Попаданец. Спецотдел НКВД. Дело 1. 5

Глава 5. Свидетель №1

22 июня 1941 года. 13:40. Минск. Психиатрическая лечебница.

Война добралась до Минска к полудню.

Я ехал по городу и видел, как рушится привычный мир. Люди бежали по улицам с узлами и чемоданами. Женщины тащили детей за руки. Старики стояли у стен домов и смотрели в небо — туда, где высоко, почти невидимо, гудели немецкие самолёты. Где-то вдалеке, за рекой, поднимался чёрный дым. Кто-то сказал, что бомбили вокзал.

«Эмка» петляла по переулкам, объезжая воронки и колонны красноармейцев. Водитель — молчаливый сержант с перевязанной головой — не произнёс ни слова за всю дорогу. Только один раз, когда над нами прошла тройка «Юнкерсов», он посмотрел вверх и сказал:

— Низко идут. Наглые.

И всё.

Лечебница стояла на окраине, в старом здании бывшей гимназии. Кирпичные стены, высокие окна с решётками, облупленная табличка у входа. Во дворе — несколько санитаров курили, глядя в небо. Никто не паниковал. Здесь, за этими стенами, война была чем-то далёким. Или, может быть, наоборот — слишком близким.

Я вышел из машины. Ко мне подошёл главврач — пожилой мужчина в пенсне, с усталым лицом и дрожащими руками.

— Вы из НКВД? — спросил он.

— Лейтенант Воронов. Мне нужен Фрол Кузьмин.

— Кузьмин... — Врач поморщился. — Да. Он здесь. В отдельной палате. Но я вас предупреждаю, лейтенант: он не говорит. Уже девять месяцев. Ни слова. Только рисует.

— Я знаю. Проводите.

Мы вошли в здание. Внутри пахло карболкой и застоявшейся тоской. Коридоры были длинные, тёмные, с высокими потолками. За дверями палат слышались голоса — кто-то пел, кто-то плакал, кто-то разговаривал сам с собой. Обычные звуки сумасшедшего дома.

Палата Кузьмина была в конце коридора. Дверь обита железом. Маленькое окошко вверху. Санитар открыл замок.

— Осторожнее, — сказал врач. — Он не агрессивный, но... лучше не подходить слишком близко.

Я вошёл.

Палата была маленькая. Койка, стол, стул. На стенах — рисунки. Десятки, сотни рисунков. Все одинаковые. Колодец. Ворон. Лицо внутри ворона.

На койке сидел человек. Худой, седой, с пустыми глазами. Руки лежали на коленях. Он смотрел в стену. Перед ним на столе лежал лист бумаги и карандаш.

Я сел на стул напротив.

— Фрол Никитич, — сказал я тихо. — Меня зовут лейтенант Воронов. Я пришёл поговорить о том, что вы видели.

Он не реагировал. Смотрел в стену.

— Я знаю, что вы не говорите, — продолжил я. — Но мне нужно, чтобы вы вспомнили. Деревня. Волчья Грива. Ночь на четырнадцатое августа. Что вы видели?

Тишина.

Я подождал. Потом достал из кармана лист — тот самый рисунок, который мне дал Барсуков. Положил его на стол перед Кузьминым.

— Это ваш рисунок? — спросил я.

Он посмотрел на лист. Потом — на меня. Впервые за всё время его глаза сфокусировались.

— Вы... — прошептал он. Голос был хриплый, как будто он не говорил очень давно. — Вы пришли.

Я почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом.

— Да, — сказал я. — Я пришёл.

Кузьмин наклонился вперёд. Его руки задрожали. Он схватил карандаш и начал рисовать — быстро, лихорадочно, не глядя на бумагу.

— Они не ушли, — сказал он. — Они все там. Но их нет.

— Что это значит? — спросил я. — Где «там»?

— Там, — повторил он. — За колодцем. Внутри. — Он рисовал и рисовал, карандаш скрипел по бумаге. — Я видел их. Всех. Марью, Петра, детей. Они стояли на улице. Но их не было. Понимаете?

— Нет, — сказал я честно. — Не понимаю.

Кузьмин поднял на меня глаза. В них был страх. Настоящий, животный страх.

— Они были как дым, — сказал он. — Как тени. Я видел их лица, но сквозь них просвечивало небо. Я слышал их голоса, но слова были не наши. Они говорили на языке, которого нет.

— Что они говорили?

— Они звали меня, — прошептал Кузьмин. — Они говорили: «Иди к нам. Иди к нам. Здесь хорошо». И я почти пошёл. Но потом...

Он замолчал.

— Что потом?

— Потом прилетел ворон, — сказал он. — Большой. Чёрный. Он сел на колодец. И посмотрел на меня. И я увидел...

Он снова замолчал. Карандаш в его руке сломался.

— Что вы увидели?

— Лицо, — сказал Кузьмин. — Лицо человека. Он смотрел на меня из ворона. И улыбался. И я понял: это не птица. Это он. Тот, кто забрал их. Тот, кто живёт там. Внутри.

— Кто он?

— Не знаю, — сказал Кузьмин. — Но он ждёт. Он всегда ждёт. Он хочет, чтобы кто-то пришёл. Чтобы кто-то открыл дверь. Чтобы кто-то... освободил его.

Он посмотрел на меня. И в его глазах я увидел что-то, от чего кровь застыла в жилах.

— Вы, — сказал он. — Он ждёт вас.

Я отшатнулся.

— Почему меня?

— Потому что вы уже приходили, — сказал Кузьмин. — Я видел вас. В ту ночь. Вы стояли у колодца. И смотрели на меня. И улыбались. Как ворон.

Он протянул мне лист, который только что нарисовал. На нём был колодец. Над колодцем — ворон. Внутри ворона — лицо. Моё лицо.

Я смотрел на рисунок. И чувствовал, как что-то холодное, чужое, древнее смотрит на меня из глубины моих собственных глаз.

— Фрол Никитич, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Вы ошибаетесь. Я никогда не был в Волчьей Гриве. Я никогда вас не видел. Я...

— Вы не помните, — перебил он. — Они не помнят. Все не помнят. Но я помню. Я всегда помню.

Он откинулся на койку. Глаза его снова стали пустыми.

— Идите, — сказал он. — Он ждёт. И вы пойдёте. Потому что вы уже там. Часть вас уже там. С той ночи. С того дня. С того момента, как вы впервые увидели ворона.

Он закрыл глаза.

— Идите, — повторил он. — И не оглядывайтесь.

Я вышел из палаты. В коридоре врач смотрел на меня с тревогой.

— Он заговорил? — спросил он.

— Да, — сказал я. — Заговорил.

— Что он сказал?

Я посмотрел на лист в моей руке. На колодец. На ворона. На своё лицо внутри ворона.

— Он сказал, что я уже мёртв, — ответил я. — И что я это знаю.

Я вышел на улицу. Над Минском висело чёрное небо. Где-то далеко гудели самолёты. А прямо надо мной, высоко-высоко, против ветра летел чёрный ворон.

Я не стал смотреть ему в глаза.

Купить книгу можно на Литрес, автор Alec Drake. Ссылка на странице автора.