Попаданец. Спецотдел НКВД. Дело 1. 3

Глава 3. Устав для мёртвых

22 июня 1941 года. 06:20. Бункер Спецотдела. Кабинет инструктажа.

Комната была маленькой. Три на три метра, не больше. Стол, два стула, на стене — карта Советского Союза, утыканная разноцветными флажками. Красные — обычные воинские части. Синие — аномальные зоны. Чёрные — места, где группы пропадали без следа. Таких было много. Слишком много.

За столом сидел человек в очках. Худой, бледный, с чернильными пальцами и глазами, которые не спали, кажется, лет десять. Перед ним лежала стопка бумаг толщиной с кирпич.

— Лейтенант Воронов? — спросил он, не поднимая головы.

— Так точно.

— Садитесь. — Он подвинул мне один из стульев. — Меня зовут капитан Барсуков. Я веду документацию Спецотдела. Ваш инструктаж — моя головная боль на ближайшие два часа.

Я сел. Барсуков снял очки, протёр их платком и посмотрел на меня. Глаза у него были усталые, но острые.

— Лейтенант, — сказал он. — Вы попали в структуру, которой официально не существует. В документах Спецотдел проходит как «Отдел специальных мероприятий при НКВД СССР». Но вы и я знаем, что это ложь. Мы занимаемся не мероприятиями. Мы занимаемся тем, что не должно существовать.

Он открыл первую папку.

— Инструкция номер один. Что делать, если вы столкнулись с необъяснимым явлением.

Я приготовился слушать.

— Первое. Не паниковать. — Барсуков говорил монотонно, как учитель, повторяющий материал в сотый раз. — Паника убивает быстрее пули. Второе. Не пытаться понять. Понимание приходит после. Третье. Не вступать в контакт. Четвёртое. Зафиксировать. Записать. Зарисовать. Описать. И пятое — доложить. Всё. Коротко и ясно.

— А если явление агрессивно?

Барсуков посмотрел на меня поверх очков.

— Тогда инструкция номер два. — Он открыл вторую папку. — Огнестрельное оружие. Обычные пули работают не всегда. Иногда работают. Иногда — нет. Серебро? Не помогает. Святая вода? Не помогает. Огонь? Иногда. Взрывчатка? Зависит от того, с чем имеете дело.

— А что помогает?

Он помолчал.

— Никто не знает точно, лейтенант. Мы работаем методом проб и ошибок. Каждый выживший сотрудник — это источник информации. Каждый погибший — тоже. Мы записываем всё. И на основе этих записей составляем... это.

Он похлопал по стопке бумаг.

— Устав для мёртвых. Так его называют в отделе. Потому что все, кто его писал, уже мертвы.

Я сглотнул.

— Продолжайте.

Час спустя я знал больше, чем хотел.

Аномальные зоны. Территории, где законы физики работали не так, как должны. Где время текло вспять или останавливалось. Где пространство сворачивалось в петли. Где люди сходили с ума или превращались во что-то другое. Таких зон на территории СССР было зарегистрировано тридцать четыре. Двадцать одна — под наблюдением. Тринадцать — потеряны. В них никто не входил уже годами.

Нечисть. Существа, которые не должны существовать. Призраки? Не совсем. Мутанты? Не совсем. Что-то среднее. Некоторые были опасны, некоторые — нет. Некоторые — разумны. С последними можно было говорить. Иногда они отвечали. Иногда — лгали. Но чаще всего — исчезали, как только ты пытался их поймать.

Диверсанты из иных миров. Это было самое странное. Оказалось, что через аномальные зоны в наш мир проникают не только существа, но и люди. Или то, что выглядело как люди. Они приходили из других реальностей, других временных линий, других версий истории. Некоторые были враждебны. Некоторые — нет. Но все они что-то знали. Что-то важное.

— Немцы тоже этим занимаются, — сказал Барсуков, перелистывая страницу. — «Аненербе». Общество «Наследие предков». Они ищут артефакты по всему миру. Тибет, Африка, Южная Америка. И на нашей территории тоже. Их группы уже пытались проникнуть в аномальные зоны под Ленинградом и Киевом. Мы их остановили. Но это только начало.

— А Волчья Грива? Она тоже аномальная зона?

Барсуков помолчал.

— Волчья Грива — другое, — сказал он тихо. — Это не просто зона. Это... разлом. Место, где граница между мирами тоньше, чем где-либо. Таких мест на Земле немного. И одно из них — там.

Он достал ещё одну папку. На ней не было грифа. Только три буквы, написанные от руки: В.Г.

— Это всё, что у нас есть, — сказал Барсуков. — Двадцать три документа. Двадцать два из них — отчёты групп, которые не вернулись. И один — показания пастуха. Фрола Никитича Кузьмина. Единственного, кто видел Волчью Гриву после исчезновения. И выжил.

Я открыл папку. Первый документ — пожелтевший лист с печатным текстом. Донесение. Короткое, сухое, без эмоций. Только факты. Деревня исчезла. Люди пропали. На месте — ничего. Пустота.

Второй документ. Третий. Четвёртый. Все одинаковые. Разные даты, разные подписи, один результат. Группы уходили в Волчью Гриву и не возвращались.

Я долистал до последнего листа. Показания Фрола Кузьмина. Написанные его рукой — кривым, дрожащим почерком.

«Я пас коров за околицей. Вечером. Солнце садилось. Вдруг стало тихо. Птицы замолчали. Собаки завыли. Я посмотрел на деревню — и увидел, что над колодцем стоит туман. Не туман. Дым. Чёрный дым. Он поднимался в небо, и в нём были лица. Лица людей, которых я знал. Они открывали рты, но не издавали ни звука. А потом над лесом пролетел ворон. Большой. Чёрный. Он летел против ветра. И когда он пролетел над деревней — всё исчезло. Дома, люди, дым. Только пустота. И я остался один. Я не хотел смотреть. Но не мог отвернуться. А потом я услышал голос. Он сказал: "Ты следующий". И я побежал. Бежал всю ночь. Утром меня нашли. Я ничего не помню. Только ворона. И голос.»

Я закрыл папку.

— Что с ним сейчас?

— В лечебнице. В Минске. В отдельной палате. — Барсуков снял очки. — Он не говорит. С тех пор как его привезли, он не сказал ни слова. Только сидит и смотрит в стену. Иногда рисует. Всё время одно и то же.

— Что рисует?

Барсуков протянул мне ещё один лист. На нём — карандашный рисунок. Кривой, детский. Колодец. А над колодцем — птица. Большая, чёрная. С распростёртыми крыльями. И внутри птицы — лицо. Человеческое лицо.

— Это лицо не Кузьмина, — сказал Барсуков. — Мы проверяли. И не кого-то из деревни. Мы не знаем, кто это.

Я смотрел на рисунок, и мне казалось, что лицо внутри птицы смотрит на меня.

— Когда вы едете в Минск? — спросил Барсуков.

— Сегодня.

— Хорошо. — Он встал. — И ещё одно, лейтенант. Бумаги. Вы должны подписать.

Он достал из ящика стола стопку бланков. Толстую. Очень толстую.

— Что это?

— Нормативы. Инструкции. Формы отчётности. Допуски. Соглашения о неразглашении. Завещание. Медицинская карта. Акт о вступлении в должность. Заявка на получение спецсредств. — Он говорил быстро, не глядя на меня. — Всё, что нужно для работы в Спецотделе.

Я посмотрел на бумаги. Потом на Барсукова.

— Вы серьёзно?

— Абсолютно, — сказал он без тени улыбки. — Лейтенант, вы попали в советскую бюрократическую систему. Да, мы занимаемся нечистью и аномалиями. Но отчитываемся мы по форме. Каждое убийство призрака — акт. Каждое проникновение в зону — рапорт. Каждое исчезновение сотрудника — отдельное дело. Если вы не подпишете бумаги, вас не будет существовать. Ни в документах, ни в жизни.

Он положил передо мной ручку.

— Добро пожаловать в систему, товарищ лейтенант. Подпишите здесь. И здесь. И здесь.

Я взял ручку. И начал подписывать.

Два часа спустя, когда я закончил, у меня болела рука. Но бумаги были в порядке. Я стал сотрудником Спецотдела официально.

Барсуков собрал документы в папку и запер её в сейф.

— Всё, — сказал он. — Теперь вы — лейтенант Воронов. Полноправный сотрудник. Ваше первое задание — лечебница в Минске. Поговорить с пастухом. Выяснить, что он видел. И не сойти с ума.

— А если он не заговорит?

— Тогда вы будете читать его рисунки, — сказал Барсуков. — И надеяться, что он нарисует что-то полезное. Перед тем как сойти с ума окончательно.

Он протянул мне ключ.

— Машина в гараже. «Эмка». Водитель ждёт. Поезжайте. И лейтенант...

— Да?

— Если увидите ворона — не смотрите ему в глаза. Просто не смотрите.

Я вышел в коридор. За спиной захлопнулась дверь. Где-то в глубине бункера снова завыла сирена — глухо, как будто под землёй.

А над Минском, если бы я мог видеть, уже кружили немецкие самолёты.

Купить книгу можно на Литрес, автор Alec Drake. Ссылка на странице автора.