Пашка. Четырёхлапый ангел-хранитель

 

Позиция была паршивой. Низинка, которую в штабных картах красиво называли «позицией сдерживания», на деле была просто грязной ямой, залитой осенней водой. Дожди шли третью неделю. Снаряд, упавший три дня назад, разворотил старую дренажную трубу, и теперь в окопе по колено стояла рыжая, вонючая жижа. Бойцы звали это место «Венеция».
Именно там, в этой жиже, они его и нашли.
Щенок был комком грязной, свалявшейся шерсти с одним торчащим вверх ухом. Второе, разорванное осколком, бессильно висело. Он не скулил. Он просто смотрел на огромный, заляпанный глиной берец ефрейтора Гриши (позывной «Борода») и мелко дрожал. Гриша чертыхнулся, выматерил погоду, войну и свою судьбу, но всё же выудил щенка из грязи и сунул за пазуху бушлата.
— Пашкой будешь, — буркнул он, глядя, как мелкий дрожит, пытаясь согреться. — В честь Пашкова, что на прошлой неделе «двухсотым» ушёл. Пусть хоть кто-то живой с этим именем будет.
Пашка рос не по дням, а по часам. Война — плохой, но очень эффективный тренажёр. Через месяц из жалкого комка он превратился в поджарого, остроухого пса с невероятно умными, всё понимающими глазами. Он быстро усвоил главный закон окопа: если летит «птичка» — замирай и не дыши. Если звучит «выход» — падай на дно.
Он стал талисманом взвода. Ночью Пашка спал, свернувшись калачиком на груди у кого-нибудь из бойцов, согревая лучше любой печки. Он чуял дроны раньше, чем их ловили рации. Едва в небе появлялся тонкий, комариный зуд вражеского беспилотника, Пашка поднимал свою смешную морду, принюхивался и начинал глухо, утробно рычать. Для солдат этот рык был дороже любой сирены. Они знали: у них есть тридцать секунд, чтобы укрыться.
В ту ночь на «Венецию» попёрли. Не пехота — танки. Земля ходила ходуном. Пашка, обычно спавший у входа в блиндаж, за час до начала вдруг забился в самый дальний угол, к ящикам с боекомплектом, и заскулил. Он выл тонко, по-бабьи, срывая голос.
— Что с ним? — спросил молодой снайпер «Лис».
— Хуже будет, — мрачно ответил Гриша, проверяя ленту пулемёта. — Пашку не обманешь.
Когда начался ад, Пашка вылез. Он не прятался. Он метался от бойца к бойцу, заглядывая в лица, словно пересчитывая. Когда ранило «Фому» — осколок перебил ногу — Пашка бросился к нему. Он не вылезал из-под носилок, пока медик «Док» накладывал жгут, и всё время лизал «Фоме» лицо, не давая ему провалиться в болевой шок.
Танковый снаряд рванул в пяти метрах. Блиндаж сложился, как карточный домик. Гришу присыпало так, что он не мог двинуть ни рукой, ни ногой. В ушах стоял звон, а перед глазами плыли красные круги. Он понял, что это конец. Воздуха не хватало, грудь сдавило брёвнами перекрытия.
   Очнулся он от того, что кто-то яростно рвал его штанину. Гриша открыл глаза. Темнота. Пыль. Сверху, в щели между брёвнами, пробивался тусклый свет. И прямо перед его лицом была морда Пашки. Щенок вырос, но сейчас, в темноте завала, он казался огромным. Пасть была в крови — он, видимо, прокусил себе язык от напряжения. Но он не выл. Он работал.
Пашка вцепился зубами в рукав бушлата Гриши и, упираясь лапами в грязь, начал тянуть. Это было невозможно. Собака не могла вытащить стокилограммового мужика из-под бетонных обломков. Но Пашка тянул. Он рычал, хрипел, скользил лапами, но сантиметр за сантиметром отвоёвывал у завала тело своего человека. Он тянул не за одежду — он тянул за жизнь.
Гриша помог ему, как мог, упираясь здоровой рукой. Они выползли в соседний, уцелевший ход сообщения. Сверху продолжали сыпаться комья земли — по позиции работала артиллерия.
Пашка выволок его к «Бору» и «Лису», которые отстреливались из руин. Он бросил Гришу, обнюхал его, убедился, что тот дышит, а потом развернулся и... исчез в дыму.
— Куда?! — крикнул «Лис», меняя магазин.
...