Цепи наследия

Цепи наследия

Шотландская изморось, или то, что местные называют «дрич», не лила с неба, а стояла в воздухе плотной, серой взвесью. Она превращала бескрайние вересковые пустоши за окном «Ленд Ровера» в дрожащие акварельные потеки. Лобовое стекло едва справлялось; казалось, сырость просачивалась сквозь металл обшивки, оседая на коже липкой, холодной пленкой.

Элеонора Вагнер плотнее перехватила кашемировый шарф, утыкаясь носом в мягкую шерсть. Но озноб, преследовавший её, шел не снаружи. Он зарождался где-то глубоко в груди.

Она искренне, всем сердцем ненавидела старые вещи. В этом заключалась главная, злая ирония её жизни. Лучший реставратор манускриптов в Эдинбурге, признанный эксперт по средневековой палеографии, панически боялась прикасаться к истории голыми руками. Коллеги по архиву считали её чудачкой. Её привычка не снимать тонкие перчатки из хлопка даже во время обеденного чаепития казалась им эксцентричной блажью кабинетного ученого.

Никто не знал правды. Никто не догадывался, что для Элеоноры любой предмет старше полувека фонил и вибрировал, как радиоактивный изотоп. Камни старых мостовых кричали под ногами о казнях и бунтах. Семейные перстни в витринах антикваров плакали чужими обидами. Древняя, потемневшая ткань хранила фантомное, удушливое тепло давно истлевших тел.

Сама она никогда не назвала бы себя медиумом, так как это слово слишком сильно смердело ярмарочным шарлатанством, хрустальными шарами и дешевыми фокусами. Элеонора предпочитала сухой медицинский термин «гиперчувствительность», хотя врачи лишь разводили руками, выписывали ей триптаны от мигрени и советовали «избегать стресса». Но как избежать его в Эдинбурге, где каждый переулок дышит средневековой гнилью, чумой и кровью?

Эта поездка в глушь на границу Хайленда и Лоуленда была для неё чистым безумием, добровольным спуском в ад. Идти на свидание с целым замком, полным призраков прошлого, когда от обычной старинной ложки у неё темнело в глазах? Но выбора, к сожалению, не оставалось.

Быт Элеоноры, скажем так, за последний год превратился в оборонительную войну с банками. После затяжной болезни и смерти матери, остались неподъемные счета из частной клиники. Университетского жалованья едва хватало на уплату налога на недвижимость, а старый родительский дом в Кингхорне буквально сыпался. Викторианская крыша текла, стропила прогнили, и строители выставили счет с таким количеством нулей, что у неё темнело в глазах при воспоминании.

Гонорар, который Аластер Дуглас предложил за оценку и опись частного архива, перекрывал все её долги разом. Ради этих денег она была готова потерпеть и стонущие камни, и мрачного хозяина. Элеонора воспринимала эту поездку как последний, самый тяжелый бой. Выдержать этот месяц, забрать чек и наконец-то купить себе свободу, сбежать из старой Шотландии. Уехать куда-нибудь в Новую Зеландию или Сингапур, в бетонные кварталы из стекла, безликого пластика и нержавеющей стали. Туда, где у вещей нет и не может быть памяти.

— Почти приехали, мисс Вагнер, — проворчал водитель, пожилой шотландец с кислым лицом. — За Темным холмом начинаются бывшие земли Грэмов. Теперь-то там заправляет лэрд Дуглас. Гиблое место, если спросите меня.

— Я не спрашивала, — тихо отозвалась Элеонора, устало массируя пальцами виски. — Но почему гиблое?

— Дак камни там стонут, мисс.

Водитель коротко, истово перекрестился, на секунду выпустив руль из узловатых рук.

— Старики в нашей деревне говорят, что в тех краях земля до сих пор торфом горелым смердит, как в тот день, когда Грэмов почти извели. Овцы на склонах усадьбы пастись отказываются, скотина тварей каких-то в тумане видит, трава там горькая, черная. Да и сам нынешний лэрд… Храни его Господь, конечно, но Аластер Дуглас выглядит как человек, который тащит на плечах собственное надгробие. Нелюдим. Из Эдленда привез парня немого, тот ему и за слугу, и за кухаря. Никого из местных в дом не пускает. Сами увидите.

Элеонора промолчала. Рука в хлопковой перчатке непроизвольно сжалась в кармане.

Внедорожник тяжело перевалил через каменистый хребет и свернул на разбитую гравийную подъездную аллею, заросшую папоротником. Из плотной пелены тумана, словно кость из разрытой могилы, проступил силуэт поместья.

Это не был аккуратный, утопающий в плюще английский коттедж и не роскошный дворец. Торнвёрд являлся тем, чем его когда-то задумали, суровой приграничной крепостью, укрепленным домом-башней. Грубый, неотёсанный серый гранит, узкие, похожие на бойницы окна нижних этажей, и массивная угловатая донжон-башня XIV века, густо облепленная лишайником и мхом. Дом словно врос в шотландские скалы, приготовившись держать оборону против самого времени.

Машина с хрустом затормозила у тяжелых дубовых ворот, окованных потемневшим железом. Водитель заглушил мотор, и в наступившей тишине Элеонора отчетливо услышала, как капли дождя стучат по крыше автомобиля, будто чьи-то нетерпеливые пальцы. Она сделала глубокий вдох, поправила перчатки и взялась за ручку дверцы.

«Да уж…»

Едва Элеонора приоткрыла тяжелую дверцу «Ленд Ровера», как в тот же миг шотландский приграничный воздух обрушился на неё всей своей первобытной сыростью. Запах мокрой овечьей шерсти, торфа и дизельного выхлопа исчез мгновенно. Вместо него в нос ударил резкий, тошнотворный, живой запах застарелой гари, смешанный с вонью гниющей соломы и конского пота.

Мир вокруг дрогнул, точно плохо настроенный телевизор. В ушах, заглушая ровный шум дождя, оглушительно зазвенело. Сухой треск лопающихся от жара балок, утробный крик скотины, запертой в хлеву, и страшный, ни на что не похожий лязг средневековой стали, глухой, тяжелый, без благородного звона.

Элеонора пошатнулась. Нога, обутая в практичный замшевый ботинок на толстой подошве, скользнула по мокрому гравию. Она судорожно схватилась за ручку машины, чувствуя, как сквозь хлопковую ткань перчатки ладонь обжигает холод металла дверцы. Окна верхнего этажа башни Торнвёрд на долю секунды показались ей багровыми, будто изнутри их лизало живое пламя.

— Вам дурно, мисс Вагнер? — раздался над ухом низкий голос с едва уловимым, гортанным гэльским акцентом.

Видение лопнуло. Запахи и звуки ушли, оставив после себя лишь мигрень, привычно запульсировавшую в левом виске.

Перед ней, прямо на выщербленных гранитных ступенях Торнвёрда, стоял мужчина, высокий, широкоплечий, в потертой флисовой куртке поверх грубого рабочего свитера, классический шотландский фермер, если бы не лицо. Черты его казались высеченными из того же серого камня, что и стены дома. Резкие скулы, глубокая складка между бровей и темные, почти черные глаза, посаженные так глубоко, что в них совершенно не отражался дневной свет. Аластер Дуглас. Лэрд этих проклятых земель.

— Просто занесло на гравии, мистер Дуглас, — соврала Элеонора, с трудом выпрямляясь и заставляя себя выпустить ручку автомобиля. — Дорога к вам живописная, но… утомляет.

— Дорогу сюда строили в четырнадцатом веке, — без тени улыбки отозвался Аластер, окидывая её долгим, изучающим взглядом. — И строили её так, чтобы англичане трижды переломали ноги своим коням, прежде чем доберутся до наших амбаров. С тех пор мало что изменилось. Рад, что вы доехали.

Он не протянул руки для рукопожатия, и Элеонора мысленно вознесла короткую молитву благодарности. Вместо этого Дуглас легко, одним движением подхватил из багажника её тяжеленный чемодан, набитый реставрационными растворами, скальпелями и портативными лампами. На его запястье, где рукав куртки слегка задрался, Элеонора заметила старый, уродливый шрам от ожога.

— Заходите в дом, — бросил он через плечо, уже поднимаясь по ступеням. — Ветер с болот к вечеру поднимется, вымокнете до костей.

Водитель-хайлендер, даже не подумав заглушить мотор, поставил на гравий оставшуюся сумку пассажира, уселся за руль и уехал. «Ленд Ровер» скрылся в тумане за считанные секунды. Элеонора осталась один на один с Торнвёрдом.

«Ну что же, вот я и здесь».

Она неспешно зашагала ко входу, глядя себе под ноги.

Внутри замок пах так, как пахнут все старые дома Шотландии, которые годами пытаются протопить углем и отсыревшими дровами, смесью пчелиного воска, бумаги, овечьего жира и неистребимой, въевшейся в метровые стены сырости.

Вестибюль оказался огромен. Высокий сводчатый потолок терялся в полумраке, а на стенах висели огромные, потемневшие от времени портреты. Лак на них пошел кракелюром, мелкой сеткой трещин, из-за чего лица прежних хозяев казались лицами прокаженных.

В углу холла, уходя вверх вдоль полукруглой стены башни, извивалась массивная каменная лестница. Ступени были стерты по центру. За сотни лет их стоптали тысячи кожаных тяжелых кованых сапог.

— Ваша комната в восточном крыле, — поставил чемодан у подножия лестницы Аластер. — Там суше всего. Из удобств, старый бойлер. Правда, напор воды скверный, но горячая есть. Электричество от генератора, так что после полуночи свет может моргать. Чай и ужин в семь. Одежда…

Он критически окинул взглядом её промокшие джинсы и практичную штормовку.

— …приемлемая. Я не держу парадных столовых, мисс Вагнер. Здесь некому демонстрировать вечерние туалеты.

— Меня интересует только архив, мистер Дуглас, — сухо ответила Элеонора, стараясь держаться на расстоянии от стен, обшитых потемневшими дубовыми панелями.

Каждая панель буквально вибрировала в её восприятии, источая едва слышный зуд, эхо старых разговоров, заговоров и страха.

— Вы упоминали в письме, что книги хранятся в донжоне?

— Мой дед стащил туда всё, что сумел выгрести из подвалов старой часовни, когда та начала рушиться в шестидесятых.

Аластер помрачнел, и его лицо показалось еще более хищным.

— Там чертова гора макулатуры. Бухгалтерские книги, церковные метрики, судебные свитки клана. Я хочу продать всё это. До последнего листа. С аукциона в Эдинбурге или частным коллекционерам в Штаты, мне плевать. Мне нужна полная опись и оценка до конца месяца.

Элеонора нахмурилась. Профессиональная гордость историка на мгновение заглушила страх перед призраками.

— Продать родовую библиотеку? Весь архив клана? Но это же… это варварство, мистер Дуглас. Это история вашей семьи.

Мужчина резко остановился на первой ступени лестницы и обернулся. В полумраке холла его глаза сверкнули холодным, недобрым блеском.

— История, мисс Вагнер, — это роскошь, которую Торнвёрд больше не может себе позволить. Этот дом пожирает деньги, как прожорливая тварь. Либо я продам эти старые бумажки и починю крышу над донжоном, либо к следующей зиме этот замок рухнет прямо мне на голову. Вы здесь для того, чтобы назвать мне цену этого хлама, а не для того, чтобы читать лекции о родовой гордости.

Он повернулся и пошел вверх по лестнице, оставляя Элеонору внизу. Его тяжелые шаги гулко отдавались под каменными сводами, и женщине показалось, что стены замка тихо, едва различимо вздохнули ему в ответ.

Тяжелая дверь спальни закрылась за Элеонорой с глухим, окончательным стуком, отрезав её от шагов Аластера. Этот звук словно захлопнул крышку сундука.

Комната оказалась огромной, промозглой и неуютной. По углам прятались густые тени, которые не могла разогнать единственная тусклая лампочка под потолком, сиротливо горевшая вполнакала. Дизельный генератор лэрда явно работал на последнем издыхании. Центральное место занимала массивная кровать под балдахином. Когда-то бархат на нем был густого темно-синего цвета, но за века выцвел до неопрятной серости.

Элеонора только успела поставить сумку на низкую кушетку, как в дверь коротко и требовательно постучали. Не дожидаясь ответа, на пороге вновь появился Аластер Дуглас. В руках он держал старую жестяную канистру с керосином и охапку торфяных брикетов.

— В восточном крыле всегда сыро, как в склепе, — хмуро бросил он.

Мужчина прошел к камину, тяжело опустился на одно колено прямо на каменные плиты пола и принялся ловко укладывать растопку. Его широкая спина полностью закрыла собой кострище.

— Вы, городские, не умеете обращаться с местным торфом. Будете полночи чиркать спичками, только комнату закоптите. А Торнвёрд и без того дышит на ладан.

Элеонора молча наблюдала за его точными, скупыми движениями. Ей невольно бросилось в глаза, как этот человек, несмотря на джинсы и современную куртку, органично смотрелся в полумраке древней спальни. Он словно сам был деталью этого интерьера.

Аластер чиркнул массивной бензиновой зажигалкой Zippo. Резкий щелчок металла заставил Элеонору вздрогнуть. Синее пламя лизнуло щепки, торф неохотно зашипел, выпуская струйку едкого, плотного дыма, и в трубе голодно завыл ветер. Комната наполнилась тяжелым, заземляющим теплом.

Дуглас поднялся, вытирая ладони об бедра, и бросил на неё быстрый взгляд:

— Генератор я заглушу в полночь. Экономлю топливо. Так что если решите читать допоздна, на комоде есть свечи. Ужин ровно в семь. Не опаздывайте, мисс Вагнер. Мой слуга Каллум не любит разогревать по два раза.

Когда дверь за ним закрылась, Элеонора перевела дух. Ей нужно было переодеться. Она быстро, стараясь ни к чему лишний раз не прикасаться обнаженной кожей, вытащила из сумки простое черное шерстяное платье и вязаную шаль. Тонкие хлопковые перчатки она натянула в последнюю очередь, тщательно расправив ткань на каждом пальце. Это была её броня. Её единственная защита от того, что ждало впереди.

***

Часовня и башня донжона встретили женщину еще более суровым холодом. Винтовая каменная лестница, ведущая в библиотеку, была настолько узкой, что Элеонора то и дело чиркала курткой по замшелым камням кладки. Каждый такой контакт отзывался в её голове глухими ударами, будто где-то глубоко под землей рабы до сих пор обтесывали эти глыбы тяжелыми железными кайлами.

Библиотека оказалась круглым залом с узкими окнами-бойницами. Свет из них падал скудными сероватыми полосами, в которых кружилась вековая пыль. Вдоль стен высились стеллажи, забитые кожаными корешками, свитками и связками пожелтевших конторских книг.

Здесь царил первозданный хаос. Аластер не солгал. Его предки просто сваливали сюда всё, что казалось им ценным или, наоборот, ненужным. Бухгалтерские отчеты о продаже овечьей шерсти за 1840 год лежали вперемешку с латинскими трактатами по агрономии века восемнадцатого.

Элеонора включила свой портативный светодиодный фонарь и подошла к тяжелому окованному сундуку, стоявшему в самом темном углу, под слоем паутины. Замок на нем был сломан. Она аккуратно приподняла крышку. Внутри, среди мышиного помета и полусгнивших свитков, лежал он. Часослов.

Книга молитв конца XIV века. Переплет из телячьей кожи был истерт до дыр, металлические застежки покрылись зеленой патиной, но пергамент внутри сохранился удивительно хорошо. Элеонора осторожно перенесла фолиант на единственный дубовый стол, отодвинув в сторону свой ноутбук.

Она открыла первую страницу. Из-под лупы на неё взглянул миниатюрный, изящный рисунок. На полях пергамента был выписан герб, серебряный вепрь на угольно-черном поле.

— Клан Грэм, — вслух прочитала она, узнавая геральдику тех, кого Дугласы когда-то выжили с этих земель.

Пальцы в хлопке коснулись края страницы, чтобы перевернуть её. И из книги, прямо на деревянную столешницу, вывалился крошечный, засушенный цветок вереска. От прикосновения воздуха он мгновенно рассыпался в невесомую фиолетовую пыль. И в ту же секунду реальность вокруг Элеоноры разорвалась в клочья.

***

…Мир перевернулся с ног на голову. Удушливая тишина пыльной башни взорвалась дикой, яростной какофонией звуков. Это был не просто шум — это была осязаемая волна чужой жизни. Элеонора больше не сидела. Она стояла, и её ноги мучительно ныли от тяжести длинного бархатного платья, подол которого волочился по полу, усыпанному свежей соломой.

Запах пыли исчез. Вместо него в легкие ворвался густой, жирный, одурманивающий аромат зажаренного на вертеле дикого вепря, пролитого дорогого рейнского вина, сосновой смолы от факелов и едкого мускуса сотен немытых тел.

Женщина находилась в огромном пиршественном зале. Но это не был тот мертвый Торнвёрд, который она видела полчаса назад. Этот зал пылал жизнью и огнем.

Сотни восковых свечей плавились в кованых люстрах под потолком, роняя горячие, тяжелые капли прямо на головы беснующихся гостей. Стены были закрыты не потемневшим дубом, а яркими, свежими гобеленами со сценами королевской охоты. Гремела музыка, волынки и лютни сплетались в быстром, неистовом ритме, заставляя танцоров в центре зала кружиться до изнеможения, взметая ногами солому.

Был бал в честь дня Святого Андрея. И она, женщина в этом теле, знала, что её зовут Эмбер. Она чувствовала, как тяжелое ожерелье из неограненных, пунцовых рубинов, подарок мужа, давит на шею, точно холодный железный ошейник.

— Улыбайся, — прошипел ядовитый голос прямо над её ухом.

Эмбер вздрогнула. Рядом стоял Ричард Дуглас. Её муж. Мужчина с пугающей, хищной красотой ястреба. Крючковатый нос, тонкие бледные губы и глаза цвета ледяной озерной воды. Его пальцы, закованные в сочлененную железную перчатку, сжали её локоть с такой силой, что затрещал дорогой бархат рукава. Ричард был в кольчуге с пластинчатыми набедренниками и наручами прямо на пиру. Война стояла на пороге.

— Грэмы смотрят на нас, Эмбер.

Его дыхание, пахнущее крепким элем, обожгло ей ухо.

— Твоя недорезанная родня ждет, когда ты оступишься. Покажи им, что ты счастлива в моем доме. Или я забуду, что ты носишь моего наследника.

К горлу Эмбер подступила тошнота. Ребенок. Под сердцем она носила тайну, которая могла стоить ей жизни, если Ричард узнает правду. Она судорожно обвела глазами шумящую толпу, выискивая…

Там. У каменной колонны, в густой тени факелов, стоял Томас. Его рыжие волосы сияли даже в полумраке, будто впитав в себя огонь. Он не танцевал. Он был командиром стражи, человеком без земель и титулов, но в его глазах, устремленных на неё через весь зал, читалось столько отчаянной боли и обожания, что у Эмбер подкосились колени. Между ними, сквозь пьяную толпу, натянулась невидимая нить.

Ричард перехватил её взгляд. Окружавшие его рыцари замерли. Пальцы мужа на её руке сжались еще сильнее, едва не ломая кость.

— Этот безродный пес снова здесь, — процедил Ричард сквозь зубы, и ледяные глаза мужа превратились в узкие щели. — Я же велел ему отправляться в дозор на северную стену.

— Он командир гарнизона, Ричард, — дрогнул голос Эмбер, но она заставила себя смотреть прямо в лицо мужу. — Его место здесь, пока англичане не начали штурм.

— Он смотрит на то, что принадлежит мне.

Ричард резко рванул её к себе, прижимая спиной к своей стальной кирасе, демонстрируя всему залу свою абсолютную, непререкаемую власть. Ладонь в железной рукавице легла на её живот.

— Если я замечу хотя бы еще один вздох в его сторону… Я велю вздернуть его на надвратной башне прямо перед твоими окнами. А тебя запру в подземелье, пока ты не родишь мне сына. Или пока не сгниешь там заживо.

Музыка сменилась, став тягучей, медленной. Томас отделился от колонны. Спокойно, уверенно он шел прямо к ним, прокладывая путь сквозь расступающихся гостей. Эмбер хотела крикнуть ему: «Беги! Назад!», но горло сковал спазм.

Томас остановился перед четой Дугласов и склонил голову, низко, но с той опасной грацией, которая граничила с чистой дерзостью.

— Милорд, — произнёс он, и его голос был ровным, как колокольный звон. — Разрешите пригласить вашу супругу на бранль. Это последний танец перед тем, как я уйду на стены. Возможно, последний в моей жизни.

Зал мгновенно затих. Казалось, даже пламя свечей замерло на месте. Желваки на каменном лице Ричарда заходили ходуном. Отказать, значило проявить слабость перед своими вассалами, показать, что грозный лэрд боится своего капитана.

— Танцуй, — бросил Ричард, с силой толкая Эмбер вперед, прямо в руки Томаса. — Но помни, жена, что я слежу за каждым твоим шагом.

Ладонь Томаса легла на её талию. Это прикосновение прожгло бархат, прожгло кожу, ударив током прямо в сердце. Они закружились в танце, и когда очередной поворот скрыл их лица от ледяного взора Ричарда, Томас едва заметно шевельнул губами:

— Ты должна бежать, Эмбер. Сегодня. Англичане уже у реки, но Ричард страшнее любых англичан. Он знает.

— Я не могу… Ребенок…

— Именно ради него. Это мой ребенок, Эмбер. Я вижу это в твоих глазах. И Ричард тоже видит. В полночь. Старая крипта под часовней. Там есть подземный ход к реке. Я буду ждать тебя.

Мир вокруг них сузился до этого крошечного пятна света, пахнущего вереском, кожей и отчаянной, предсмертной надеждой…

***

Видение погасло так же внезапно, как и началось, рассыпавшись мириадами холодных искр.

Элеонора Вагнер сидела на каменном полу библиотеки, тяжело и хрипло дыша. На её коленях лежал старый Часослов, а перчатки из белого хлопка были серыми от вековой пыли. В носу всё еще стоял отчетливый, живой запах гари, пота и железа. Она судорожно прижала ладонь к лицу, пытаясь унять дрожь.

— Вы нашли что-то ценное, мисс Вагнер? — раздался от двери внезапный голос Аластера.

Элеонора вздрогнула всем телом, едва не выронив книгу. Хозяин Торнвёрда стоял в проеме, прислонившись плечом к косяку. На нем была все та же грубая рабочая куртка. Он выглядел уставшим, но его темные глаза смотрели на неё сверху вниз с явным, тяжелым подозрением.

Элеонора судорожно захлопнула Часослов. Сухой пергаментный воздух поднял со стола облачко серой пыли. Она заставила себя подняться, опираясь на край дубового стола. Колени под черным подолом платья всё еще дрожали.

— Я… да, — прозвучал сипло голос, и она поспешно кашлянула, пряча трясущиеся руки в карманы. — Нашла рукопись. Конец четырнадцатого века, отличная сохранность. Часослов, судя по всему, принадлежал леди Эмбер Грэм.

Аластер медленно отделился от дверного косяка. Его тяжелые шаги по каменным плитам башни прозвучали пугающе весомо, совсем не так, как легкая, почти кошачья поступь Томаса из её видения. Он подошел к столу, скользнул равнодушным взглядом по потемневшей телячьей коже переплета и снова уставился на Элеонору.

— Эмбер Грэм, — повторил он, и на его губах появилась холодная, невеселая усмешка. — Местная ведьма. Старики в деревне до сих пор пугают ею детей.

— Ведьма? — нахмурилась Элеонора, чувствуя, как внутри разгорается иррациональное желание защитить женщину, чье отчаяние она только что делила на двоих. — В исторических хрониках Хайленда каждую вторую женщину с собственным мнением объявляли ведьмой, мистер Дуглас.

— Возможно, — равнодушно пожал плечами Аластер и сунул руки в карманы куртки. — Но эта, по крайней мере, была знатной стервой. Легенда гласит, что мой предок, Ричард Дуглас, взял её в жены, чтобы замирить два клана после очередной резни. Обычное дело для тех времен. А она отплатила ему тем, что наставила рога с командиром его же гарнизона, украла шкатулку с золотыми монетами из замковой казны и сбежала прямо в ночь штурма, когда англичане жгли предместья. Прокляла этот дом на прощание.

«Она не сбегала, — закричало всё внутри Элеоноры. — Она шла в крипту. Ждать. И у нее не было никакого золота, кроме ребенка под сердцем».

Но вслух она этого сказать не могла. Кто поверит реставратору, у которого «случаются видения» от прикосновения к старому пергаменту? Её бы просто сочли сумасшедшей и выставили за ворота, лишив единственного шанса расплатиться с долгами.

— Легенды часто лгут, — тихо произнесла Элеонора, упаковывая ноутбук в чехол. — Обиженные мужчины пишут хроники куда охотнее, чем счастливые.

Дуглас пристально посмотрел на неё, и в глубине его темных глаз на мгновение промелькнуло что-то похожее на удивление.

— Возможно. Но замок после этого действительно покатился к чертям. Грэмы вырезали половину гарнизона, Ричард Дуглас сошел с ума от злости, а Торнвёрд с тех пор так и не оправился. Плохая кровь. Ну да ладно, оставим мертвецам их кости. Идемте ужинать, мисс Вагнер. Каллум не любит, когда еда остывает.

***

Столовая встретила их пронизывающим холодом и помпезным, вымирающим величием. Длинный дубовый стол, рассчитанный как минимум на три десятка персон, сейчас был сервирован всего на двоих, лишь в самом торце, поближе к огромному камину, где вяло тлели торфяные брикеты.

Слуга Аластера, немой парень по имени Каллум, двигался бесшумно, как тень. У него было бледное лицо и быстрые руки. Он поставил перед ними супницу с густой, наваристой похлебкой из баранины и кореньев и блюдо с толстыми ломтями домашнего ячменного хлеба. От еды шел густой пар, пахнущий чабрецом и розмарином.

Ужин проходил в тяжелом, давящем молчании, прерываемом лишь глухим стуком серебряных ложек о фаянс. Элеонора старалась не смотреть по сторонам. Из полумрака залы на неё неодобрительно глядели суровые мужчины в тартанах и женщины с поджатыми, недовольными губами, предки Аластера, запечатанные в слоях потемневшего лака.

— Вы смотрите на эти стены так, будто ждете, что они заговорят, — внезапно произнес Дуглас, не поднимая глаз от тарелки.

Элеонора вздрогнула и отложила ложку. Ей показалось, что некий зуд в дубовых панелях вокруг стал сильнее.

— А они могут? Водитель сказал, что здесь даже камни стонут.

Аластер издал короткий, лающий смешок.

— Водитель до сих пор верит в фейри, оставляет блюдечко с молоком на пороге для брауни и не выходит из дома в Самайн. Торнвёрд — это просто куча старого гранита, мисс Вагнер. Продуваемая ветрами, дорогая в содержании куча камней. Моя семья цеплялась за нее веками, как утопающие за обломок корабля. Отец угробил здоровье, пытаясь залатать стропила, мать умерла от пневмонии прямо в спальне восточного крыла, потому что у нас не было денег топить весь этот чертов склеп. Я буду тем Дугласом, который наконец-то разожмет пальцы и отпустит этот обломок на дно.

В его голосе было столько въевшейся, застарелой горечи, что Элеонора почувствовала, как воздух вокруг него начинает чуть ли не пульсировать. Чужая обида. Чужая глухая вина. И это шло не от стен — это шло от самого Аластера.

— Вы говорите о своем наследии с такой ненавистью, — заметила она, согревая пальцы о тяжелый стакан с водой.

— Наследие? — поднял бутылку Дуглас и плеснул себе в бокал на палец темной, янтарной жидкости. — Это не наследие. Это цепи. Романтика старины хороша в исторических романах, Элеонора. В реальности она пахнет плесенью, бедностью и сырыми могилами.

В этот момент свечи в серебряных канделябрах на столе одновременно мигнули, словно от резкого порыва ветра, хотя массивные рамы окон были плотно закрыты. Тени в углах столовой сгустились, на мгновение приняв пугающе четкие очертания человеческих фигур. В нос Элеоноре снова ударил тот самый, призрачный запах гари, перебивая аромат бараньей похлебки.

— Вам не кажется… — прошептала она, не в силах отвести взгляд от темного угла за спиной Аластера. — Что мы здесь не одни?

Дуглас замер с бокалом в руке. На его лице, освещенном снизу багровым пламенем камина, промелькнуло что-то, очень похожее на подсознательный, детский страх. Но он тут же зло передернул плечами и глухо произнес:

— Здесь только мы и Каллум. Ешьте, пока не остыло.

***

После ужина, когда Каллум убрал посуду, Аластер ушел проверять генератор, а Элеонора вернулась в свою комнату. Страх и мигрень изнурили её настолько, что она уснула, едва коснувшись головой жесткой подушки, прямо в черном платье, завернувшись в шерстяную шаль.

Но сна в привычном смысле этого слова не было. А было продолжение.

***

…Реальность вернулась мгновенно, безжалостно вытолкнув её в холодную, кромешную тьму. 1388 год. Ворота Торнвёрда уже трещали под ударами тарана англичан. Этот грохот сотрясал сами скалы, на которых стоял замок. Эмбер бежала по винтовой лестнице вниз, задыхаясь от дыма. В правой руке она сжимала тяжелую кожаную шкатулку с фамильными документами Грэмов, левой придерживала живот. Фонарь в её руке чадил, выхватывая из темноты покрытые слизью камни.

Она вбежала в старую крипту под часовней. Здесь было сыро, пахло погребом и землей. Вокруг высились каменные саркофаги прежних лэрдов. В самом центре, у старого алтаря, стояла высокая фигура.

— Томас! — бросилась вперед Эмбер, чувствуя, как слезы облегчения застилают глаза. — Томас, ты здесь…

Фигура медленно повернулась в полумраке. Сердце девушки пропустило удар, а кровь застыла в жилах. Это был не Томас.

Перед ней стоял Ричард Дуглас. На его стальном доспехе багровели свежие потеки крови, а в опущенной руке был зажат обнажённый, окровавленный меч. Он улыбался, и от этой спокойной, безумной улыбки Эмбер захотелось умереть прямо на месте.

— Твой рыжий щенок скулил недолго, — негромко произнес Ричард, кивая подбородком в дальний, темный угол крипты.

Там, у подножия, в неестественной позе находилось тело. Рыжие волосы Томаса слиплись от темной, густой жижи. Эмбер открыла рот, но из её груди вырвался лишь беззвучный, раздирающий легкие крик. Ричард сделал шаг к ней…

***

— Нет! — закричала Элеонора вслух, распахивая глаза и садясь на кровати.

Она тяжело дышала, и её сердце тревожно колотилось. В комнате было темно. Генератор, как и обещал Аластер, уже отключили. Спальню освещал лишь умирающий оранжевый свет углей в камине.

Она отчетливо, физически ощущала во рту соленый вкус крови, а в носу вонь свежего железа и гари. Руки тряслись так, что она едва сумела зажечь огарок свечи.

— Это здесь. Прямо под нами, — прошептала она, поднимаясь с кровати.

Её вело, словно в тяжелом похмелье. Видение не отпускало до конца, требуя действия.

Элеонора натянула куртку, подхватила свечу и вышла в коридор. Ей нужно было найти Аластера. Ей нужно было спуститься вниз.

Свеча в руке Элеоноры заваливалась набок. Расплавленный, почти закипевший стеарин толстыми каплями падал на её пальцы, но она не чувствовала боли. Перчатки из хлопка, её хваленая броня, остались лежать на прикроватной тумбочке. Сейчас, без этой тонкой преграды, её обнаженная кожа впитывала Торнвёрд напрямую.

Элеонора шла вперед по бесконечному коридору восточного крыла, ведомая чужой, тяжелой и непреклонной волей. Ноги в легких туфлях ступали по ледяным половицам. Странно, но они больше не скрипели, а глухо, утробно подвывали, вибрируя в такт ударам запоздалой осенней грозы, которая бессновалась за толстыми стенами замка.

Женщина спускалась вниз, не включая фонарик, так как в этом не было нужды. Память, которая сейчас вела её тело, знала каждую щербину на гранитных плитах, каждый поворот слепых коридоров. Миновав холл, где в кромешной тьме застыли портреты прежних лэрдов, Элеонора скользнула мимо столовой и оказалась на замковой кухне.

В самом углу, за массивной дубовой колодой для рубки мяса, пряталась низкая, едва заметная дверь, обитая полосами покрытого окалиной железа, старый вход в хозяйственные погреба. Тяжелый кованый засов, к которому Элеонора прикоснулась голыми пальцами, обжег ладонь таким лютым, нечеловеческим холодом, что у неё перехватило дыхание. Металл подался с протяжным, противным скрежетом, который, казалось, должен был разорвать ночную тишину Торнвёрда в клочья.

За дверью открылась крутая, уходящая в сырую глубину лестница. Воздух, хлынувший оттуда, пах не просто подвалом, а пах застоявшейся, мертвой землей, торфяной гарью и гнилой соломой.

Элеонора сделала первый шаг вниз по скользким ступенькам. И в это мгновение реальность вокруг неё окончательно раскололась. Перед глазами бешено заплясали багровые сполохи факелов, в ушах раздался страшный, сотрясающий камни грохот бьющего в ворота английского тарана, а из ледяной темноты подземелья навстречу ей рванулся безумный, хриплый мужской шепот:

«Твой рыжий щенок скулил недолго, Эмбер…»

— Нет! — закричала Элеонора, теряя равновесие.

Огарок свечи вырвался из её пальцев и улетел вниз, мгновенно погаснув. Она упала на колени, судорожно хватаясь за склизкие грани глыбы фундамента, ломая ногти о вековой мох и слепую, глухую кладку. Дикий, парализующий страх сковал её тело; она кричала в пустоту, задыхаясь в удушливом переплетении двух времен сразу.

— Какого черта?! Элеонора!

Сверху, со стороны кухни, ворвался резкий, ослепительный луч мощного фонаря. По каменным ступеням скатился Аластер Дуглас. На нем не было куртки или привычного плотного свитера. Видимо, гроза и перебои с генератором подняли его с постели, так как он был в одних свободных домашних штанах и старой, выцветшей черной футболке с потрескавшимся логотипом группы Iron Maiden на груди.

Аластер крепко перехватил Элеонору под мышки, не дав ей соскользнуть дальше по лестнице, и силой прижал к себе. Женщину крупно, неудержимо трясло. Пальцы, испачканные в подвальной грязи и, судорожно вцепились в ткань его футболки. Глаза Элеоноры были широко распахнуты, но смотрели сквозь хозяина замка, туда, в самый дальний угол подземелья.

— Пустите! Пустите меня, он еще там, Ричард еще там! Он поднял меч… Томас лежит у саркофага, его волосы… они были все в крови…

Аластер резко встряхнул её за плечи, направляя луч фонаря прямо ей в глаза. Его холодное лицо было перекошено от злости.

— Вы в своем уме, Вагнер?! — прикрикнул он, и его гортанный гэльский акцент прозвучал особенно резко. — Какой, к дьяволу, Ричард? Какой Томас? Вы бродите по замку посреди ночи в грозу, ломаете засовы и орете благим матом в погребе! У вас лунатизм? Или вы наглотались своих таблеток от мигрени?

— Вы не понимаете… — перехватила его руку Элеонора, державшую фонарь, и силой повернула её так, чтобы луч упал на дальнюю стену подвала, заваленную обломками старого кирпича и старинными бочками. — Посмотрите туда! Посмотрите на эту кладку!

Аластер насупился, всматриваясь в указанную точку. Луч выхватил стену.

— Ну и что? Обычный завал. Фундамент часовни просел еще в прошлом веке, я же говорил вам. Здесь всё держится на честном слове.

— Это не завал, Аластер!

Элеонора заговорила быстро, взахлеб, сыпля фактами, которые палеограф из Эдинбурга просто не мог выдумать на ходу.

— Посмотрите на раствор! Вся эта башня построена на растворе с добавлением извести и дробленого речного ракушечника. Так строили Дугласы в 1380-х годах. А эта ниша… эти камни посередине скреплены грубой торфяной глиной вперемешку с конским волосом и речной галькой! Так заделывали проломы наспех, во время осады! Это делал Ричард Дуглас. В ночь на Святого Андрея, в 1388 году!

Дуглас нахмурился, его взгляд скользнул по неровным камням. На лбу прорезалась глубокая складка.

— Мисс Вагнер, вы бредите. Вы начитались старых хроник в библиотеке и…

— В ваших хрониках этого нет! — перебила она, и голос сорвался на отчаянный крик. — В хрониках написано, что леди Эмбер сбежала с золотом клана, верно? Что она обокрала мужа? Но в Часослове, который лежит наверху, на тридцать второй странице, в чине заупокойной службы, её рукой на полях начертано три слова на латыни: «Non aurum, sed vita». «Не золото, но жизнь». Она не брала казну! Она прятала документы своей семьи, Грэмов, в кожаной шкатулке с двойным дном и железным замочком в виде лапы вепря! Откуда мне знать про шкатулку, Аластер?! Откуда мне знать, что Томас, командир стражи, был рыжим? В ваших семейных портретах в холле нет ни одного рыжего мужчины. Дугласы все темноволосые, как вы!

Аластер медленно опустил фонарь. Луч теперь светил им под ноги. Его дыхание стало тяжелым. Логотип Iron Maiden на его груди мерно вздымался и опускался. В глазах больше не было прежней яростной уверенности, а там поселилось некое липкое сомнение.

— Мало ли что пишут на полях старых книг… — пробормотал он, но его голос заметно потерял прежнюю силу. — Вы эксперт. Вы могли вычитать это в других архивах. В Эдинбурге.

— В Эдинбурге нет этих данных! — подалась вперед Элеонора, хватая его за обнаженное, холодное предплечье. — Послушайте меня! Вы ведь сами знаете, что я права. Вспомните, что вы сказали мне у камина! Вы сказали, что в детстве панически боялись этого подвала. Что вам казалось, будто за стеной кто-то задыхается и зовет на помощь! И ваш отец порол вас за это, пытаясь выбить эти «фантазии». Почему он порол вас с такой жестокостью, Аластер? Да потому что он сам смертельно боялся этого места! Вся ваша семья знала, что замок стоит на крови и лжи! Вы чувствуете это, Дуглас. Ваша мать была из Грэмов, в ваших жилах течет кровь Эмбер! Это её страх и её боль стучат в ваших ушах каждый раз, когда начинается гроза!

Эти слова ударили Аластера под дых. Он побледнел настолько, что его лицо в свете фонаря сравнялось по цвету с известковой пылью на стенах. Он вспомнил. Вспомнил, как маленьким мальчиком часами сидел на кухонном полу, прижавшись ухом к замочной скважине этой самой двери, и слушал, как в глубине погреба, за глухими камнями, кто-то едва слышно, на самом пределе восприятия, скребется ногтями по граниту.

— Это бред… — сорвался на хрип голос.

Мужчина отступил на шаг, качая недоверчиво головой.

— Этого не может быть. Мой дед проверял эти подвалы, когда часовня рушилась. Тут ничего нет.

— Ваш дед проверял только несущие стены, потому что боялся обвала!

Элеонора поднялась со ступеней. Лицо её было испачкано сажей, по щекам текли слезы, но в ней сейчас горела такая фанатичная, непреклонная уверенность, что Дуглас окончательно сломался.

— Посмотри на эту кладку, Аластер! Нижние камни выпирают вперед на два дюйма. Ричард Дуглас не был каменщиком. Он закладывал нишу сам, ночью, своими руками, пока его рыцари праздновали фальшивую победу в зале! Он оставил её там. Живую. Рядом с трупом мужчины, которого она любила. Помоги мне открыть эту стену. Если я не права, то я уеду завтра же, без единого пенни гонорара. Но если я права… ты вернешь им имена.

Дуглас стоял неподвижно несколько долгих минут. Гроза за стенами Торнвёрда грохотала так, словно сам замок пытался расколоться изнутри. Вспышка молнии где-то высоко в кухонном окне на секунду осветила подвал через открытую дверь, прорезав темноту мертвенно-белым светом.

Аластер глубоко, со свистом вздохнул. Челюсти сжались так, что желваки заходили ходуном.

— Ждите здесь, — наконец бросил мужчина.

Он поднялся наверх, на кухню. Элеонора осталась стоять в темноте, слушая, как капли воды мерно стучат где-то в глубине подземелья. Её больше не трясло. Эхо прошлого, сорвавшееся на крик, теперь замерло в ожидании.

Через пару минут Аластер вернулся. В его руках был тяжелый, покрытый ржавчиной железный лом и массивный строительный молот-кувалда, оставленные рабочими после весеннего ремонта генератора. Чёрная футболка была уже мокрой от сырости подвала, а мышцы на руках напряглись.

— Если там ничего нет, Вагнер, утром тогда я сам отвезу вас в психиатрическую клинику в Инвернесс, — тяжело произнес он, подходя к неровной кладке.

Он поднял кувалду. Перехватив рукоять поудобнее, а потом с диким, утробным выдохом обрушил тяжелый металл на стык между камнями.

Звук удара получился оглушительным, заставив Элеонору зажать уши. По подвалу веером разлетелись крошки камня. Древняя, высохшая торфяная глина брызнула в стороны серой едкой пылью, но камень даже не шелохнулся.

— Сильнее! — крикнула Элеонора, направляя луч фонаря прямо на трещину. — Бей в верхний замок, там раствор тоньше!

— Не надо мне указывать, — буркнул он недовольно.

Аластер ударил снова. И снова. Он бил с какой-то первобытной, яростной ожесточенностью, будто вымещая на этой глухой стене всю свою ненависть к проклятому Торнвёрду, к долгам, к умершей матери и к собственной дурной наследственности. На его лбу выступил пот, футболка промокла уже насквозь.

На седьмом ударе характер звука изменился. Вместо глухого, плотного стука раздался сухой, хрустящий треск. Один из верхних гранитных валунов просел внутрь.

— Безумие какое-то, — пробормотал мужчина.

Аластер отбросил кувалду, перехватил лом и с силой вогнал его в образовавшуюся щель. Навалившись всем своим массивным телом, используя инструмент как рычаг, он потянул его на себя. Мышцы на руках вздулись.

С жутким, шуршащим грохотом часть поспешной кладки Ричарда Дугласа обрушилась внутрь, подняв густое, удушливое облако вековой пыли. Из открывшегося черного пролома на них хлынул такой ледяной, застоявшийся, мертвый воздух, что они оба одновременно зашлись в судорожном кашле, закрывая лица руками.

Когда пыль немного улеглась, Аластер, тяжело дыша, медленно поднял фонарь и направил его луч внутрь открывшейся ниши. Элеонора сделала шаг вперед, заглядывая ему через плечо.

В небольшой, тесной каменной нише, спиной к выходу, сидел скелет в истлевших остатках плотного сукна. Его череп был пробит тяжелым ударом. А чуть дальше, в самом углу, прижавшись к его костям, лежали другие останки, более хрупкие, явно женские. Ткань некогда роскошного темно-синего бархатного платья превратилась в труху, но на тонких фалангах пальцев, покрытых вековой пылью, тускло и чисто горело золото, тяжелое кольцо с высеченным на нем серебряным вепрем Грэмов.

Прямо у ног женского скелета валялась небольшая кожаная шкатулка с полусгнившей крышкой. Сквозь прорехи в коже виднелся свернутый трубкой пергамент, перевязанный потемневшей от времени прядью некогда ярко-рыжих волос.

Гроза за стенами Торнвёрда в это мгновение резко прекратилась. В наступившей тишине Элеонора отчетливо услышала, как зуд в дубовых панелях наверху смолк. Стены замка больше не кричали. Наследие Торнвёрда наконец-то обрело покой.

Они поднимались из подвала молча, будто боялись побеспокоить ту оглушительную, первобытную тишину, которая наконец-то воцарилась под сводами Торнвёрда. Аластер шел впереди, бережно неся в ладонях хрупкую, полусгнившую кожаную шкатулку. Элеонора следовала за ним, чувствуя, как нечеловеческая усталость наваливается на плечи. Чужое присутствие, терзавшее её последние дни, ушло, оставив после себя лишь звенящую, чистую пустоту. Камни больше не фонили. Они стали просто камнями.

Дуглас привел её в малую гостиную на первом этаже, единственное место в замке, которое сейчас казалось обитаемым. Камин, разожженный Аластером несколько часов назад, всё еще отдавал мягкое торфяное тепло.

Хозяин дома поставил шкатулку на журнальный столик. Руки Аластера заметно дрожали от пережитого шока. Он подошел к бару, молча налил в два тяжелых стакана на палец виски и один протянул Элеоноре.

— Выпейте, — приказал он, садясь в кресло напротив. — Вам нужно прийти в себя.

Элеонора приняла стакан. Удивительно, но стекло было просто стеклом. Никакого эха. Алкоголь обжег горло, жидкое тепло мгновенно побежало по венам, возвращая её в реальный мир.

— Откройте её, Аластер, — тихо попросила она, кивая на шкатулку.

Дуглас помедлил, а затем с непривычной, почти благоговейной осторожностью поддел рассыпающуюся кожаную крышку. Внутри не было ни золотых монет, ни драгоценных камней, о которых много столетий врали семейные хроники. Там лежал лишь плотно свернутый свиток пергамента, перевязанный потемневшей от времени прядью некогда ярко-рыжих волос.

— Удивительно, как это вообще сохранилось, — пробормотал он. — Чудо какое-то просто.

Аластер бережно развернул хрупкий лист и нахмурился, вглядываясь в ровные строчки на старошотландском.

— Читайте вы, Элеонора, — передал он пергамент ей. — Я не разберу эти каракули.

Женщина придвинула к себе настольную лампу. Но буквы на старом листе не были поспешными мазками испуганной женщины. Письмо было написано красивым, каллиграфическим, устоявшимся почерком. Видимо, задолго до той роковой ночи штурма. Это были дневниковые, интимные признания, которые пишут в тишине запертых покоев, пряча от чужих глаз, без малейшей надежды, что их кто-то прочтет.

«Святая Дева, дай мне сил скрыть то, что горит у меня в груди. Сегодня на малой галерее Томас снова смотрел на меня. Ричард сидел рядом, хвастался своими псами и новыми доспехами, а я видела только рыжие пряди у колонны и эти глаза, полные немого обожания. Если бы мой муж знал, какой огонь клокочет под моим шелковым платьем…

Я пишу это, чтобы просто излить душу на пергамент, который запечатаю в свой тайник. Ричард празднует. Лекари подтвердили, что я снова тяжела. Весь Торнвёрд ждет наследника, мальчика, который продолжит имя Дугласов. Моя маленькая дочка Мэри, моя бедная девочка, отныне забыта отцом. Ему нужен лишь воин. Но Ричард не знает, что этот ребенок, которого я ношу под сердцем, не имеет отношения к его увядающему роду. Это дитя Томаса. Моя тайная радость и мой самый страшный смертный грех.

Я заперта в этом Торнвёрде, как в каменном гробу, среди сырости и спеси Дугласов. Мое тело принадлежит лэрду, моя дочь Мэри носит его фамилию, но моя душа и мой нерожденный сын принадлежат безродному капитану стражи. Если бы мы могли бежать… Если бы этот пергамент мог ожить и рассказать ему о моей любви…«

Элеонора умолкла. Последнее слово растаяло в полумраке комнаты.

Аластер тяжело вздохнул, собираясь что-то сказать, но Элеонора качнула головой. Её пальцы, всё еще испачканные известковой пылью подвала, снова опустились к шкатулке. В видении из прошлого, там, в удушливой темноте крипты, Эмбер судорожно прижимала шкатулку к животу, и её пальцы на мгновение соскользнули по деревянному основанию, нащупав потайной паз. Элеонора знала о нём. Она видела его чужими глазами.

Под удивленным и напряженным взглядом Дугласа женщина перевернула пустую шкатулку. Она уверенно надавила на левый угол деревянного донышка, украшенного резным орнаментом. Раздался сухой, едва слышный щелчок, и фальшивое дно подалось вперед, приоткрывая узкую щель.

Оттуда, на колени, выпал еще один листок, обрывок грубого, серого пергамента, затертый на сгибах до дыр. Его держали сотни раз. Почерк здесь был совершенно иным: размашистым, угловатым, мужским.

— Здесь есть кое-что еще, — тихо произнесла Элеонора, расправляя хрупкий лист под светом лампы. — Ответ на её молитвы. Письмо от Томаса.

Она сглотнула подступивший к горлу комок и зачитала строки, которые командир стражи писал, наверное, незадолго перед своей смертью:

«Моя леди, моя Эмбер.

Я пишу это, пока за стенами Торнвёрда воет ветер, а мои люди чистят оружие перед рассветом. Знаю, что совершаю безумие. Если этот лист попадет в руки лэрда Ричарда, меня ждет петля на надвратной башне. Но молчание выжигает мне грудь сильнее, чем каленое железо.

Каждый день я повинуюсь приказам человека, которого презираю. Я смотрю, как он надевает на тебя рубины, которые кажутся мне каплями твоей крови на бледной коже. Он считает тебя своей вещью, частью этого гранитного замка. Но он слеп. Он не видит, что твоя душа никогда не будет принадлежать Дугласам.

Помнишь ли ты ту ночь на вересковой пустоши у старой часовни, когда гроза застала нас вдали от замка? Мой плащ укрывал твои плечи, и в твоих глазах я видел не страх перед молниями, а ту же отчаянную жажду свободы, что сжигает и меня. Ричард ждет наследника своей крови. Но я знаю, и пусть небо поразит меня, если я лгу, дитя, что ты носишь под сердцем, соткано из нашей любви, а не из его ледяной гордости.

Англичане уже у реки. Замок долго не продержится, и это наш единственный шанс. В полночь, когда Ричард уйдет проверять южные редуты, спускайся в крипту. Там, за саркофагом третьего лэрда, есть проход, ведущий к воде. Я найду лодку. Мы уйдем на север, туда, где никто не знает наших имен. У нас не будет золота, Эмбер, но у нас будет жизнь.

Твой Томас«.

Когда Элеонора закончила, Аластер сидел неподвижно, опустив голову на ладони. Пазл родовой истории наконец-то сложился, без штампов, без красивых сказок, обнажая суровую и горькую правду Хайленда.

— Значит, возможно, Ричард нашел этот тайник, — проговорил Аластер, поднимая голову. — Он прочитал её тайные мысли. Узнал, что долгожданный наследник не его сын.

— Да, — тихо произнесла Элеонора, опуская пергамент. — Это объясняет всё. Его ярость. То, почему он убил Томаса прямо в крипте, куда Эмбер, скорее всего, прибежала, пытаясь спастись во время штурма. Он замуровал её там вместе со вторым, так и не родившимся ребенком. Но свою старшую дочь, маленькую Мэри, он не тронул. Она была Дуглас.

— И род продолжился через Мэри… — прерывисто вздохнул Аластер, и на его лице проступило странное выражение, смесь облегчения и глубокой скорби. — У Ричарда больше не было детей, и Мэри осталась единственной наследницей Торнвёрда. Её мужу, наверное, из соседнего клана пришлось официально принять фамилию Дуглас и взять наш герб, чтобы эти земли и замок не ушли чужакам. Так имя уцелело, но проклятие, которое сводило моих предков с ума, было просто чувством вины. Торнвёрд транслировал этот ужас сквозь века, потому что Дугласы знали, на какой крови и лжи они выстроили преемственность своего рода.

Аластер медленно поднялся, подошел к окну и рванул тяжелую деревянную раму на себя.

Гроза ушла. Над Северо-Шотландским нагорьем занимался рассвет, бледный, умытый, пронзительно-голубой. Туман над вересковыми пустошами редел, открывая бескрайние холмы. Воздух, ворвавшийся в комнату, больше не пах гарью и торфом. Он был чистым, резким и приносил аромат травы.

***

Похороны останков, найденных в замурованной нише, прошли через три дня. Аластер, вопреки вековым клановым традициям, не стал устраивать тайную погребальную церемонию. Он официально вызвал пресвитера местной приходской церкви Шотландии и представителей Общества охраны исторического наследия.

Всё было сделано по закону и канону. Суровый пожилой пастор в черном облачении прочитал заупокойные молитвы, очищая это место от векового проклятия лжи. Рабочие аккуратно перенесли два небольших гроба в семейную часовню Торнвёрда. Их захоронили в одной могиле, прямо у подножия старого алтаря, вернув им наконец законный покой. На скромной гранитной плите по приказу лэрда выбили всего два имени: «Эмбер и Томас» и дату: 1388 год.

В день отъезда Элеоноры небо над усадьбой висело прозрачным, девственным куполом. Аластер вышел проводить её к подъехавшему такси. Он разительно изменился за эти дни. Исчезла та давящая, мрачная тяжесть, которая висела над ним в первый день её приезда. Плечи расправились, складка на лбу разгладилась, а в глазах появилось то, чего Элеонора не видела в них прежде,. Надежда.

— Я принял решение, Элеонора, — сказал он, опираясь рукой на крышу машины. — Я продам часть архива, старые бухгалтерские книги, свитки, всё, что имеет сугубо историческую ценность для университетов. Этого с лихвой хватит, чтобы перекрыть долги и отремонтировать крышу над донжоном. Но Часослов и это письмо останутся здесь.

— Вы остаетесь в Торнвёрде?

— Да. Теперь это действительно мой дом. Вы освободили не только их, Элеонора. Вы освободили меня.

Он протянул ей руку. На этот раз Элеонора уверенно вложила свои пальцы в его широкую ладонь. Никаких видений. Никакого чужого страха или запаха крови. Только ровное, надежное тепло живого человека и едва уловимый, тонкий аромат свежего вереска, поднимающийся от бескрайних шотландских пустошей.

— Спасибо, — негромко произнес он. — И… двери Торнвёрда всегда открыты для вас. Если палеографу из Эдинбурга захочется провести отпуск в по-настоящему тихом месте.

Машина тронулась, шурша гравием по подъездной аллее. Элеонора откинулась на сиденье, чувствуя, как внутри разливается долгожданное спокойствие. На полпути к главным воротам она не выдержала и обернулась, чтобы в последний раз взглянуть в заднее стекло.

Аластер Дуглас стоял на дороге, провожая её машину взглядом. Но он больше не был один.

Чуть позади него, у самых ворот суровой гранитной башни, в легкой утренней дымке проступили две полупрозрачные, едва различимые фигуры. Мужчина с копной золотисто-рыжих волос и девушка в тяжелом платье цвета выдержанного вина, стояли рядом. Они больше не прятались в темных углах и не кричали от боли. Они просто держались за руки.

Фигуры медленно растворились в ярких лучах шотландского солнца, оставив после себя лишь серые камни Торнвёрда и бескрайние, вечные вересковые пустоши. Элеонора отвернулась и улыбнулась. Прошлое наконец-то отпустило.