Обыкновенное чудо

МИР БЕЗ СВЕТА

Они не знали, что живут во тьме.

Тьма не была для них наказанием, проклятием или утратой. Она была единственным известным им способом быть. Испокон веков они жили во тьме. Они родились в ней, их родители родились в ней, и родители родителей — тоже. Никто никогда не говорил: «нам чего-то не хватает». Потому что нельзя тосковать по тому, чего не знаешь.

Их мир был миром касания.
Мир, данный в ощущениях.
Он простирался ровно настолько, насколько хватала рука. Дальше — не было ничего. Не «пустота», не «мрак» — просто ничего, потому что не было способа узнать, что там. Мир заканчивался там, где заканчивались пальцы.

Этот мир не был ущербным, его наполняла полнота чувств.
Дети, познавая мир играли… дети есть дети: «Круглый» говорил вожатый, вкладывая в руки ведомому продолговатый камень. Тот вздрагивал, понимая шутку: «Ага, точно круглый, самый круглый из тех, что мне попадались». Камень возвращался удивлённому вожатому, начинающему сомневаться, тот ли камень он передал товарищу. И когда камень возвращался вожатому, приходила очередь смеяться ведомому, смеяться над тем, что обман вернулся к обманщику.  Находилось немало поводов резвиться и забавляться.
Более взрослые находили реализацию чувственности в особенных касаниях. Несимметричные черты лица здесь особенно ценились, они характеризовали уникальность, позволяющую не только различать друг друга, но и наслаждаться прикосновениями к своему уникальному избраннику. К его особенной жилке, особенной морщинке.

Чтобы перемещаться, они ползали. Вставать и ходить было рискованно, мало точек опоры, да и незачем.  Ползать было надёжнее: больше точек соприкосновения, больше достоверности. В темноте нет разницы между стоящим и ползущим: и тот и другой знают мир только на расстоянии вытянутой руки.

У них была речь. Богатая, тёплая, полная оттенков. Они умели рассказывать друг другу о том, что осязали: о шероховатости камня, о прохладе воды, о мягкости мха, о том, как дрожит жилка под кожей у того, кого любишь. Это был полный мир. В нём было всё, что нужно для жизни. И жизнь эта была не так примитивна, как могло показаться. На самом деле их реальность простиралась намного дальше протянутой руки. Она удлинялась на расстояние слышимости.

И у них были глаза.

Они их никогда не открывали.

Зачем? Никто не знал. Глаза были для них тем же, чем для нас — какой-нибудь рудимент вроде аппендикса: есть, но непонятно зачем. Иногда дети, играя, приподнимали веки — и ничего не происходило. Ничего. Только короткий, не сильный, но жутко пугающий ожог. Так что вскоре они переставали и это делать. Глаза закрывались навсегда — не по приказу, а по естеству.

Никто не знал: действительно ли в этом мире не было света — или так только считалось, потому что никто никогда не открывал глаз.


ПРИШЕЛЕЦ

Он появился тихо.

Никто не заметил его прихода — потому что в мире касания появление нельзя увидеть, можно только нащупать. А он не хотел, чтобы его нащупали раньше времени. Он двигался так, как двигались они. Говорил так, как говорили они. Пах так, как пахли они.

Он мимикрировал. Не из хитрости — из милосердия. Чтобы не напугать. Чтобы быть принятым, а не обнаруженным.
Его звали Пришелец. Не потому, что он пришёл из какого-то другого места, а потому что он пришел. И он видел. А они — нет.

Ему хватало мудрости не открывать глаза каждому встречному. Он умел ждать. И искал того, кто сможет открыть глаза.


ПЕРВЫЙ

Пришелец искал не самого умного, не самого сильного, не самого смелого. Он искал того, кто сможет принять. И нашёл.

Наиболее чувствительного из всех встреченных.

Выбрал его, и подождал нужного момента, когда тот подполз ближе. Это не заслуга первого. Это — его готовность.

Он был первым.
И всегда первое, с чем он просыпался — было прикосновение. Протянуть руку. Мир начинался не с образа, а с контакта. Тёплое — значит живое. Холодное — значит камень. Мокрое — значит вода. Гладкое — значит опасность. Он не думал этими словами, но жил этим знанием.
Его «я» не было точкой в пространстве. Оно было центром осязания. Я — это то, что дотягивается. Я кончаюсь там, где кончается рука. Дальше — не я. Дальше — ничего.
Он не знал, что такое даль.
Даль — это не расстояние. Даль — это возможность видеть то, чего не касаешься. У него такой возможности не было. Поэтому мир весь здесь, весь доступен, весь охвачен.

Он не тосковал. Тоска — это когда знаешь, что могло быть иначе. А он не знал. Его мир был полным.
Он не знал, что глаза — для чего-то.
Глаза были как пальцы, лишенные чувствительности. Как уши, которые ничего не слышат. Рудимент. Странность тела, не имеющая смысла.


— Я принёс вам свет, — сказал ему Пришелец. — Хочешь ли ты увидеть его?

Первый не понял.

Он знал много слов, но слово «свет» было для него пустым звуком. Оно не имело опоры в опыте.

— Не знаю, — сказал Первый. И подполз ближе. Из доверия. Тот, кто говорил, не был врагом. У врагов другой запах.

И тогда Пришелец резко остановил его.

— Стой. Ни сантиметра дальше.

Первый замер. Он не понял, но почувствовал: здесь — граница. Она не нащупывается рукой. Другая.

— Это место - святое место. Снимай свои онучи. Прояви почтение.

Первый не знал, что такое «святой». Не знал, что такое «почтение». Но он знал, что такое послушание тому, кто ведёт. И он снял онучи. Хотя и не понял зачем. Просто доверился.
Просто, потому что тот, кто говорил, не был врагом. У врагов другой запах.

Пришелец специально ввел это требование. Оно вводило в процесс некий ритуал.
Он сделал это нарочно. Маленькая странность готовила к большому чуду. Ученик должен был почувствовать: сейчас не будет ничего обычного.

И Пришелец открыл ему веки.


Это была катастрофа.

Он не увидел свет. Он увидел мир. И это было хуже, чем свет. Потому что свет — это источник. А мир — это бесконечность, видимая на свету.

Он увидел даль. Ту, которую нельзя потрогать. Ту, до которой не докричаться. Ту, что есть, ту, которая реальна, но недоступна.

И вместе с далью пришло то, чего у него никогда не было: парализующий страх.
Он закричал. Не от воздействия яркого света. Не от боли — от невозможности.
Мир, который он знал, взорвался, обнажив целую новую вселенную. И это было невыносимо.

Пришелец закрыл ему веки. И сказал:

— Ты увидел. Теперь учись видеть сам.


ДОЛГАЯ ВСТРЕЧА

Они встречались много раз.

Каждый раз Первый подползал к месту встречи. И каждый раз — снимал онучи. Сначала из послушания. Потом — из привычки. Потом — из трепета.

Потому что он начал понимать: это место — не такое, как другие. Не потому, что там что-то есть. А потому что там открывается чудо. Там он видит. И это видение — не его заслуга. Оно приходит. Как дар.

Теперь он не только ползал. Он научился стоять. Потом ходить. Потому что теперь у него была перспектива — а значит, было куда идти.

Теперь он знал, что свет есть, даже когда веки закрыты, а тьма – это как раз следствие закрытых глаз.

И с тех пор, как первый стал видеть, Пришелец удалился. Он выполнил свою задачу, и исчез также незаметно, как и появился.


РАСПРОСТРАНЕНИЕ

Теперь он точно знал: он не ползающий, он ходящий.
Оказалось, что каждый может перейти из тьмы в свет. Достаточно открыть глаза

Пришелец научил Первого открывать веки другим.

Это было трудно. Было страшно.
Каждый раз, когда ты открываешь кому-то глаза, ты разрушаешь его мир.
Ты не просто даёшь ему новое. Ты навсегда отнимаешь у него старое.

Первый пытался показать людям этот путь.

— Какой такой свет? — И в их голосе было недоумение. Не вражда. Недоумение. Звуки есть, а смысла ноль.

Он объяснял. Он рассказывал. Он умолял. Но слова не имели опоры. Потому что нельзя объяснить видение тому, кто не видел.

— Ну и что особенного ты видишь, чего тебе не хватало в нашем стабильно устроенном мире? Объясни, продемонстрируй. — повторял ему один довольно близкий приятель.
Первый не мог объяснить. Потому что нельзя описать одно измерение словами другого. Приятель ждал доказательств. А доказательств не было. Приятель хотел узнать. А нужно было — прочувствовать. Этого он не мог. Не был готов.

Они шептались. Они называли его:

— Сумасшедший.

— Он говорит о том, чего нет.

— Он возмущает спокойствие.

— Он хочет, чтобы мы все открыли глаза и наши головы взорвались.

Они боялись.
Это не страх света.
Это боязнь неизвестности. Они знали свой мир. Он был полон. В нём было всё, что нужно.  Зачем менять полноту на пустоту?

Они сопротивлялись. Сначала пассивно: не слушали, отворачивались, уползали. Потом активно: шельмовали, гнали, угрожали.

Он был для них невыносим.
Он разрушал их мир.
Он говорил о том, чего нельзя проверить.
Он требовал того, чего нельзя понять.
И самое страшное: он был спокоен. Он не спорил. Он не доказывал. Он просто знал. И это знание было невыносимым.

Он оказался настолько не как все, что однажды его даже попытались убить.
Они поползли к нему. Со всех сторон. Чтобы схватить. Чтобы сдавить. Чтобы остановить.

И не смогли.
Слепой никогда не догонит зрячего. Это не чудо. Это закон природы.
Он видел их. Задолго до того, как они приблизились. Он видел их издали и знал, куда они поползут.


ДВЕНАДЦАТЬ

И тогда он ушёл. Туда, где нет их. Где есть только он. И горизонт.

Скитался долго и далеко. Со временем обзавёлся друзьями и постепенно, медленно, рассказами историй и сказок подготовил некоторых к открытию глаз.

Он устроился на самую тяжелую работу, надеясь на то, что, находясь в более тяжелых условиях, люди менее склонны рефлексировать, и будут более открыты к чудесам. Они не нашли себя в более легких условиях и выкладывались на полную только ради пропитания. Они уже ни на что не могли рассчитывать, кроме как на чудо.
Постепенно, рассказы о чудесах подготовили самых близких к раскрытию тайны.

Самых близких оказалось двенадцать.

И Первый решился на откровение.

Они тоже вначале кричали. Тоже не понимали. Тоже учились. Он с каждым работал по отдельности.

А потом двенадцать пошли к своим друзьям и знакомым.
И открыли глаза следующим.
И те — следующим.
И так — всем.


ОБЫКНОВЕННОЕ ЧУДО

И вот, настал момент. когда все открыли глаза и стали видеть.

Теперь каждому новорождённому открывали глаза сразу при рождении. Малыши долго не могли понять, что такое видимость, их глаза часто двигались не синхронно, часто каждый смотрел в свою сторону, и постепенно глаза учились смотреть вместе.

Свет перестал быть чудом.
Он стал свойством мира.

Как воздух.
Как вода.
Как земля под ногами.
Ты не трепещешь перед воздухом. Ты дышишь им.
Ты не благоговеешь перед водой. Ты пьёшь её.

Свет стал обычным. И это было правильно. Потому что чудо — это первое прикосновение. А дальше — жизнь. Жизнь, которая имеет свойство любое чудо делать обыденностью.

Они перестали снимать онучи.

Потому что вся земля стала святой.

Не потому, что они её освятили. Не потому, что они стали особенными.
А потому что свет, который был в одном месте, оказался везде.
Просто раньше они этого не знали.


ТО, ЧТО ОСТАЛОСЬ

Осталась память.
Остались сказки. Рассказы о том, как было раньше. О том, как ползали. О том, как не знали. О том, как явился Пришелец и открыл веки Первому.
И Первый, состарившись, говорил молодым:

— Вы не помните тьмы. И это хорошо. Но не забывайте: вы видите не потому, что заслужили. Вы видите потому, что кто-то когда-то остановил нас и сказал: «Стой. Дальше — святая земля».
И они кивали, хотя и не понимали в чём особенность этой святости.


ПАМЯТЬ

Он один помнил тьму.

Все остальные получили свет как данность. Для них свет был всегда. Они не знали, что значит не видеть. Они не знали, что значит ползать. Они не знали, что значит мир, который кончается на расстоянии руки.

Он знал.

И это опять делало его чужим. По другому, но всё-таки.
Он был свидетелем.
Свидетелем того, чего больше нет.

Иногда Первый, уже глубокий старик, хотел рассказать. Рассказать о тьме. О том, как было. О том, что свет — не данность, а дар. Но они уже не понимали.
— Тьма? — спрашивали они. — Что это?
И он не мог объяснить. Потому что тьма — это отсутствие. А отсутствие нельзя показать. Можно показать свет. Но тьму — нельзя.

Он пытался научить их трепету. Трепету перед светом. Но они не трепетали. Потому что для них свет был естественным свойством мира.

И он молчал.

Он закрывал глаза. Не для того, чтобы вернуться во тьму. А чтобы вспомнить. Вспомнить первое прикосновение. Вспомнить первый свет. Вспомнить, как дрожали веки.

И в этой памяти — всё ещё было чудо.

Потому что чудо — это не свет. Чудо — это момент перехода. От не-видения к видению. От тьмы к свету. От «не знаю» к «вижу».

И это чудо первого мгновения никогда не становится обычным. Даже когда всё вокруг содержит это чудо.