Чужие жизни

         
Он выбежал из кабинета весь в слезах и сильном волнении. Никого не замечая, протопав каблуками лакированных туфель по деревянному полу, вытирая изгибом локтя слёзы под глазами, и рыдая, буквально выскочил на крыльцо. Не закрыв за собою входную дверь, он спустился по лестнице в сад.
— Да сколько же это может продолжаться? — говорила сама с собой Алевтина, супруга того самого несчастного.
Смотря в окно на мужа, ускользающего в густой аллее, она думала о своём. Лёгкий накрапывающий дождь и шелест опадающих листьев в промозглом осеннем ветерке лишь подчёркивали нависшую грусть над имением супругов Краюшкиных.
Матвей Егорыч — мужчина не более сорока лет в чёрном сюртуке и шляпе с высоким цилиндром — шёл неспешно. То поднимая голову к небу, то опуская её вниз, он смотрел на естественный ковёр из опавших листьев, по которому ступал. Прислушиваясь к каждому треску, писку и рыку, доносящимся из глубины лесных трущоб, и периодически поправляя тыльной стороной указательного пальца тонкие усики, закрученные по краям, Матвей Егорыч продолжал движение в неизвестном направлении. Он был всецело поглощён своими мыслями. Иногда мужчина останавливался, доставал из кармана блокнот, что-то очень внимательно записывал туда карандашом и снова продолжал неспешно идти.
В тот момент, когда Матвей Егорыч возвратился домой, Алевтина хлопотала на кухне, готовя обед. Увидав мужа, она вытерла руки о фартук и обратилась к нему с некой осторожностью:
— Матвей, с тобой всё хорошо? Обедать будешь?
Но он, как будто бы не замечая супруги, снова направился в свой кабинет, оставляя за собой листья и куски чёрной грязи, принесённые на туфлях. Не сказав ни слова, он громко хлопнул дверью и запер её.
— Хоть бы ноги соизволил вытереть, — бубнила про себя Алевтина, вытирая тряпкой пол.
Она была значительно моложе своего мужа, можно сказать, совсем девушка. Жили они вдвоём, детей у них не было — так сложилось в судьбе Алевтины, что она не могла их иметь.

Ещё когда Алевтина была совсем юной девочкой, над ней надругался один высокопоставленный помещик. Она, не желая оставлять в себе его детище и никому об этом не говоря, умертвила плод. Последствием стало то, что она больше никогда не могла иметь детей. Эту историю знала лишь она одна — это было её тайной на всю оставшуюся жизнь. Ну, по крайней мере, она так считала. Сам же помещик уже давно жил в другом городе, и Алевтина о нём ничего не слышала, пока он снова не явился в деревню.
Она, конечно, была хороша собой: с округлыми чертами лица, пухлыми губами и пышными бёдрами, которые выглядели так привлекательно, когда она надевала платье, подчёркивающее её женские формы. Прекрасные густые волосы с бронзовым отливом опускались до самого низа спины, и она любила заплетать их в косу.
Матвей Егорыч показался из кабинета только к вечеру — очень уставший, изнемождённый и бледный от пережитого. Он тихонечко подошёл сзади к ничего не слышавшей Алевтине, положил ладони на её маленькие плечи и горячо поцеловал в шею.
— Прости меня, дорогая, — прошептал он ей на ушко.
— И ты меня, — поворачиваясь к нему лицом и глядя в его чёрные глаза, прошептала она.
— А тебя-то за что? — удивлённо спросил он, всматриваясь в её голубые глаза и убирая пряди волос с лица.
— А за всё! — громко сказала она и крепко прильнула к его губам. — А ужинать-то будешь?
— Ужинать буду, — он улыбнулся.
Улыбнулась и она ему в ответ. Алевтина собрала на стол, и они принялись вечерить.
— Ну, что у тебя там снова случилось, рассказывай, — спросила она, наливая в кружку компот. — Кого-то убили, или кто-то умер, или, быть может, несчастная любовь в твоём рассказе, повести или романе, над чем ты сейчас работаешь?
— Ой, страшное дело... — Он покачал головой.
— Ну, рассказывай.
Луна тем временем освещала холодным светом сквозь окно комнату, где двое сидели за столом при свечах и беседовали за ужином.
— Представляешь, богатый помещик надругался над молодой девушкой, и она, не выдержав этой грязи, — он смахнул со щеки слезу, — пошла в лес и удавилась там. — Матвей отвёл взгляд в сторону тёмного окна.
У Алевтины после этих слов дрожь побежала по телу...
— Я не представляю, как ты способен всё это переносить, — она взяла его за руку. — Господи, дай тебе сил. — Она перекрестила его. — Это сколько же тебе приходится чужих жизней и чужой боли через себя пропускать!
— Да, такой он, писательский труд. Хотя руки у меня не в мозолях, — он окинул взглядом повёрнутые к себе ладони, — но душа и сердце изорваны в клочья. А иначе и нельзя: если ты не способен прочувствовать чужую боль и искренне порадоваться за героя, то и не стоит садиться за письменный стол. Я так считаю...

Почему люди пишущие — писатели, поэты, художники, музыканты — в глазах общества выглядят, откровенно говоря, странными? В этом есть немалая доля правды. Художественное произведение создаётся не только в тот момент, когда автор садится за письменный стол, — оно пишется ежеминутно, ежечасно, ежедневно и даже ежегодно. Оно живёт в человеке, и он сам существует этим произведением, перенося всей душой внутреннюю и внешнюю боль своих героев. Поэтому творческий человек гораздо больше времени проводит в вымышленном мире, нежели в реальности, где он рождён.
Увидев такого человека, не спеши называть его психопатом, циником или равнодушным. Возможно, именно в эту секунду в его мыслях решается вопрос о жизни и смерти в искусственной вселенной. Если, конечно, можно её так назвать, ведь этот мир для писателя порой гораздо более настоящий, чем тот, в котором он существует, раз в художественном пространстве он проводит гораздо больше времени, чем здесь, с нами.
После ужина они, как обычно, разошлись в разные стороны. Как бы странно это ни выглядело со стороны мужа и жены, Матвей Егорыч, как и подобает литератору, погружался порой до рассвета в создаваемый им сюжет. Алевтина снова и снова засыпала в холодной постели в одиночестве. По сути, она и чувствовала себя с Матвеем покинутой — ей не хватало той ласки, в которой так нуждается каждая женщина.
Лучи, рассеивающиеся сквозь густые облака, легли на бронзовые волосы и пёстрые ресницы Алевтины, пробуждая её. Ещё немного понежившись в постели, она неспешно поднялась. Отыскав глазами тапочки и накинув халат, женщина под едва слышный скрип кровати направилась вниз по винтовой деревянной лестнице с резными перилами разной формы, которая вела с мансарды на первый этаж.
Проходя мимо кабинета Матвея Егорыча, она заглянула к нему. Супруг спал крепким сном, раскинувшись на кожаном диване, стоявшем здесь специально для таких нужд. Алевтина редко заходила без спроса, потому как он этого не любил. Она окинула взглядом комнату, вдоль стен которой тянулись полки, забитые книгами — от кожаных переплётов до обычных бумажных изданий с пожелтевшими страницами. Письменный стол, покрытый зелёным сукном, был завален множеством исписанных рукописей. Они были повсюду: на стеллажах, стенах, и чего на них только не изображалось — от рисунков до обрывистых фраз.
Алевтина подошла к окну и отдёрнула шторы. Тусклые лучи осеннего солнца залили комнату, и Матвей Егорыч проснулся.
— Доброе утро, дорогой, — она улыбнулась ему.
— Доброе, — потягиваясь, ответил он.
— Ты завтракать идёшь или тебе сюда принести?
— Пожалуй, поем в кабинете.
— Хорошо, тогда я сейчас умоюсь и всё приготовлю, — она подошла к нему и поцеловала в щёку, вставая на носочки, так как была значительно ниже. — Ну, я побежала!
Матвей Егорыч, оставаясь в нижнем белье, подошёл к паре пудовых гирь, стоявших в углу. Отставив их ближе к центру, он принялся упражняться: выжимал вместе, затем поочерёдно, делал тяги в наклоне. Его излюбленным коронным трюком был подъём снаряда так называемой «свечой», когда гиря удерживалась вверх дном на вытянутой руке над головой. В конце он присел около ста раз и закончил утреннюю гимнастику.
К этому моменту его мышцы, налитые кровью в блеске солёного пота, стали ещё объёмнее. Не сказать, что Матвей обладал богатырским телосложением, но был достаточно крепок и жилист. При росте около ста восьмидесяти сантиметров и весе под 80 килограммов он выглядел словно высеченная из гранита фигура — настолько плотной была его мускулатура. Особенно внушительно смотрелись грудные мышцы, татуированные двуглавым императорским орлом. Матвей Егорыч считал, что физическая работа не менее важна для тела, чем умственная, — они как бы дополняли друг друга. После тренировки Матвей отправился принимать прохладный душ.

Когда он вернулся, на столике у дивана уже стоял свежий кофе, яичница с колбасой на тарелке и несколько бутербродов. Матвей принялся завтракать, одновременно бегло просматривая газету. Алевтина уже занималась делами в саду: наводила порядок, подгребала упавшие листья, подрезала ветки плодовых деревьев и окапывала их перед наступлением зимы. Она нигде не работала, а была занята лишь созданием уюта в доме. Матвей зарабатывал достаточно средств для их двоих писательским трудом, которому посвящал практически целые дни, а порой и ночи за письменным столом.
Алевтина вбежала в кабинет и начала крушить и рвать всё, что попадалось ей под руку.
— Что с тобой?! — вскрикнул Матвей, хватая её за руки.
— Тебе героини романов дороже меня! — в слезах, всхлипывая, кричала она. — За них ты переживаешь, а обо мне подумать не хочешь?! — вскрикнула Алевтина, кинувшись на него.
— Успокойся! — он схватил её и швырнул на диван.
— Ты хоть раз поинтересовался, почему я не могу иметь детей?! — повторила она ещё отчётливее. — Со мной случилось то же самое, что и с той героиней, про которую ты рассказывал. Ей ты сопереживал, плакал... А меня кто пожалеет? Я замужняя женщина, а живу словно одна! Надоело всё, ухожу...
— Да погоди ты, объясни! — Матвей пытался удержать её за руку.
— Не прикасайся ко мне! — бросила она, указав на него пальцем, и выбежала из дома на улицу.
А на следующее утро молодую девушку с густыми бронзовыми волосами, но уже бледную и окоченевшую, мужики вынимали из петли на суку большого дуба в лесу...
Проливной осенний дождь хлыстал по деревне, а порывистый ветер срывал с деревьев оставшиеся золотистые листья...