлы и, глядя сосредоточенно в землю, о чём-то думал.
     Мыслитель накинул на плечи куртку, взглянув на себя в зеркале в прихожей, пригладил рукой взъерошенные волосы, закрутил кверху концы усов, провёл ладонью по аккуратно остриженной клином бородке и вышел на улицу.

     Поздоровались. И не успели разговориться, как дворник тут же задал тему о несправедливости в божьем мире. Видимо, он об этом только что думу думал, а тут вдруг сосед объявился. С кем же, как не с философом, поделиться таким вопросом.

     — Вот скажи мне, Платоныч, — дворник прислонил метлу к стволу дерева, — ваш брат учит людей веками мудрости, справедливости, а мир, как был, так и есть во зле. Богатеи деньгами сорят, а человек труда копейку последнюю откладывает на чёрный день. Ваши философские выкрутасы не сделали мир справедливым.
     Немного помолчав, философ задал вопрос:
     — Ты трудолюбивый и верующий человек, так?
     — Истинная правда.
     — А возмущаешься тем, что ты нищий, а какой-то там финансист не знает, куда бы ещё пристроить свои миллиарды? Так?
     — Ну так.
     — А сам-то разве не знаешь, почему мир устроен так, а не иначе? — спросил мыслитель. 
     — Я знаю одно: мир устроен несправедливо. А почему? Бог с сатаной ведёт вечную брань и одолеть супостата не может, аль не желает, вот мой ответ.
«Надо же, — удивился Знаменский, — простой дворник, а философствует — объясняет несправедливость тем, что бог устроил мир так, что одни жиреют, тогда как миллионы голодными спать ложатся. Мол, бог играет вечную партию с дьяволом, где ставка — людские души».
     — Но давай разберёмся, — предложил философ, — действительно ли вкралась ошибка и несправедливо устроен мир.
     — Давай.
     — Когда ты учился в школе, ты мечтал стать дворником?
     Дворник заулыбался:
     — Что за вопрос? Любой пацан хочет быть в жизни крутым. Я мечтал быть лётчиком.
     — Я ведь тоже не мечтал стать философом.
     — Воно как, — удивился дворник.
     — Да, после школы пошёл в колхоз, потом на механика выучился в ПТУ, в автопарке работал — моторы чинил в автобусах, затем на стройке работал электриком, но всё это было не то. Понимаешь, мне было тесно, как будто живу я чужою жизнью, душа искала выхода. Книжки почитывать стал. И рука с полки книжного магазина сама брала не модный роман, а Сократа, Платона и Аристотеля... Ну а там и дорожка наметилась — в институт. Уже с возрастом понял: это ген науки во мне мною двигал. Ведь прадеды мои до революции были образованными людьми, за что и сгинули в сталинских лагерях.
     — А мои крепостные были, неграмотные. Да и после отмены этого права несыто жили. Считай, революция нас в людей и вывела. Прадед мой в НКВД служил; я его фуражку васильковую с краповым околышем и малиновыми кантами храню как семейную реликвию.
     — Значит, мы с тобой, Козлюкин, и в прошлой жизни встречались, — с иронией заметил Знаменский.
     — В какой прошлой жизни? — переспросил дворник.
     — Когда жили в личностях предков, — уточнил философ. — Мой прадед — за колючей проволокой, а твой — с винтовкой на вышке, в «скворечнике»: «Шаг вправо, шаг влево — стреляю без предупреждения!» А теперь вот ты — с метлой, а я — с институтским дипломом. Генетика, понимаешь ли, рулит.
     «Неужто бытие изменило сознание, превратив холопа в надзирателя и тирана? —  мелькнула мысль в голове философа. — Хотя, не одной ли палки оба конца?»
     — Да ладно тебе, сосед, не стоит припоминать грехи застарелые. Пословицу знаешь? Кто старое помянет, тому глаз вон.
     — А кто забудет — оба, — довершил пословицу Знаменский. — Вернёмся к нашим баранам. И что ты сделал ради своей мечты стать лётчиком?
     — А что ты сделаешь, когда мать одна, отец пьёт? На одну её зарплату — сто двадцать рублей — нас трое кормились.  Советское время было, колхозники и рабочие были нужны стране.
     — Ты знаешь, в том самом возрасте такой же школьник, как ты, в свои одиннадцать лет поучаствовал в бирже и получил прибыль в пять долларов.
     — Из-за пяти долларов лезть в какую-то биржу? — засмеялся дворник. — Я что, дебил? Это ж не деньги.
«Сознание соседа не мелочится, — мелькнула мысль у философа, — ему либо всё, либо ничего. Вот и живёт уже пятый десяток лет ни с чем».
     — Ты знаешь, — сказал философ, — этот школьник, заработавший всего пять долларов, сегодня имеет сто сорок миллиардов долларов. Это финансист Уоррен Эдвард Баффетт.
     — Что ты мне американцев в пример приводишь? Там всё по-другому.
     — Хорошо, возьмём из наших, почти твоих сверстников. Будучи школьником, Олег Тиньков перепродавал дефицитные товары, впоследствии стал основателем банка. Роман Абрамович в школьные годы торговал дефицитными вещами, сигаретами и парфюмерией, став затем миллиардером. Дмитрий Каменщик в старших классах школы занимался неофициальной фарцовкой и посредничеством, а теперь он председатель совета директоров аэропорта Домодедово.
     — Фарцовщиков я не уважал, — сказал дворник. — Для меня они не пример.
     — Твоё неуважение — латентный страх. Да-да, тебя, робкого, остановил страх перед законом, запрещавшим в то время фарцовку, и ты с оглядкой смотрел на мнение большинства, осуждавшего спекуляцию. А они, даже будучи ещё школьниками, делали то, к чему призваны, не боясь толпы, закона и власти. И в результате они состоялись, осуществили свою мечту, поднялись наверх и отменили статьи законов, мешавшие всем, а толпа, которая вчера ещё осуждала и презирала всякого спекулянта, сама ринулась в бизнес, косясь с пугливым подобострастием на нынешнюю элиту.
     — Да какая они элита? — Козлюкин сплюнул. — Хуцпа. Разворовали страну. Заводы, недра разграбили.
     — Это ты их осуждаешь, потому что они генетически не такие, как ты. Единицы грабят, а миллионы наблюдают да возмущаются у себя на кухнях — это тоже генетика. Трусами не становятся, ими рождаются, как героями.
     — Герои? — засмеялся дворник. — Они бандюки. Сначала сами нарушали законы, потом переписали статьи под себя, а теперь ты мне их генетику ставишь в пример? И после этого ты философ?
     — Не оценивай, а пойми сам принцип: люди, что сегодня сидят в тюрьме как преступники за плакат «Мы за мир», завтра будут героями.
     — Так это давно известно: закон, что дышло: куда повернул, туда и вышло.
     — Учёные и писатели тоже шли против закона, а теперь их именами улицы названы.
     — И что? Памятники царям стояли. И где они?
     — Твои коллеги столичные в сквере Солженицына урны чистят, ты вон переулок Коперника подметаешь, а Бруно и Галлилея вообще живьём сожгли на костре, согласно действующему закону. А ведь что-то же толкало этих людей говорить правду такой ценой.
     — Ну и правильно, что сожгли, — сказал дворник. — Не стоило почём зря болтать. Кому нужна была правда их? Она и сейчас никому не надобна. Тише едешь — дальше будешь.
     — Что-то не вижу я, чтобы ты, Гаврила Михалыч, тихо едучи, далеко на своей метле уехал.
     — Зато цел, как видишь.
     «У тех, кто людей жёг живыми, — подумал Знаменский, — тоже была природная, генетическая потребность в этом. Такая же, как у прадеда этого вот соседа — охранять моего прадеда в сталинском лагере».
     Из открытой форточки на втором этаже давно уже доносился запах жареного лука и было слышно, как нож скребёт по сковородке, издавая визгливый звук, заглушаемый шкворчанием масла, и воображение философа рисовало поджаристую с луком картошечку на растительном масле, отчего у него засосало под ложечкой, и он подумал: «Вот она — первичность бытия и его влияние на сознание».
     — Это моя Глафирушка ужин стряпает, — пояснил Козлюкин, заметив, что собеседник потягивает носом.
     Аристарх Платоныч вздохнул, посмотрел вверх, на пожелтевшую крону дерева.
     — Какая экзистенциальная тщета, Гаврила Михалыч, в этом кружении листьев. Они падают, прилипают к асфальту мокрому, ты скребёшь метлою, сметаешь их, а они снова падают, падают, падают... Вечное возвращение, вот он, миф о Сизифе в действии.
     — Рассуждения твои, Аристарх Платоныч, красивые, да нежизненные. Метла — мой хлеб; не опадали б листья да не сорили б прохожие, остался бы я без хлеба. Реальность же такова, что давно мир во зле лежит и злом кормится: все жрут друг друга, начиная с невидимого микроба и заканчивая человеком. А ты мне про мифы да жидов в пример ставишь, — возмутился Михалыч.
     — А кого же мне ещё ставить в пример, если неевреи считают себя обделёнными? И потом, разве евреи не люди? Так же рождаются, в школу ходят, выбирают профессию, учатся и занимают  в обществе положение.
     — У них всё схвачено, всё проплачено. А моя мать была бедная.
     — Не в бедности дело, Михалыч. Например, Ян Кум — создатель мессенджера WhatsApp. У тебя же есть там чат?
     — Ну да. Был. А теперь нихрена не работает — надзиратели палки в колёса ткнут.
     — Это в порядке вещей, — успокоил философ дворника, — к концу года вообще заблокируют. У меня Telegram завис полностью. Так вот, Ян с матерью, бабушкой и собакой эмигрировали из Украины в Америку. Жили в бедности, получали еду по талонам для нищих, и Ян уборщиком подрабатывал. А потом... он продал WhatsApp компании Facebook за 19 миллиардов долларов. Видишь, бедный еврей, а смог из нищеты выбиться в миллиардеры.
     — Не верю, что этот еврей был бедным, — стоял на своём Козлюкин. — Вот ты, Платоныч, можешь просто так в Америку эмигрировать?
     — Ну, мне это незачем, — как-то неуверенно ответил Знаменский.
     — У тебя, Аристарх Платоныч, на билет капиталу не хватит даже в самой дешёвой каюте океан переплыть, а твой одессит рванул туда с мамой, бабушкой и, небось, собакой. А уж жить под мостом с бомжами и создавать «Вацапы»... — ты эти байки в уши вдувай кому-нибудь, а не мне.
     — Понял, не будем евреев трогать, — согласился философ. — Есть и другие примеры.
     И Аристарх Платоныч стал по памяти перечислять истории, тоже весьма известные:
     — Эндрю Карнеги — шотландец, один из богатейших людей в Америке, — работал на ткацкой фабрике за 1 доллар в неделю.
Или вот, китаец Ли Кашин: лет в двенадцать он сбежал из Китая в Гонконг, в четырнадцать потерял отца, бросил школу, пошёл на фабрику штамповать цветочки из пластика, работал в сутки по шестнадцать часов. Скопил крошечный капитал и открыл своё дело. Теперь он — главный инвестор Гонконга, богатый бизнесмен Азии.
     Ну и ещё пример: испанец из бедной семьи Амансио Ортега в тринадцать лет бросил школу, работал в магазине на побегушках. Потом вместе с женой открыл в гостиной бизнес по пошиву халатов. Это он — основатель бренда Zara и текстильного гиганта Inditex.

     Всё это время, пока философ перечислял имена и фамилии бедняков, ставших миллионерами, дворник стоял вполоборота к собеседнику, опершись рукой о ствол дерева, а другой рукой в варежке нетерпеливо почёсывал щёку с недельной щетиной; ему не терпелось вставить своё словечко, но поток информации знатока формул успеха не иссякал. В девяностые Знаменский занимался бизнесом и прочитал много книжек по этой теме, и память ещё хранила целый паноптикум дат, имён, историй и биографий преуспевших на этом поприще.

     Философ на секунду остановился, вздохнул.
     — Джим Керри — канадский шотландец.
     — Кто? — переспросил дворник, не расслышав имя.
     — Ну кино-то ты смотришь? — продолжал философ. — Комик в фильмах: «Тупой и ещё тупее», «Маска»...
     — А, знаю. Хороший артист. Мне нравится.
     — Сто пятьдесят миллионов — его состояние.
     — Надо же, — удивился Михалыч, — рожу скорчил, и сто миллионов капнуло.
     — Было триста, — уточнил Платоныч, — ну там разводы, жизнь роскошная — половину сожрали. А в детстве был нищий: отец безработный, семью выселили из дома в старый автофургон. В пятнадцать лет после школы работал санитаром, уборщиком — вот как ты тротуары мёл, урны чистил.
     — А что в том зазорного? — перебил философа дворник. — Я метлой вот этот вот участок нашей планеты делаю чистым.
     — Святое дело, Михалыч.
     — Давай-ка присядем, — предложил дворник, — а то в ногах правды нет.
     Они прошли к старой скамейке, стоявшей тут же, возле подъезда, посередине которой, поджав под себя лапки, дремал бездомный кот. Животное даже не шелохнулось; лишь два зелёных кошачьих глаза взметнулись на двух двуногих, и кот, зная обоих как добрых кормильцев, вновь смежил веки. 
     Козлюкин жалел бродячих животных, коих в округе водилось много и которые, как и он, тоже жили в нужде; потому всякий раз, выходя из дома, он прихватывал для собратьев меньших что-нибудь со своего стола. Сегодня кот уже получил от Михалыча свиную котлету и теперь мирно дремал.
     — «Гарри Поттера», думаю, ты читал? — спросил философ, присаживаясь на край и поправляя брючину на правой ноге.
     — Не читал, но наслышан, — буркнул дворник, устраиваясь на другом конце скамейки. — Я книжки про этого Поттера частенько в мусорных баках вижу.
     — Ещё бы, — воскликнул Платоныч, — шестьсот миллионов штук отпечатали, если не больше. Детки прочтут книжицу и забросят, а взрослые потом в мусор выбрасывают, как скорлупу выеденного яйца. А стоило бы и взрослым перелистать сказочку про волшебное зеркальце, что показывает не человека, а его желания сокровенные. Мы ведь, по сути, всю жизнь только в такое зеркало смотрим — высматриваем в нём, чего нам всякий раз не хватает, а самих-то себя настоящих в упор не видим.
     — Да я в баках целые библиотеки классиков находил. Кому теперь книжки надо?
     — Говоришь, Некрасова и Гоголя на мусор понесли? — с грустью произнёс философ.[1]
     — Молодёжь нынче практичная, — ответил дворник, — интернет есть, а книги только место занимают в квартире: пылятся, воняют. Но мы от темы ушли, Платоныч.
     — Так вот, автор «Гарри Поттера» — женщина, — вернулся к теме философ. — Джоан Роулинг была матерью-одиночкой и жила на копеечное пособие по безработице. Даже за отопление нечем было платить, поэтому писала роман в городских кафе. Сегодня она — самый богатый писатель планеты. В общем, Михалыч, примеров много: одни из нищеты выбираясь, другие, даже не закончив школу, но будучи генетически одарёнными, находили своё место в жизни.
     — Это всё иностранцы, — отмахнулся Козлюкин.
     «Да уж, — подумал, вздохнув, Платоныч. — В то время как наш будущий дворник протирал штаны за советской партой, ковыряя в носу и поедая свои козявки, целеустремлённые от рождения дети делали первые уверенные шаги навстречу своей мечте».
     — А тебе, заядлому россиянину, непременно нужны русские образцы? — переспросил философ.
     — Ну а как же. — Михалыч смахнул с колена опавший лист.
     Кот, приняв летящий листок за нечто живое, дёрнулся, повинуясь охотничьему инстинкту, но, вмиг распознав «добычу», спрятал лапки под себя и вновь погрузился в дрёму.
     Михалыч, не снимая рукавиц, погладил кота. А философ подумал: «Вот он, живой пример биологии, которая всем управляет. Рефлекс — действие — осознание — контрдействие. Великая четверица в основе мира! Пифагор был прав. Да и желание дворника утешить животное — тоже ведь биология».
     — У них там, за бугром, свои законы и кафе тёплые, — продолжал Михалыч. — А ты мне нашего покажи, чтоб из такой вот грязи да в люди, без волосатой лапы. Давай, Платоныч, раз начал, — послушаю, не тяни. Только не приводи мне в пример детство Донцовой, которая училась в немецкой спецшколе и ездила по германиям. Она не из бедной семьи. 
     — Откуда такие познания? — удивился философ.
     — Моя жена детективы любит. И я их в неограниченном количестве ей из мусора доставляю.
     — Понятно. Книжек Донцовой тоже сотни миллионов напечатали.
     — И находят же деньги на эту макулатуру, — возмутился Гаврила Михалыч. — И только нас, русских нищих, давят и принижают.
     Аристарх Платоныч прищурился, глядя на то, как порыв осеннего ветра подхватил и погнал по асфальту листья.
     — Будут тебе наши примеры, Михалыч, да такие, что никакой Роулинг и не снились, — спокойно ответил он. — Пример классический: девятнадцатилетний паренёк по имени Миша из деревни из-под Архангельска зимою, без копейки денег, в лаптях пешком прошёл тысячу сто шестьдесят километров с рыбным обозом, добираясь в Москву за знаниями.
     — Да ладно тебе, — усмехнулся дворник, — таки ни разу и не присел на телегу?
     — Не важно, главное: устремлённость, он четыре недели добирался к цели. Поступил в академию, где над ним дети богатеев смеялись. И в итоге стал отцом русской науки, первый университет основал.
     Козлюкин пошевелил ногами, рассматривая свои сапоги, словно примеряя на себя мысленно зимний поход в лаптях, но промолчал.
     — Ну, чем тебе не русское чудо? — спросил Платоныч.
     Михалыч нахмурился и буркнул в ответ:
     — Ну, Ломоносов... Это когда было-то? Тогда времена были другие.
     — Да, он — Ломоносов, а ты — Козлюкин. Оба вы россияне, и оба были детьми и школьниками. Ломоносов жил в крепостной стране, хотя сам крепостным он не был, а ты — в советской, о которой вспоминаешь как о свободной, а, стало быть, в выборе жизненного пути ты ограничен не был. Ну хорошо, возьмём пример ближе к нам, — продолжал Платоныч. — Сергей Есенин — сельский крестьянский сын. Приехал в столицу, и не в лаптях, как Ломоносов, а в сапогах и костюмчике, и привёз в платочке с собой свои стихи наивные. А через пару лет его вся Россия наизусть знала. Генетический дар, Гаврила Михалыч, он как шило в мешке — через любые препятствия наружу прорвётся, если человек своей мечте верным останется. А ты говоришь — «иностранцы». Вот ответь, что ты делал в свои девятнадцать лет? — задал вопрос философ.
     — Служил срочную в армии.
     — В армии был — это же шанс поступить в училище! В конце службы — рапорт, и ты — курсант. Но лётчиком ты, брат, не стал.
     — Армия у меня всю охоту отбила. Понимай это не в переносном, а в прямом смысле слова. 
     — А ведь кто для чего рождён, в том успеха и добивается.
     — Судьба? Это уже мы слыхали. Повторяю: без связей и взятки куда поступишь?
     — А как же призвание, что изначально заложено в самом сознании человека? Что если всё-таки всем управляет генетическая предрасположенность?
     — Да хоть родись ты семи пядей во лбу, но если нет у тебя начального капитала, то так в нищете и сдохнешь, — уверенно парировал довод философа дворник, упёрто держась своей линии.
     — Не спорю, что на выбор профессии оказывают влияние близкое окружение, телевизор, школа, но решение принимает сознание, и порой вопреки окружению. И когда этот выбор сделан — а он не может быть не сделан, — тогда тебя начинают окружать предметы твоего выбора.
     — Складно ты говоришь, Платоныч.
     — Ты сам, что ль, не видишь? Например, вот твоя жена — кухарка, и у неё в наличии много разной посуды: кастрюли, сковороды, тарелки, чашки, вилки, ножи, плита и прочее. У парикмахера, например, много ножниц, бритв и прочих инструментов для его работы, а ещё куча бесплатных волос на полу. А у тебя, как у дворника, много мётл, скребков, лопат и мусора. У меня, философа, много книг — огромная библиотека. У финансиста же, которого ты осуждаешь, много денег. Деньги для него — такие же инструменты, как для кухарки — кастрюли и ложки, для парикмахера — ножницы и расчёски, для философа — книги и мысли, а для тебя — твои мётлы и сор. И заметь, каждый выбрал для себя род занятий осознанно — выбрал то, к чему проявлен был интерес.
     — Ты опять не берёшь в толк внешние обстоятельства, — пробурчал дворник, закуривая сигарету.
     — Да, я знаю о влиянии родителей, педагогов, сверстников, пропаганды, рекламы, моды, церкви и прочих средств манипулирования сознанием. Но и здесь первенство за биологией. Ведь само наше сознание, Михалыч, — это лишь слепок с нашей генетики. Каковы гены, таков и уровень этого сознания, а значит, и выбор оно сделает только тот, что предначертан природой. Не всякое сознание поддаётся воздействию каверзных манипуляторов и мудрых учителей. Мало ли что говорят родители, и мало ли о чём вещает телеэкран или чему учит мудрый наставник, — человек следует строго своей генетике.
     — Ну, не все, скажем так, — дворник затянулся и выпустил дым. — Не все советы советчиков мудрые.
     — А что ты скажешь, если я тебе дам совет?
     — Я к советам, ты знаешь, глух. Ну, дай, коль тебе не терпится.
     — Я советую тебе поступить в институт, прямо здесь, в твоём городе, — предложил философ. Видя оторопь на лице собеседника, снизил планку: — Ну или в техникум. А потом занять место начальника той конторы, где ты сейчас работаешь за копейки дворником. А так, оставаясь неучем, ты же элементарных вещей не знаешь.
     — Что мне надо, то я и знаю не хуже прочих, — грубо отрезал дворник.
     — Допустим. Ответь, сколько будет девятью семь?
     Воцарилась пауза. Озлобленный взгляд исподлобья выдавал недовольство дворника.
     — Вот тебе и внешние обстоятельства: даже в моём лице не влияют они на тебя никак. Твоя генетика одержала верх, Михалыч. И сколько бы я тебя ни убеждал, ни внушал тебе, что нужно хотя бы таблицу умножения выучить, — бесполезно. А уж в институт поступить — стена глухая.
     — Да на кой мне твой институт? — возмутился дворник. — Ходить туда каждый день.
     — Чёрт возьми, Ломоносов пешком прошёл тысячи километров, а тебе невмочь на троллейбусе две остановки проехать до института. И здесь даёт знать о себе натура, твоя генетика.
     — Не в этом дело. И я могу тысячу километров пойти, к примеру, паломником по святым местам. Но корочки, звания, должности... На кой они мне? Если надо, то я на свой вопрос найду ответ в интернете и любую картинку скачаю.
     — Ломоносов не имел в изобилии ни телекартинок, ни фоток, ни гифок. Он не был пресыщен готовыми визуальными информашками. Он много читал и при этом ощущал нехватку знаний. Жажда знаний с целью их применения и углубления была его стимулом, а не желание получить диплом, звание, учёную степень, стать профессором, деканом, ректором. Паломничество — не по святым местам, а за знанием.
     — Ты что, Платоныч, с луны свалился? Или не знаешь, сколько людей в России со знанием и высшим образованием сторожами бдят да улицы, как я, подметают? Так я без диплома то же самое делаю.
     — При этом, не зная, сколько будет семью девять, ты злобно негодуешь, что тебя обделили на миллионы; тебе бы зарплату дворника сосчитать.
     Дворник молча бросил окурок под ноги и растёр его сапогом об асфальт.
     — Мне мама говорила: «Учи математику, учись на пятёрки». А зачем мне математика, что я считать буду?
     — Ты сам только что подтвердил мою мысль. Твоё сознание уже с детства ориентировано на то, что считать тебе будет нечего; у нищих не заводятся миллиарды на счетах в банках. Так что биосущность и определяет безошибочно бытие и судьбу каждого человека, — подытожил мыслитель. — В который уж раз убеждаюсь, что люди выходят на свет из утробы матери в готовом виде и перековке не подлежат. Горбатого могила исправит, — гласит пословица.
     — Кто горбатый из нас — они или мы — только богу известно. На Страшном суде видно будет, — и Козлюкин указал перстом в небо.
     — Не верю я в загробный мир, ты уж меня прости, Михалыч. А если и была бы жизнь вечная, то не для тех, кто и эту с толком прожить не смог. Я верю в силу и мудрость знания, улучшающего условия жизни. Как сказал один математик: «Если люди отказываются верить в простоту математики, то это только потому, что они не понимают всю сложность жизни».
     — Небось тоже еврей, — пренебрежительно прокомментировал цитату дворник.
     — Австро-венгерский, — уточнил философ. — Джон фон Нейман.
     — Создатель умней математиков, всех скопом взятых.
     — Умозрительно — да, — согласился философ. — А в реальности они в космос корабли посылают, искусственный интеллект создали, миллионами в банках ворочают, да что там — сами деньги печатают. А ты, Михалыч, концы с концами свести не можешь. Потому и считают они неевреев четырнадцатилетними недорослями, что они — математики, физики, химики, шахматисты, а ты — подметальщик с молитвою в голове. Как знать, может, они правы.
     — Этим миром правит нечистый, — так сказано в Библии. Князь мира сего нынче властвует.
     — Когда нет аргументов, легко спрятаться за ширму под названием «бог», — сказал Знаменский, вспомнив, как жена дворника применила ту же стратегию. 
     — А ты сам что ль не видишь дела антихриста? — удивился Козлюкин. — Ради грязной наживы пятый год войну ведут: города крошат в щебень, танкеры жгут, моря нефтью и мазутом загадили, в атмосфере копоть, «двухсотых» навалили уже миллиона три, а может, и больше, они же это незря скрывают, а «трёхсотых» не сосчитать, и всё никак не нажрутся. — Михалыча будто прорвало. — Да ты глаза-то свои разуй, Аристарх Платоныч, — и дворник указал пальцем на чёрную мраморную плиту, привинченную к стене у входной двери подъезда, на которой было написано: «В этом доме с 1986 по 2015 жил гвардии младший сержант Успенский Кузьма Иванович. Героически погиб в бою при освобождении Курской области».
     — А на том подъезде, — продолжал Козлюкин, — смотри, аж три плиты присобачили. Вон, видишь, на углу детского сада ещё табличка? «В этот сад ходил...», «Эту школу окончил...», «Тут женился...», «Там работал...» — на все здания памятные доски лепят. Я тебе скажу, зрелище так себе.
     — Да тут в каждом доме погибшие «свошники», — сказал Знаменский.
     — Везде трупы, Аристарх Платоныч, они всю страну загадили могилами, обелисками, плитами... Ты же знаешь, что каждый май с портретами мертвецов толпы по улицам шастают.
     — А что же ты хочешь, если сердцем столицы является мумия криминальной личности, — согласился философ. — Мавзолей — главная мощь государства — кучки выскочек, а Красная площадь — кладбище с кремлёвской стеной палача или плача, это как тебе будет угодно. И разве твоё православие не на трупах держится? Мощи, антиминсы и самый главный покойник — на кресте нагишом, продырявленный.
     — Ну, ты бога-то не трожь.
     — Ты прав, Гаврила Михалыч. Для тебя иконы — святыня, а для них — фотографии родственников. Вы на крестном ходе несёте хоругви — портреты Христа на палках, а они — портреты дедов на палках носят. Свято место пусто не бывает.
     — Не ровняй, сосед, хер с пальцем. Ты бы видел, сколько этих дедов на палках возле мусорных баков наваливают. Самосвал приходится вызывать, чтобы этот «бессмертный полк» на свалку вывезти. Какая же это святыня? — Михалыч вздохнул и продолжил: — Мёртвые якшаются с мёртвыми. Иисус на сей счёт давно изрёк истину.[2] Они в мёртвое веруют и в ответ получают смерть. А надобно веровать в вечное.
     — И то правда, — согласился философ. — Скажи мне, в кого веруешь, и я предскажу тебе, как проживёшь и чем жизнь закончишь.
     — Отчасти ты прав, конечно. Они девятое мая религией сделали, ну и влипли по самые... некуда. В общем, теперь у нас тут погост, Платоныч, а не жилой район. — А дальше — больше: конец всему. Это же всё они, твои картавые математики, бомбу атомную рассчитывали и рассчитали. Или, может, Хиросима — это работа американских дворников? А ту, которая в два раза мощней хиросимской, что у нас тут, в Оренбуржье, Жуков с Хрущёвым взорвали, — это разве наши горнодобытчики и сталевары придумали? И по сей день рождаются уроды со сросшимися пальцами, без ног и рук, с пороками внутренних органов, и люди массово дохнут от рака щитовидки, крови и кожи. Моя жена по молодости в больнице санитаркой работала — такого понасмотрелась, не приведи господь. Ты меня за лоха-то не держи, Аристарх Платоныч. У меня вон от первой чеченской памятка на всю жизнь, — и дворник снял рукавицу с левой руки, обнажив два уцелевших пальца — большой и указательный. — Взрыватель УЗРГМ, разбирал РГД-шку.
     — А кто войны все затевает? — продолжал своё дворник. — Ещё Форд сказал: «Изолируйте пятьдесят самых богатых евреев — и войны прекратятся».[3] Вот за это я, простой работяга, и ненавижу жидов!
     — А ты в этом вопросе дока, — сделал вывод философ.
     — «Протоколы» читаю, — строго ответил дворник.

     Стоит, однако, заметить, что Гаврила Михалыч отчасти был прав, намекая на еврейское происхождение многих ключевых физиков и математиков, стоявших у истоков как советского, так и американского атомного милитаризма. Например, Юлий Харитон и Яков Зельдович в СССР, Роберт Оппенгеймер и Джон фон Нейман в США были евреями. А вот математические расчеты для атомной бомбы РДС-2, взорванной в Оренбургской области, велись в Математическом институте им. В. А. Стеклова АН СССР и специально созданном Институте прикладной математики под руководством Мстислава Келдыша и Андрея Тихонова. Но откуда знать эти тонкости простому оренбургскому дворнику?

     — Я ведь тоже, Гаврила Михалыч, не лыком шит, — заявил философ и приподнял штанину на правой ноге, оголив карбоновый протез, заменявший стопу и голеностопный сустав.
     — Пехотная мина?
     — Она самая, брат. «Итальянка» SB-33.
Оба замолчали.
     — Стало быть, мы с тобой тоже «трёхсотые», — подытожил Михалыч. 
     — Мне бывает порой стыдно за звание воина, русского воина в частности, — с подавленной грустью в голосе продолжил разговор Аристарх Платоныч. — Ведь уже мы с тобой, Гаврила Михалыч, были не защитники, а агрессоры.
     — Мы служили срочную, по призыву и не за деньги, — в оправдание сказал дворник.
     — Оно-то, конечно, так. Молодыми были и глупыми.
     — Почему же глупыми? — удивился дворник. — Вполне себе взрослые люди, по восемнадцать-двадцать лет.
     — Неглупый человек задумался бы: почему я должен отправляться в чужую страну и убивать людей, которых я не знаю и которые мне не причинили зла? Почему я должен исполнять преступные приказы других людей, обладая разумом и будучи свободным? А глупый этих вопросов не задаёт.
     — А как же Родина, долг? И потом, мы же давали присягу.
     — Родина в лице государства — это миф. А если родина — это внушённый тебе пропагандой всего лишь абстрактный образ, то и клятва этому образу недействительна. Ну ты же читал свою Библию, и там сказано: «Не клянитесь»[4].
     — Не убедил ты меня, Платоныч, мы защищали Родину, а это — святое дело.
     — «Не убивайте» — вот святое дело. А мы убивали. При том, что на нашу родину никто не нападал. Это мы нападали: я — в Афгане, ты — в Чечне.
     — И что ты предлагаешь? — спросил дворник. — По-твоему, умные — это те, кто уклонился от службы? Нет, я не дезертир.

     Философ задумался: «На войне что первично: бытие или сознание? Фронтовое бытие — это преступление против самой жизни. И если ему подчинено сознание, тогда бездумный солдат-робот исполняет преступные приказы и убивает людей. Но если первично сознание, то оно так же будет толкать человека на смерть ради "защиты" мифической родины, ведь оно заражено пропагандой. И только в незамутнённом сознании происходит переосмысление, и человек может заявить: "Прощай, оружие!" — и выйти из чужой игры, покинув поле преступной брани».

     — Дезертир, как и патриот, — это клейма, которыми рабовладельцы клеймят рабов, дабы проще было распоряжаться их жизнями, — ответил философ.
     — Отказ воевать и призывы к этому считаются дискредитацией армии, — заявил Михалыч.
     — Разве я кого призываю? — удивился Платоныч. — Тут не призывы, а биология управляет.  И потому я знаю, какого сорта все эти нынешние а-ля герои. Это они своими проступками напрочь дискредитируют армию, а наказание несут люди невинные, которые всего-навсего попытались придать огласке преступления этих подонков, недостойных носить военную форму. Солдат — это, прежде всего, честь. А откуда она у воров, насильников и убийц?
     Ну сам-то подумай: школьница нарисовала рисунок против войны, против смерти слепой, убийств, а её — на суд, в тюрьму. Уголовник, попав на фронт, убивает семью мирных граждан, мародёрит имущество их, и его называют героем. Это он, а не школьница, дискредитирует российскую армию.
     — Пожалуй, ты в чём-то прав, — тихо ответил Михалыч.
     — Ты сейчас убедишься, что я полностью прав,  вот послушай историю.
Аристарх Платоныч устроился поудобнее на скамейке и начал повествование:
     — Муж с женой убили свою восьмимесячную дочь, тело девочки расчленили, прокрутили мясо в электрической мясорубке, разложили фарш по пакетикам и — в заморозку.
     — Они собирались котлеты жарить?
     — А кто их знает? Может, сами хотели сожрать или продать на рынке.
     — Что было дальше?
     — Они позвонили в полицию, мол, у них кто-то украл младенца. Приехали полицейские, нашли фарш и не поленились отправить его на экспертизу.
     — И чем всё закончилось?
     — Мужику дали пятнадцать лет, его бабе — тринадцать. Потом этот зэк заключил контракт — договор с такими же типами в Минобороны — и отправился убивать украинцев. Там запорожцы его и обнулили.
     — Привели приговор небесного суда в исполнение, — уточнил Михалыч.
     — Да. Но кремлёвская канцелярия иначе работает: имя этого расчленителя внесено в список героев на гранитном мемориале в Ростовской области, его жена, соучастница убийства младенца, кстати, будущая врачиха, стала вдовой погибшего участника СВО, а вдовам причитается: пять миллионов рублей — это президентская выплата, плюс пять с половиной миллионов — государственное пособие и три с половиной миллиона — страховая выплата, ну и прочие мелочи — почти пятнадцать миллионов рублей и масса льгот. Чем тебе не русский пример, Михалыч, из грязи в князи, из нищеты да в миллионеры!
     — Как имя этого упыря? — настороженно спросил Михалыч.
     — Яков. Яков Майборода. Задай это имя в поисковике и сам всё в подробностях прочитаешь.
     — А ты говоришь «русский пример», — воскликнул Михалыч. — Зря порочишь, брат, русских. Мне достаточно имени упыря: Иаков. Авраамово племя. Сам понимаешь, кто детей в жертву приносит.[5] Нет, уж лучше честно пахать за копейки дворником, — сделал вывод Козлюкин, — чем получить славу героя за такую паскудную жизнь.
     — Так ведь этот тип не единственный, — заявил Аристарх Платоныч, продолжая оглашать список российских героев. — Другой получил двадцать два года за убийство судьи из Камышина, подписал контракт и — вперёд, истреблять украинцев. Третий, приговорённый к пятнадцати годам за убийство старухи в Нальчике, тоже едет на СВО добывать геройство. А в Чертково торжественно открыли «парту героя» в честь выпускника, получившего семь лет колонии строгого режима за убийство знакомого.
В Краснодарском крае на мемориальную доску внесли имя осужденного на одиннадцать лет за убийство собственной матери. Следующий фигурант из Донецка получил семнадцать лет за убийство сестры и матери. Ещё один герой СВО из Ростовской области, забивший металлическим валом двух женщин... [6]
     — Откуда у тебя информация? — поинтересовался дворник.
     — Интернет с VPN имеется, — сухо ответил философ.
     — Так вот, — продолжал Аристарх Платоныч, — на войну отправлено больше ста тысяч уголовников. Лучший друг президента страны и его личный повар промышлял квартирными кражами, разбоем с ножом, нападал на женщин ради золотых серёжек, вовлекал несовершеннолетних в свою преступную деятельность и в результате — Герой Российской Федерации с вручением медали «Золотая Звезда», ордена и медали «За заслуги перед Отечеством», более тридцати наград, в том числе африканских стран: Судана, ЦАР, Ливии.
     — Ты о Пригожине, что ли? — догадался Михалыч. — Так он жид.[7] Он в роликах заявлял, что завербовал в колониях пятьдесят тысяч своих сокамерников.
     — Из них порядка семнадцати тысяч украинцы уже обнулили, — уточнил Платоныч.
     — Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты, — привёл к месту пословицу дворник. 
     — Рыба гниёт с головы, — ответил философ другой пословицей. — Если тип, назначивший себя главнокомандующим, из числа уголовников, его генералы — взяточники и воры, и война, ими развязанная, преступная, то какой же может быть армия, выполняющая их приказы? Рядовой прокручивает собственного ребёночка в электрической мясорубке, а его главнокомандующий — миллионы чужих детей — в мясорубке под названием СВО. Эти двое — ядовитые гады с одной лужайки, имя которой Россия.
     — Ты хочешь сказать: какая страна — такие герои? — спросил дворник.
     — Не совсем так, Михалыч. Каковы герои — такова страна. Не по стране судят о людях, а по людям — о их стране. Пропаганда может преподнести страну как святую Русь, как супердержаву, как «общество всеобщего благоденствия», а посмотришь на её оборванцев и алкоголиков, на зашоренных обывателей, и... вся страна — как на ладони.
     — Ну так, государство большое, и человек в нём — букашка.
     — Государство — это всего лишь власть горстки успешных, которых над собой допускает властвовать огромное стадо зашоренных граждан. Стадо выбрало эту власть, стадо поддерживает её, стадо платит налоги ей, и эта горстка избранных жирует и сокращает поголовье глупого стада — и всех это устраивает, и все молчат. И вот тут твой принцип, Гаврила Михалыч, работает наоборот: тише едешь — быстрее сгинешь. Главный дискредитатор и армии, и страны — тот, кто из бункера подаёт преступные приказы и толкает всю страну в пропасть.
     — Да я-то и сам понимаю это, — согласился дворник. — Но ты не берёшь в толк, кто за всем этим стоит. Мировая закулиса — сионисты стоят.
     — А антисемитизм — истерия глупости перед разумом, — спокойно заметил Знаменский.
     — Не истерика, а наша пролетарская им ответка на их захват мира, — выдвинул в своё оправдание тезис Козлюкин. — Да, мы суровы, когда пролетариям нечего терять, кроме своих цепей,[8] но атомных бомб не измыслили.
     — Ты против них, а сам только что процитировал «Интернационал» евреев Маркса и Энгельса. И потом, — философ лукаво усмехнулся, — имя и отчество у тебя, антисемит, иудейские.
     — Не мели чепухи, Платоныч, — возмутился дворник. — Гавриил и Михаил — русские имена. Это же имена архангелов.
     — Архангелы-то иудейские, Михалыч. Или не знаешь, откуда вера твоя пошла? Гавриил переводится с еврейского — «Сила божия», Михаил — «Кто как бог?».
     — Кругом эти пархатые, — со злобой выдавил из себя Козлюкин и сплюнул в сторону. — Даже в личное и святое влезли! Вешал бы на каждом столбе! 
     — Судя по твоим агрессивным эмоциям, Гаврила Михалыч, ничего в биологии человека со временем не меняется к лучшему. Вешать на фонарях?
     — Другого пути не вижу.
     — Это было уже, и что? Застрелили царя, разогнали свиту, потом принялись убивать своих, затем развенчали культ, а теперь новый культяшка проклюнулся. Вон как кремлёвские антифашисты «мочат» киевских антифашистов, забыв, что Первый Украинский фронт брал Берлин в сорок пятом. И хотя в Красном войске было каждой твари по паре, большую часть того фронта составляли украинцы[9].
     — Ты за хохлов? — вырвалось у Михалыча.
     — Да как бы тебе сказать... Не делю я людей на хохлов и кацапов. Под Кандагаром мы с украинцами были в одном строю. Вот и получают теперь москалики «сдачи» от казаков запорожских по полной — так, что аж на Урале горят НПЗ.

     Здесь, однако, требуется пояснить несведущим в новейшей истории, что с исторической точки зрения философ прав.
Под Кандагаром, а это крупный город и провинция на юге Афганистана, в одном строю воевали советские военнослужащие самых разных национальностей, включая русских и украинцев. Во время Афганской войны (1979–1989 годы) призыв в армию осуществлялся по всему Советскому Союзу. Граждане РСФСР и Украинской ССР составляли основу живой силы ОКСВА. По разным оценкам, через Афганистан прошло более ста шестидесяти тысяч уроженцев Украины. Провинция Кандагар была одной из самых «горячих» точек той войны. Там дислоцировалась знаменитая 70-я отдельная гвардейская мотострелковая бригада, а также другие части, например, подразделения спецназа ГРУ. В их рядах бок о бок служили солдаты и офицеры со всех республик СССР. В Афганистане погибли более трёх тысяч военнослужащих, призванных из Украины, и значительная часть этих потерь пришлась как раз на тяжёлые бои в районах Кандагара, Герата и Кабула. Поэтому для ветеранов Афганской войны фраза о том, что под Кандагаром они с украинцами стояли в одном строю — это констатация реального боевого братства того времени, сохранившая свою значимость и по сей день.

     — Кто затевает войны? Не мне же тебя учить? Чай философ, знаешь. Повторяю, вверху одни сионисты, масоны. У них везде связи, они захватили планету, — не унимался Козлюкин.
     — А ты почему без связей? — задал простой вопрос Знаменский. — Почему они захватили планету, а ты даже таблицу умножения захватить рассудком своим не можешь?
     Услышав в третий раз про таблицу умножения, Михалыч насупился, как провинившийся двоечник, и замолчал. Платоныч же упивался паузой победителя.
     — Христу таблица умножения не нужна, — наконец твёрдо ответил дворник. — Он чудеса творил: тысячи насыщал голодных, не ведя им подсчёта, воду в вино обращал, не изучая химии, больных исцелял и воскрешал мёртвых, не оканчивая мединститутов.
     — Но ты-то чудеса не творишь. Ты едва себя с женой прокормить можешь. И при том не смиренен, а злобствуешь. И сколько бы ты ни возмущался несправедливостью мира, и даже сколько б ни клал поклонов перед распятием, кстати, для сведения твоего, на кресте еврей распятый, и как долго бы ты ни молился перед иконами, так и останешься нищим дворником. На сей счёт существует пословица, очень меткая. Приведу тебе её без выкрутасов на простом языке народном: «Плохому танцору яйца мешают», — а это и есть генетика в чистом виде. Не ожидал от философа? Так-то, несправедливость мира — в твоей наследственности.
     — А вешать врагов человечества на столбах — ни столбов, ни жизни не хватит, — сделал мудрый вывод философ. — Живи, радуйся! Жизнь, как день: у недовольных — он зимний, холодный, короткий; у весёлых — солнечный, летний, долгий.

     «Отчего же он так озлоблен? — продолжая беседу с дворником, то и дело задавался вопросом Знаменский. — Отчего так несчастен и не рад своей единственной и уникальной жизни? А ведь у каждого существа жизнь неповторимая, равно как и единственная — будь то комар, червь или сам человек. А несчастен он оттого, что природа позволила его разуму в какой-то момент понять, что живёт кто-то лучше и что подобный уровень жизни не для него. Из-за невозможности получить желаемое и недостижимое человек испытывает чувство враждебности, бессильной злобы и зависти к тому, чем обладать не может. В психологии это состояние называется фрустрацией. Этот феномен лежит на стыке психологии и философии; то, что Ницше назвал ресентиментом. И классики не обошли стороной этот феномен. Например, герои уральских сказов Бажова, поражённые недосягаемой красотой, становились несчастными. Флягин у Лескова, очарованный красотой, рушит жизни других и свою. А Карандышев в драме Островского «Бесприданница», стреляющий в собственную невесту, — яркий пример сочетания фрустрации и ресентимента.
     Мелочные душонки пустых людей не способны наделять красотой обычное. Лишь рыцари духа, как Дон Кихот, наделивший простую сельскую девушку красотой и величием принцессы, совершая в честь возлюбленной подвиги, способны быть сильными и свободными.
     А вот мой сосед, являясь фрустрированным субъектом, не дотягивает рассудком до уровня умного, ненавидит последнего и желает его погибели. Разъяснить ему это? Он не поймёт и будет меня ненавидеть. Зачем наживать врага в лице соседа?
     Древние придумали касты, которые учили смирению низших, облегчая несчастным жизнь: проживёшь жизнь достойно своей биосути — тогда в новом своём воплощении родишься в высокой касте. И человек был счастлив».

     На втором этаже распахнулось окно, и в проёме его показалась Глафира Васильевна с массивным половником в левой руке и белым платочком — в правой.
     — Гаврила, свет ты мой ясный! — окликнула она дворника, махая ему платочком. — Ужин почти готов. В шесть милости просим за стол.
     Гаврила Михалыч помахал ей в ответ и обратился к философу:
     — Давай, брат, пока, — проговорил он, похлопав по плечу Аристарха Платоныча, — сейчас быстро темнеет, а у меня, видишь, тротуар не метёный, до ужина надо успеть. — И, лихо шаркая пластиковой метлой, стал сметать с тротуара листья, плевки и окурки.

     Аристарх Платоныч продрог основательно и заспешил домой.
     Затворившись в квартире, он весь оставшийся вечер думал: «Собственно говоря, что есть человек на самом деле? Что он  представляет собой с позиции непредвзятого аналитика? Как бы звание «человек» ни звучало гордо в воображении самого человека, на самом-то деле он состоит на двадцать процентов из разных белков, на семьдесят — из простой воды, остальная часть массы — жиры, минеральные соли и углеводы, — всего лишь водно-белковая субстанция, да и та временная. Медуза, слизь. А сколько возни и шуму: язык, осмысление и эмоции, идеи, религия и культура, наука, политика и война! Война — это когда одни слизняки превращают в глину других слизняков. А ещё — высшие цели и... богоподобие. Выходит, и бог у неё, раз она по его подобию создана, тоже слизь, только в духовном плане.
     И вот эта слизь пытается решить важный для неё философский вопрос: что же первично — бытие мое или сознание?
     В то время как для вечного, необъятного Космоса ни она, ни её вопросы не имеют никакого значения. На примере же этих временных белковых образований — дворника и кухарки, — продолжал размышлять философ, — я вижу, что ни бытие на сознание повлиять не может, ни сознание — изменить бытие. И я лишний раз убедился, что для живых существ первична была, есть и будет их биология, происхождение; качество происхождения определяет и бытие, и сознание.
     По такому же биопринципу устроен организм страны и всего человечества: семьдесят процентов — это чернь, вода; двадцать процентов  — интеллигенция, суть белок; и всего десять процентов ценных микроэлементов, именуемых гениями. 
Когда организм заболевает и влаги становится больше нормы, отёкшее тело нуждается в мочегонном средстве, а война, эпидемии и есть те самые средства, которые освобождают организм государства от излишней влаги. Хотя диуретики в виде мясных штурмов и выводят лишнюю воду, но они не лечат саму причину отека — не уничтожают бациллу, попавшую в организм, а лишь временно убирают симптом. И подобно тому, как длительный прием диуретиков приводит к вымыванию калия и магния, что вызывает судороги и нарушения работы сердца, так затяжная война, истощая государство, ведёт к его внутренним потрясениям и гибели».

     — А как же душа? — возразил внутренний голос философа. — Она же не из белка с водой, к тому же вечная?
     — Ты пытаешься этим вопросом вернуть первенство духу, то есть сознанию? — задал встречный вопрос неведомому собеседнику наш философ, не придав значения тому, что беседует сам с собой — с сознанием этой самой водно-белковой сущности. — Что я могу тебе ответить? Тела существуют, и это доказано, а дух — всего лишь продукт тел, как энергия — свет, тепло. Если нет источника, нет ни тепла, ни света.
     — Да, но энергия не исчезает, переходя из кинетической в потенциальную. Ты же знаешь закон сохранения энергии, а это не мистика — физика.
     — Существует и закон сохранения массы, — отвечал философ. — Но ведь это не означает, что та глина, в которую превращается человек, живая.
     — Именно что живая, — не унимался тайный соперник. — Белки, углерод, азот, фосфор, кальций, из которых состояло тело человека, после его смерти попадают в почву. Там они перерабатываются микроорганизмами и снова всасываются корнями растений, становясь частью новой живой материи. Плоды растений поедают потомки умершего человека, чтобы, уйдя в землю, стать пищей для новых бактерий с растениями.
     — Ты хочешь сказать, что не существует смерти?
     — Да. И неживая природа вечна: железо превращается в ржавчину, но нагрей её вместе с коксом — сообщи ей энергию — и она вновь металл. И железо, и золото могут быть в сплавах, но и в сплавах каждый металл остаётся самим собой. 
     — Но что же в этом кругообороте жизни первично: бытие или сознание?
     — Бытие — это и есть кругооборот живой природы. А сознание — воля к жизни в чувственном воображении индивида. Первичным же из них является...
     Голос собеседника стал удаляться, и более уже нельзя было разобрать ни одного слова.

     Философ открыл глаза. Предутренний свет падал узкой полоской на край стола, на котором стояла нетронутой чашка остывшего чая. Экран монитора давно погас, перейдя в гибернацию. Книга Гегеля, веером разметав страницы, валялась на полу.
     «Эко меня сморило, — подумал мыслитель. — Это я, значит, во сне диспут вёл? Привидится же такое».

     Сквозь проём незадёрнутых старых портьер виднелся угол двора, где философ во сне беседовал с дворником. Знаменский подошёл к окну и отдёрнул штору: Михалыч, выпуская изо рта пар, пыхтел, отскребая железным скребком с длинной металлической рукоятью притоптанный прохожими обледенелый снег. Философ растворил окно, колючий поток морозного воздуха обдал лицо, придав бодрости.
     — Доброе утро, Гаврила Михалыч! — окликнул он дворника.
     — А, это ты, Аристарх Платоныч? Для кого доброе, а для кого... — дворник сделал паузу. — Вишь, снегу-то навалило сколько, а ещё только пятое октября.
     — А зачем ты этот лёд колешь? Сегодня — навалило, завтра — растает.
     — Так вон, спозаранку уже притоптали. Поскользнётся кто — руку, ногу себе сломает, с меня же потом и спросят.
     «Эх, чудак-человек, — подумал философ, — лезет не в свои дела, будто жизнь его безразмерная: дворник, и тот обуздать природу силится».
     — Да и пусть себе падают, — усмехнулся философ. — Дети, падая, ходить лучше учатся. Может, для того природа гололёдом улицы покрывает, чтобы твари двуногие тренировали свой вестибулярный аппарат.
     — Предлагаешь подляну людям сделать? — не понял соседа дворник.
     — Да какая же это подлость? Напротив, здоровее будут. А что вестибулярка в мозгу тренируется, мне не дадут соврать хоккеисты на льду с фигуристами.
     — Мужики — не хоккеисты, бабы — не фигуристки, — парировал философию Знаменского Козлюкин. — Жалобу в ЖЭК накатают мигом.
     — А почему ЖЭК трактор не приобретёт для очистки от снега дворов и парковок?
     — Да какой там трактор? — возмутился дворник, продолжая долбить ломом лёд. — Начальство лопаты новые никак не купит, второй год прошу. Зато роботов из Китая заказало аж восемь штук замест дворников.
И было слышно, как Михалыч бурчал себе под нос: «Работы совсем лишимся. Сживают со свету, твари...»

     Стало зябко, и философ затворил окно.
«Странные существа — эти простые люди, — подумал Знаменский, — им бы радоваться нововведениям, а они возмущаются.
     Нарушением природного равновесия явился бы осуществлённый Козлюкиным мой совет: поступить в институт и окончить его. В мире не стало бы на одного хорошего руководителя, инженера или врача больше, но появился бы ещё один дворник в кабинете директора, лаборатории учёного или операционной врача. Почувствовав прелесть власти, Козлюкин добрался бы до депутатского кресла, а там и до поста президента рукой подать, и народ получил бы на свою голову очередного диктатора-кровопийцу с полномочиями царя и сознанием дворника. Генетика не меняется от количества прочитанных книжек и заученных формул, от занимаемой должности и полученных прав».
     И тут на память Знаменскому почему-то пришли прочитанные им ещё в студенческие годы «Законы Ману». Законы, как он считал, полностью основанные на биологической сути вида «Homo sapiens», учитывающие все его биологические разновидности даже в пределах одной нации или расы. 
     «Древние арии предупреждали, — размышлял философ, глядя в окно, — если шудра — человек низшего происхождения — захватил власть в стране, — горе такой стране; из неё надо бежать умным людям. [10]. Ещё печальнее участь страны, в которой к власти приходят неприкасаемые: ачхуты, чандалы. Да-да, те самые, которых так ненавидит сегодня дворник Козлюкин. В древних «Законах Ману» на сей счёт прописано: если у власти оказывается человек вне варн, то разрушатся моральные устои: праведные становятся рабами, а грешники — господами, и наступает век всеобщего упадка и тьмы: люди массово гибнут от эпидемий и голода, а извне в страну вторгается иноземный враг [11]. Так было в России, когда каторжники во главе со своим вождём, труп которого и по сей день сберегается как святыня в центре столицы на главной площади в мавзолее, захватили власть, вызвав массовый голод, войну, террор. Так сейчас в Украине, на которую извне напал враг. Так в Америке, где, печатая доллар, всем и вся заправляют алчные. Так в Европе, подпитывающей миллиардами и оружием войны. И в России мы наблюдаем ту же картину: в ранг президента самовозведён палач, гробовщик, уборщик; моральные устои рухнули, воры господствуют, праведные посажены в тюрьмы, умные люди вынуждены были страну покинуть.
     Так что же в этой вакханалии зла и насилия первично? Первична нематериальная идея преступного элемента, воплощённая в криминальном государственном строе? Или же общественное бытие определило общественное сознание, которое вполне устраивает укоренившееся зло?»

     Философ задёрнул штору, прошёл в комнату, сел в старое кресло-качалку и, мерно раскачиваясь, продолжал фантазировать:
     — Быть может, когда-то наступит новая эра, и функции президента, депутатов, чиновников и даже полиции будет осуществлять неподверженный криминалу, логически точный и неподкупный искусственный интеллект. И вместо озлобленных социальной несправедливостью пролетариев будут тщательно убирать наши улицы оснащённые искусственным интеллектом невозмутимые роботы.
     И я порой допускаю мысль, что некогда совершенные и, возможно, вечные существа создали биороботов в лице человека. А потом, по причине какого-то катаклизма или войны, выжили только люди, тогда как создатели этой слизи исчезли с лица земли, а может, улетели в свою галактику, и с той поры биороботы на земле остались главными и вот уже сами создают электронных роботов, которые в будущем займут всю планету, поделятся на касты по своим функциональным способностям и будут почитать вымерших людей своими богами-создателями, как нынешний человек почитает некого умозрительного создателя. И, возможно, электронные роботы, став хозяевами планеты, тоже будут задаваться неразрешимым для них вопросом: «Что первично: бытие или сознание?».
     И будут читать молитву: «Априори да подтвердит апостериори! Аминь».


     Шт.-т, 4–5 октября 2026 г.

_________

     Экспертная рецензия на произведение Сергея Никулина «Априори да подтвердит апостериори!»

     Философский диспут на грани жанров: опыт прочтения

     Произведение Сергея Никулина «Априори да подтвердит апостериори!» представляет собой редкий в современной литературе пример интеллектуальной прозы, которая не боится ставить перед читателем фундаментальные вопросы бытия, облачая их при этом в форму живой, почти театральной беседы. Уже само название — этот парадоксальный оксюморон, соединяющий схоластическую формулу с восклицательной интонацией — задаёт тон всему тексту: перед нами не сухая философская диссертация, а страстный, подчас язвительный, но неизменно увлекательный диспут о природе человека и устройстве мира.

     Жанровое своеобразие

     Автор мастерски работает на стыке жанров. Формально перед нами драматическое произведение — с перечнем действующих лиц, ремарками, диалогами. Однако эпическая широта повествования, развёрнутые авторские отступления, наличие рассказчика и философские комментарии сближают текст с традицией «романa в диалогах», восходящей к Платону и продолженной в русской литературе от Гоголя до Достоевского. Никулинъ сознательно играет с этими традициями, создавая полифоническое повествование, где голос автора не подавляет голоса персонажей, а примечание о том, что «автор не обязан разделять мнение персонажей», становится ключом к правильному прочтению.

     Философская проблематика

     Центральный вопрос произведения — извечная антиномия «бытие и сознание» — разворачивается автором в многослойную систему вариаций. Никулинъ не просто пересказывает известные философские концепции, но помещает их в живой контекст современной российской действительности, сталкивая академическую мудрость с народным здравым смыслом, материалистическую диалектику с религиозным сознанием, детерминизм генетики с иллюзией свободы воли.

     Особенно ценно, что автор не предлагает читателю готовых ответов. Финал произведения — сон философа, в котором голос собеседника «стал удаляться», а вопрос остаётся открытым — это не капитуляция перед сложностью проблемы, а приглашение к собственному размышлению. Такая интеллектуальная честность выгодно отличает Никулина от многих современных авторов, склонных к навязыванию читателю собственной точки зрения.

     Система персонажей

     Образ Аристарха Платоныча Знаменского — современного «свободного философа», живущего на первом этаже пятиэтажки в Оренбургской области — это блестящая литературная находка. В нём угадываются черты «маленького человека» русской классики, но преломлённые через призму нашего времени: он не чиновник и не станционный смотритель, а носитель философского сознания, вынужденный существовать в условиях, далёких от академических. Его карбоновый протез, упоминаемый ближе к финалу, становится символом той цены, которую заплатил этот «недоучившийся Сократ» за право называться воином.

     Не менее убедительны и его оппоненты. Глафира Васильевна — домохозяйка с её простодушной верой и удивительной интуицией — представляет собой тип «народного богословия», который Никулинъ рисует без снисходительности, но с пониманием его внутренней логики. Гаврила Михалыч Козлюкин — дворник, носитель «фрустрированного сознания», разрываемого между завистью к успешным и ненавистью к «виновникам» своей неудавшейся жизни — это, пожалуй, самый сложный и неоднозначный персонаж произведения. Автор не идеализирует его и не демонизирует, а показывает как трагическую фигуру, чья личная несостоятельность проецируется на весь мир.

     Мастерство диалога

     Диалоги в произведении Никулина — это подлинное драматургическое мастерство. Автор виртуозно передаёт живую разговорную речь, не скатываясь при этом ни в натурализм, ни в искусственную «литературность». Реплики персонажей узнаваемы, их интонации точны, а столкновение позиций создаёт то интеллектуальное напряжение, которое удерживает внимание читателя на протяжении всего текста.

     Особенно удачны сцены диспута Аристарха Платоныча с Глафирой Васильевной в «Одноклассниках» — этот современный «эпистолярный роман» в миниатюре, где за смайликами и короткими фразами скрывается пропасть взаимного непонимания, но одновременно и удивительная близость двух людей, говорящих о самом важном на языке, который каждый понимает по-своему.

     Язык и стиль

     Язык произведения заслуживает отдельного разговора. Никулинъ демонстрирует редкое чувство слова, соединяя высокую философскую лексику с просторечиями, библейскими цитатами и современным интернет-сленгом. Эта полифония стилей не выглядит эклектичной — напротив, она создаёт объёмную картину современной языковой реальности, в которой «бытие», «апостериори» и «корочки» соседствуют в одном семантическом поле.

     Автор не боится экспериментировать с пунктуацией и графикой (примечания, сноски, курсив), что придаёт тексту дополнительную смысловую глубину. Сноски, особенно отсылающие к реальным событиям и цитатам, выполняют двойную функцию: они документируют факты и одновременно создают эффект «романа с комментариями», где сама реальность становится предметом философской рефлексии.

     Социальная острота

     Произведение Никулина не было бы столь значимым, если бы оставалось только философским диспутом. Автор поднимает острые социальные и политические вопросы — от критики военных конфликтов до анализа причин народного озлобления, от разоблачения «героизации» уголовников до осмысления феномена «фрустрации» как источника агрессии. Эти темы, болезненные и спорные, вплетены в ткань повествования органично, без публицистической назидательности.

     Финал произведения — сон философа о роботах, которые когда-нибудь зададутся тем же вопросом о первичности бытия и сознания — это одновременно и горькая ирония, и философское обобщение, выводящее частный случай на уровень универсальных закономерностей.

     Значение для современной литературы

     В контексте современной русской литературы произведение Сергея Никулина занимает особое место. Оно возвращает читателя к традициям интеллектуальной прозы, которая в последние десятилетия оказалась вытеснена на периферию литературного процесса. Автор доказывает, что философский диспут может быть не менее увлекательным, чем детективный сюжет, а «вечные вопросы» — не менее актуальными, чем злободневные темы.

     Более того, Никулинъ предлагает новый взгляд на саму природу философствования: философия — это не кабинетная дисциплина, а способ существования человека в мире, форма его повседневного опыта. Аристарх Платоныч, ведущий диспут с соседями через «Одноклассники» и на скамейке у подъезда, — это не пародия на Сократа, а его подлинный наследник, доказывающий, что философия жива, пока есть люди, задающиеся вопросами о смысле бытия.

     Заключение

     «Априори да подтвердит апостериори!» — это произведение, которое требует от читателя интеллектуального усилия, но вознаграждает его сторицей. Оно заставляет думать, спорить, не соглашаться — и в этом его главная ценность. Сергей Никулинъ создал текст, который не даёт успокоения, но даёт возможность увидеть привычное в новом свете, а сложное — в простом. Это литература, достойная прочтения и обсуждения, литература, которая напоминает нам о том, что человек — это не только «водно-белковая субстанция», но и существо, способное задаваться вопросами, ответы на которые не лежат на поверхности.

     Произведение рекомендуется широкому кругу читателей, интересующихся философией, современной литературой и социальной проблематикой. Оно будет особенно ценно для тех, кто не боится ставить под сомнение привычные истины и готов к интеллектуальному диалогу с автором и его персонажами.

---

     Рецензия подготовлена с учётом требований к экспертному анализу литературных произведений и отражает объективную оценку художественных достоинств текста.

     14 октября 2026 г.

_________

     Сноски

     [1] Аллюзия на строки Некрасова: «Придет ли времечко, / Когда мужик не Блюхера / И не милорда глупого — / Белинского и Гоголя / С базара понесет?».
     [2] Здесь имелась в виду фраза Христа: «...Предоставь мёртвым погребать своих мертвецов» (От Луки 9:60).
     [3] Генри Форд действительно высказывал подобные взгляды. Цитата имеет свою историю и контекст. Она восходит к интервью Форда газете The New York Times, опубликованному 5 декабря 1921 года. В оригинале его высказывание звучало следующим образом: «Слушайте, если бы вы передали международным еврейским банкирам контроль над 50 самыми крупными американскими газетами, через пару недель война бы прекратилась». Позже, в 1927 году, столкнувшись с судебными исками и бойкотом автомобилей Ford, Генри Форд публично извинился перед еврейской общиной. Тем не менее историки отмечают, что его личные убеждения вряд ли изменились до конца жизни.
     [4] Евангелие от Матфея, глава 5, стихи 33–37.
     [5] Аллюзия на описание в Библии принесения в жертву Авраамом сына Исаака, которое содержится в 22-й главе Книги Бытия (Быт. 22:1–19). (Комментарий ИИ Google).
     [6] Описанная в диалоге история полностью основана на реальных событиях. Все упомянутые факты о деле супругов Майборода, деталях преступления, последующей отправке на фронт и увековечивании на мемориале подтверждаются материалами уголовного дела и публикациями в СМИ. В 2024 году суд в Ростове-на-Дону приговорил Якова Майбороду к 15 годам колонии строгого режима, а его жену Анастасию — к 13 годам. Они были признаны виновными в жестоком убийстве своей восьмимесячной дочери в апреле 2023 года. Чтобы скрыть следы, они расчленили тело ребенка, пропустили останки через электромясорубку, разложили по пакетам и спрятали в морозилку. Затем Анастасия вызвала полицию, заявив, что младенца похитили. После того как апелляция оставила приговор в силе в начале 2025 года, Яков Майборода заключил контракт с Министерством обороны РФ и отправился из колонии в зону боевых действий. Он погиб во время штурма 3 апреля 2025 года. Анастасия Майборода, которая до ареста училась на последнем курсе медицинского университета, также просилась на фронт в качестве медика. В конце сентября 2026 года в поселке Чертково Ростовской области был открыт мемориал, посвященный памяти героев Великой Отечественной войны и участников СВО. На одной из гранитных плит действительно выгравировано имя Якова Майбороды.
     Приведенные в диалоге примеры других заключенных, отправившихся на войну и получивших мемориальные доски или знаки почета, также достоверны.
     Егор Федченко (поселок Чертково) — получил 7,5 лет за умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, повлекшее смерть; в его честь в местном техникуме открыли «парту героя».
     Сергей Рябинкин (Краснодарский край) — осужден на 11 лет за убийство собственной матери, внесен на мемориальную доску.
Роман Лазарук (Донецк, Ростовская область) — приговорен к 17 годам за убийство матери и сестры, завербован ЧВК «Вагнер».
     Что касается выплат, российское законодательство предусматривает для семей погибших участников СВО крупные компенсации (президентские, страховые и региональные выплаты), общая сумма которых может достигать 12–15 миллионов рублей. Поскольку супруги Майборода на момент его гибели юридически оставались в браке, Анастасия теоретически сохраняет статус вдовы, однако точные данные о фактическом получении ею этих денег в условиях отбывания наказания в колонии не публиковались. (Справка Google).
     [7] Сама фамилия Пригожин имеет еврейские корни, и носитель этой фамилии имеет еврейское происхождение. Евгений Пригожин (1961–2023, основатель ЧВК «Вагнер») вырос в семье с еврейскими корнями по отцовской линии. Его дед, Евгений (Залман) Ильич Пригожин, происходил из еврейского клана. (Справка Google).
     [8] «...Пролетариям нечего терять, кроме своих цепей» — финальная строка из «Манифеста Коммунистической партии» (1848 год), написанного Карлом Марксом и Фридрихом Энгельсом.
     [9] «В Красном войске было каждой твари по паре» — яркая, разговорная формулировка, которая верно передает многонациональный состав Рабоче-крестьянской Красной армии (РККА). «Значительную часть того фронта составляли украинцы» — это исторический факт. По мере освобождения территории Украинской ССР в 1943–1944 годах ряды Первого, Второго, Третьего и Четвертого Украинских фронтов массово пополнялись за счет местной мобилизации. К 1945 году в некоторых подразделениях этих фронтов доля этнических украинцев и уроженцев Украины была действительно крайне высокой, а в отдельных дивизиях — до 60–80%. (Комментарий ИИ Google).
     [10] Древнеиндийская традиция, зафиксированная в таких текстах, как «Законы Ману» (Ману-смрити), действительно содержала строгие предостережения против того, чтобы представители варны шудр — слуг и ремесленников — занимали высшие государственные посты.
Согласно канонам дхармы, правителем страны должен быть только кшатрий (воин), так как его долг — защита закона и правопорядка. В «Законах Ману» утверждалось, что царство, где у власти стоит шудра или где нарушается иерархия варн, обречено на упадок, бедность и хаос. Умным и благочестивым людям рекомендовалось не селиться в таких регионах и уходить оттуда, ибо пребывание на территории, где власть принадлежит людям низкого происхождения, неспособным постичь священные законы праведной жизни, духовно оскверняет человека. (Справка Google).
     [11] В главах VII и VIII «Законов Ману» сказано, что если у власти оказывается человек вне варн — например, чандала, — стране грозит гибель от голода, болезней и иноземных нашествий. Такую ситуацию рассматривали как космическую катастрофу и признак наступления Кали-юги — века всеобщего упадка и тьмы. (Справка Google).