Обратное эхо. Глава 8. Теория гласности

Запах сырой капусты, плесени и хлорки въедался в легкие. Лена стояла на бетонном полу, чувствуя, как ледяная вода из протекающей трубы капает ей на шею. Игорь втолкнул её в эту каморку дворника в цокольном этаже старого дома на Солянке, захлопнул тяжелую металлическую дверь и дважды повернул ключ.
Темнота была абсолютной. Такой темноты не бывает в лесу — там есть звезды. Здесь была только глухая, вибрирующая тишина, сквозь которую пробивался гул метрополитена глубоко под землей.
— Добро пожаловать в Москву, — голос Игоря в темноте звучал как скрежет.
Лена пошарила рукой по стене, нащупывая сырую штукатурку. Пальцы наткнулись на ржавую трубу отопления. Она прислонилась к ней лбом, пытаясь унять дрожь. После всего пережитого, адреналин наконец схлынул, оставив после себя пустоту и тупую боль в спине.
— Мы в канализации? — спросила она, просто чтобы услышать звук человеческого голоса. — В точке нейтралитета, — Игорь чиркнул старой зажигалкой «Zippo». — Надо быть аккуратнее, в этом подвале столько инженерных сетей, что можно выйти отсюда инвалидом.
Оранжевый огонек выхватил из мрака его лицо — осунувшееся, с запекшейся кровью на виске, но абсолютно спокойное. — Это «конспира». Квартира товарища в цокольном этаже, который сейчас читает лекции в Новосибирском Академгородке. Хозяева не задают вопросов, гости не оставляют следов.
Он присел на перевернутый деревянный ящик. Его правая рука, висевшая на перевязи из рукава свитера, выглядела ужасно. — Как рука? — спросила Лена, опускаясь на корточки рядом. — Переломов нет, — буднично ответил он, словно обсуждал дефект литья. — Функционал сохранен на сто процентов. Достаточно, чтобы нажимать на курок или крутить руль.
Он достал из внутреннего кармана пальто два предмета: пачку «Marlboro» (настоящих, из «Березки») и маленькую черную коробочку.— Пейджер, — Лена узнала его. Тот самый, который  ему выдали на работе.— Был, — Игорь бросил его в лужу на полу. — Теперь это просто кусок пластика. Генерал знает частоту. Он слышал всё, что мы говорили с тобой.
Лена похолодела.— Он слышал, как я...— Он слышал, как ты устроила истерику, достойную МХАТа, — Игорь закурил. В тесном подвале запах дорогого табака смешался с вонью. — И это нас спасло. Но теперь мы вне сети (В 1980 году, во время проведения летних Олимпийских игр в Москве, английская компания Multitone развернула сеть пейджеров под названием «Радиопоиск»). У нас нет связи. Нет денег. Нет оружия. Есть только я, ты и план «Б».
— План «Б»? — Лена подняла на него глаза. — Какой? Мы же собирались на юг. К границе. — Граница закрыта, — отрезал Игорь. — Генерал не дурак. Он перекрыл вокзалы, аэропорты и проселочные дороги. Любая попытка сесть на поезд — это самоубийство. Нас снимут на первой же станции типа Чоп.— Тогда куда? — её голос дрогнул. — Куда нам идти? У нас даже паспортов нет, я оставила всё в общаге.
Игорь затянулся. Огонек сигареты осветил его глаза, и Лена увидела там не панику, а холодный, математический расчет. — Мы не будем бежать, — сказал он тихо. — Беглецов ловят. Мы станем проблемой. — Проблемой? — Публичностью, — Игорь наклонился к ней, понизив голос до шепота. — КГБ может делать всё, что угодно в тени. Они могут убить нас в лесу, утопить в Москва-реке, и никто никогда не найдет тел. Но они не могут похитить человека, чье имя через три часа прозвучит на волнах «Голоса Америки».
Лена смотрела на него, не понимая. — Игорь, о чем ты? Мы инженеры. Нас никто не знает. — Нас узнает весь мир, — он усмехнулся, но в этой улыбке не было веселья. — План меняется. Мы едем не на Запад. Мы едем в центр Москвы. В гостиницу «Интурист».
Они шли по утренней, еще темной Москве. Город пах мокрым асфальтом и выхлопами «Икарусов». Игорь тащил Лену за руку через дворы, срезая путь к Тверской. Он двигался быстро, но не суетливо — так ходит хищник, знающий, что за ним следят.
Лена едва поспевала за ним. Каблук её новых сапог из «Березки» сломался во время хождения по трамвайным путям, и теперь каждый шаг отдавался болью в лодыжке. Лицо горело от ссадин, полученных при падении в грязь.
— Игорь, — выдохнула она, когда он затянул её в арку очередного сталинского дома, чтобы переждать патрульную машину. — Остановись. Давай просто... сдадимся.
Игорь замер. Он медленно повернул голову. В полумраке арки его лицо казалось высеченным из камня, но в янтарных глазах плескалось что-то дикое, почти безумное. — Сдадимся? — переспросил он очень тихо. — Кому? Ему?
— Ему, — кивнула Лена. — Генералу. Мы придем в местное управление КГБ. Скажем: «Товарищ генерал ошибся. Мы не шпионы. Мы просто хотим жить». Он же не зверь. Он чиновник. Он поймет, что мы бесполезны без чертежей, и оставит нас в покое. Посадит под домашний арест. Это лучше, чем быть застреленными при переходе границы.
Игорь смотрел на неё долгую секунду. Затем он шагнул к ней вплотную, нависая своей измученной, но всё еще мощной фигурой. Он схватил её за плечи — не больно, но так, что она не могла отвернуться.
— Послушай меня, Лена, — его голос был низким, вибрирующим от сдерживаемой ярости. — Ты всё еще думаешь, что мы живем в государстве. Что есть законы, правила, «товарищи». Ты думаешь, что КГБ — это полиция, которая ловит воров.
Он склонился ниже, их лбы почти соприкоснулись. — КГБ — это мафия, Лена. А Генерал — не полицейский. Он — капо. Когда капо хочет забрать твой бизнес, а ты не отдаешь, он не вызывает адвоката. Он присылает людей с ледорубом.
— Но мы же не в Мексике! — выкрикнула она, пытаясь вырваться, но его хватка была железной. — Это Москва! Здесь милиция, люди, Верховный Совет! — Верховный Совет — это декорация, — отрезал он. — Ты видела, как он смотрел на нас в «Волге»? Он не собирался нас судить. Он ждал, пока мы сядем в поезд, чтобы тихо убрать нас на границе. «Трагическая случайность. Перегруз вагона. Инженер был пьян». И всё. Твоя сестра подтвердит, что ты была в истерике. Я — что я сошел с ума от любви. Красивая история.
Лена задрожала. Не от холода. От понимания. — Тогда тем более... Если он всё равно убьет нас...— Если мы пойдем к нему — он убьет нас тихо, — Игорь отпустил её плечи, но остался стоять вплотную. — А если мы сделаем то, что я говорю... мы заставим его убивать нас громко.
— Я не понимаю...— Публичность, — Игорь достал сигарету, руки его слегка дрожали. — Это единственное, чего боится Система. Они могут пытать человека в подвалах Лубянки, и никто не пикнет. Но они не могут публично казнить конструктора, чье имя звучит на «Радио Свобода» каждые полчаса.
Он щелкнул зажигалкой. Огонек осветил его измученное лицо. — Как только Пол Уильямс переступит порог нашего номера в «Интуристе», мы перестаем быть гражданами. Мы становимся активом. Инцидентом. Если Генерал отдаст приказ штурмовать номер, где сидит корреспондент «Нью-Йорк Таймс», это будет международный скандал. Брежневу будут звонить из Вашингтона.
— И что? — Лена вытерла слезы рукавом. — Нас всё равно убьют, просто теперь об этом узнает CNN? — Нас обменяют, — Игорь затянулся. — Или посадят под замок в таком месте, куда у него не будет доступа. Или нам дадут уйти. Главное — мы перестанем быть мясом. Мы станем фигурой на шахматной доске. А фигуры просто так не бьют, если за доской сидит гроссмейстер покруче.
Лена смотрела на него, и её страх начал медленно трансформироваться в нечто другое. В ужас перед его холодным расчетом. — Ты используешь меня, — прошептала она. — Как наживку. «Бедная жена, жертва тирана». Ты хочешь, чтобы меня жалели, чтобы спасти свою шкуру.
Игорь усмехнулся, но в улыбке не было веселья. Была только горечь. — Я использую тебя? — он ткнул себя пальцем в грудь, в разбитый висок. — Посмотри на меня, Лена. Я — ходячий мертвец. Если я просто исчезну, никто не спросит, куда. «Уехал на испытания». Меня спишут. — А если исчезну я? — он взял её лицо в свои ладони, его пальцы были ледяными. — Исчезновение жены конструктора — это пятно на личном деле. Это скандал. Это комиссия из Москвы. Генерал не может просто так убрать жену лауреата госпремии, если эта жена только что дала интервью о том, что её муж — гений, а её преследует ГБ. Это слишком сложно. Слишком много бумажек.
Он наклонился совсем близко.— Я не использую тебя. Я даю тебе броню. Твою единственную броню — твою историю. Твою роль. Ты — не шпионка. Ты — не беглянка. Ты — беженка. И весь мир должен это увидеть.
Лена смотрела в его глаза. Она видела там не только план. Она видела там страх. Страх не за себя. За неё. Он строил этот безумный, самоубийственный план не ради спасения своей жизни. Он строил его ради того, чтобы её жизнь вообще имела продолжение.
— А если они нас не послушают? — тихо спросила она. — Если Пол Уильямс решит, что мы сумасшедшие, и просто уйдет? — Он не уйдет, — твердо сказал Игорь. — Я знаю цену его профессии. Я дам ему сенсацию. «Советский ракетчик сбегает от КГБ». Это первая полоса на месяц. Он будет драться за нас, как волк, потому что мы — его билет на Пулитцеровскую премию.
Он отпустил её и сделал шаг назад, снова становясь тем самым Игорем — конструктором, просчитывающим векторы. — У нас нет выбора, Лена. Либо мы умираем в грязи под Чопом, о чем никто не узнает. Либо мы взрываем «информационную бомбу» в центре Москвы. Я выбираю взрыв.
Он повернулся и пошел к выходу из арки. Лена секунду смотрела ему в спину. Она поняла: он уже перешел черту. Он уже сжег все мосты. Она не могла остаться здесь, в арке, в относительной безопасности. Она могла быть только там, где он. В эпицентре взрыва.
Она запахнула пальто и поспешила за ним, хромая на сломанном каблуке, в самое сердце вражеской территории.
Гостиница «Интурист» на улице Горького была другой планетой. Это был анклав капитализма посреди серого бетона. Здесь пахло не щами, а хорошим кофе, дорогим парфюмом и деньгами.
Игорь, сменивший рубашку на свитер (трофей из «Березки»), выглядел как западный профессор в изгнании. Лена выглядела как его проблемная студентка.
Это была идеальная маскировка.
— Нам нужен люкс, — бросил Игорь администратору на этаже, небрежно бросая на стойку золотую зажигалку. — И бутылку «Чиваса». Без льда.
Администратор — женщина с лицом, не выражающим никаких эмоций — взяла зажигалку, спрятала её в карман фартука и молча протянула ключ. Советская система работала на бартере даже в логове капитализма.
Номер был огромным, с видом на Кремль. Толстые ковры глушили шаги. Лена села в глубокое кресло, чувствуя себя здесь абсолютно чужой.— Игорь, мы не пройдем и ста метров, — сказала она, глядя на снующих внизу людей в серых пальто. — Нас возьмут прямо у входа.
— Не возьмут, — Игорь подошел к массивному, полированному столу. — Потому что мы не будем выходить через дверь. Он открыл телефонный справочник, лежащий на тумбочке. — В Советском Союзе есть вещи, которые КГБ не контролирует. Вернее, контролирует, но боится трогать. Иностранные корреспонденты.
Лена замерла. — Ты с ума сошел. Связаться с журналистами? Это же статья. Измена Родине. — Измена Родине — это когда ты продаешь секреты за деньги, — Игорь взял тяжелую трубку дискового телефона. — А когда ты просишь убежища, потому что твоя жизнь в опасности — это называется «право на убежище».
Он набрал номер. Лена слышала длинные гудки. — Кому ты звонишь? — Полу Уильямсу, — Игорь прикрыл микрофон ладонью. — «Нью-Йорк Таймс».  Он падальщик, но он честный падальщик. И он ненавидит КГБ.
«Телефон. Настоящий, дисковый. Он звонит в американское посольство. Прямо сейчас. Из номера, который наверняка прослушивается тремя отделами. Он сошел с ума. Как только он скажет: "Я — конструктор Лавров", на этаже начнется штурм. Нас повалят на пол. Эти ковры станут красными». «Но он спокоен. Он крутит диск так, будто заказывает пиццу. Он знает что-то, чего не знаю я. Он знает, что "Голос Америки" — это щит. Что КГБ боится не нас. КГБ боится заголовка в "Washington Post": "Советский ракетный гений просит защиты у США. Он утверждает, что генерал хочет его убить. Публичность. Это наше оружие. Мы больше не мышки. Мы — тараканы на белой скатерти. Их увидят все, и они не смогут просто так нас раздавить, не испачкавшись». «Боже, во что я ввязалась».
— Пол? Это Игорь, — голос Игоря в трубке звучал на чистом английском, без тени акцента. — Да, тот самый. У меня для тебя подарок. Срочный. Записывай...
Лена слушала, как он диктует адрес гостиницы, номер комнаты и время. — ...через час. Да, она со мной. Жена. Да, та самая история с самолетом. Ты будешь первым. Не «Рейтер», Пол. Ты.
Игорь положил трубку. В номере повисла тишина, нарушаемая только гулом машин за окном. — Он будет здесь через час, — Игорь сел в кресло, напротив. Выглядел он так, словно постарел на десять лет за эту минуту. — С ним будет фотограф. И, скорее всего, офицер ЦРУ по культуре.
— Они нас заберут? — прошептала Лена. — Они заберут нас отсюда, — поправил Игорь. — Из-под носа у Генерала. Как только мы переступим порог этого номера в присутствии американского журналиста, мы перестаем быть гражданами СССР. Мы становимся инцидентом. Международным скандалом.
Он посмотрел на свои руки.— Генерал не пойдет на скандал. Он трус. Он хочет всё сделать тихо. А мы лишили его тишины.
09:30 - самый опасный час. Время, когда план уже запущен, но спасения еще нет. Игорь методично обыскивал номер. «— Они уже здесь», — сказал он, присев у плинтуса в ванной. — «Жучок». Классика. Он не стал его вырывать. Вместо этого он включил воду в раковине на полную мощность. — Пусть слушают шум воды, — он вернулся в комнату. — У нас час. Нам нужно выглядеть так, чтобы мир нам поверил.
Он достал из пакета «Березки» косметичку Лены. — Сядь, — кивнул он на стул перед зеркалом. — Что ты делаешь? — Лена попыталась отстраниться. — Рисую жертву, — он взял тональный крем. — Твоя сестра — валютная проститутка. Твоя легенда — «бедная девочка, которую затравили». Твоя внешность должна соответствовать.
Он профессионально, как гример в театре, нанес тон на её лицо, скрывая синяки, но подчеркивая бледность. Затем темным карандашом подвел глаза, сделав взгляд измученным и испуганным. «— Ты — беженка», — сказал он, отступая на шаг. — Ты сбежала от тирана-мужа и тоталитарной системы. Ты — идеальный материал для первой полосы.
Лена смотрела на себя. Из зеркала на неё смотрела незнакомка. Красивая, сломанная, опасная. — А ты? — спросила она. — А я — монстр, который её создал, — Игорь застегнул воротник свежей рубашки. — Тиран. Человек, которого Система сломала. Советский инженер, который сошел с ума от любви и страха.
Он подошел к мини-бару. Достал бутылку водки. — Выпей, — он налил четверть стакана. — Тебе нужно. И мне нужно. Мы должны пахнуть не «Чивасом», а бедой.
Лена залпом выпила обжигающую жидкость. В этот момент в дверь номера постучали. Не позвонили, а именно постучали. Три удара. Коротко. Игорь и Лена переглянулись.
— Время, — сказал Игорь.
Он взял её за руку. Его ладонь была ледяной. — Помни, — прошептал он. — Не улыбайся. Не смотри в камеру с вызовом. Ты — жертва. Ты боишься. Ты хочешь домой, но боишься мужа. — А если они спросят про чертежи? — Лена почувствовала, как начинает кружиться голова от водки и адреналина. — Чертежей не существует, — отрезал Игорь. — Есть только твоя жизнь. И моя. Это всё, что у нас есть.
Номер-люкс на пятом этаже гостиницы «Интурист» был островком другого мира в центре советской Москвы. Здесь пахло дорогим мылом, кожей и кофе из автомата. Огромные окна выходили на улицу Горького, где по мокрому асфальту ползли серые троллейбусы.
Игорь стоял у панорамного окна, глядя на город сверху вниз, как генерал на поле боя. Его отражение в стекле было четким, но искаженным — лицо бледное, под глазами тени. Он выглядел как человек, который только что вышел из мясорубки, но сохранил осанку аристократа.
Лена сидела на краю огромной кровати, застеленной белоснежным бельем. Она куталась в его свитер, который был ей велик и пах его табаком и озоном. Ее волосы были влажными после душа, который она приняла, пока он говорил по телефону. На лице остался легкий след от тонального крема, скрывающего синяки, но глаза выдавали ее. Они были огромными, темными, полными животного ужаса перед тем, что должно было произойти.
— Ты готова? — спросил Игорь, не оборачиваясь. Его голос звучал ровно, почти безжизненно. Это была маска конструктора, за которой прятался загнанный зверь.
— Нет, — честно ответила Лена. Голос её сорвался на писк. — Я хочу домой. В общагу. К Свете. Пусть меня посадят. Только не это.
Игорь медленно повернулся. Он подошел к ней, опустился на корточки так, чтобы их лица оказались на одном уровне. «— Послушай меня», — сказал он тихо, но каждое слово било, как молоток. — Генерал думает, что мы крысы. Что мы побежим в нору. Но крысы не могут летать. А мы можем. Мы уже летим.
Он взял ее ледяные руки в свои. — Этот номер — наш самолет. Пол Уильямс — наш парашют. Если ты сейчас струсишь, если ты начнешь плакать или кричать... мы разобьемся. Нас поймают в Чопе или в Бресте. Тихо. Без шума. И никто никогда не узнает, что случилось с Игорем Лавровым и его женой.
Он сделал паузу, глядя ей прямо в глаза. — А если ты будешь играть свою роль... если ты заставишь этого американца поверить в твою историю... мы станем легендой.
«Я боюсь. Не за себя. За нее. Она хрупкая, как стекло. Одно неверное движение, один фальшивый звук — и всё рухнет. Генерал прав в одном: я использую ее. Но я использую ее, чтобы спасти. Чтобы превратить нас из мишеней в проблему. Проблема для КГБ — это скандал. Скандал — это внимание Запада. А внимание Запада — это наша единственная броня». «Она должна быть сильной. Должна быть сломанной, но гордой. Как героиня романа Достоевского. Она должна заставить их сопереживать. Заставить их хотеть нас защитить. Тогда Генерал не сможет просто нажать кнопку. Ему придется вести переговоры. С Вашингтоном. С Пентагоном. Со всем миром». «Это безумие. Но это единственный шанс».
Лена смотрела на него, и страх в её глазах начал сменяться чем-то другим. Упрямством. Решимостью.
— Хорошо, — прошептала она. — Я сыграю. Но если этот американец хотя бы улыбнется...— Он не будет улыбаться, — отрезал Игорь. — Он журналист. Для него мы — материал. Материал, который принесет ему Пулитцера.
Раздался короткий, вежливый стук в дверь. Три удара. Профессионально.
Игорь встал одним плавным движением. — Помни, — бросил он через плечо, направляясь к двери. — Ты беженка. Твой муж — тиран. Ты сбежала. Ты хочешь свободы.
Он открыл дверь. На пороге стояли двое. Первый — Пол Уильямс. Коренастый, лысеющий мужчина лет пятидесяти, в мятом плаще. В руках — потрепанный кожаный портфель. Взгляд цепкий, профессиональный. Он оценивал обстановку мгновенно, сканируя номер, их одежду, позы. Второй — переводчик. Молодой парень в очках, выглядящий так, словно предпочел бы сейчас сдавать экзамен по сопромату, а не находиться здесь.
— Мистер Лавров? Миссис Лаврова? — Пол Уильямс шагнул внутрь, не дожидаясь приглашения. Окинул взглядом роскошный интерьер номера. — Неплохо живут советские конструкторы.
Игорь молча закрыл дверь. Лена осталась сидеть на кровати, сжимая край одеяла побелевшими пальцами.
Пол Уильямс сел в кресло напротив них, положив ногу на ногу. Портфель он поставил рядом. Переводчик скромно присел на стул у стены, готовый фиксировать каждое слово.
— Итак, — Уильямс достал диктофон. Щелчок кнопки прозвучал оглушительно громко. — Вы утверждаете, что вас преследует КГБ. Почему?
Игорь посмотрел на Лену. Это был сигнал.
Лена выпрямилась. Её взгляд стал пустым, затравленным.— Мой муж... — начала она хриплым голосом. — Он гений. Конструктор. Лучший в стране. Но система... она ломает людей.
Она говорила отрывисто, делая паузы, словно каждое слово давалось ей с трудом. — Меня зовут Елена Витальевна Сафронова. Я работала официанткой в ресторане «Прага». Там я встретила Игоря Сергеевича. Он был одинок. Потерян. Система сделала его таким.
Уильямс слушал, склонив голову набок. Диктофон записывал каждый вздох. — Продолжайте, — подбодрил он.
— Он проектировал новый истребитель. МиГ-29. Самолет будущего. Но начальство требовало невозможного. Они давили на него. Доводили до исступления. А потом... — Лена всхлипнула, прикрыв рот ладонью. — Потом они решили, что он слишком много знает. Или слишком мало хочет подчиняться. Начались угрозы. Телефонные звонки. Ночью к нам вломились люди.
— Люди из КГБ? — уточнил Уильямс. — Да, — кивнула Лена. — Они хотели забрать чертежи. Сказали, что мой муж сошел с ума. Что он предатель.
— А вы? — Уильямс смотрел на нее, не мигая. Его диктофон лежал на подлокотнике кресла, красная лампочка записи горела, как глаз циклопа. Лена сглотнула, пытаясь унять дрожь в голосе. Она чувствовала, как Игорь стоит за ее спиной, неподвижный и напряженный, словно скала перед штормом.
— Я... я верила ему, — прошептала она, глядя куда-то сквозь американца. — Я видела, что он гений. Что его душа принадлежит небу, а не этим кабинетам, где пьют коньяк и подписывают смертные приговоры. Но система... она не прощает тех, кто слишком умен. Или слишком честен. Она сделала паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе, густом от запаха дорогого парфюма Уильямса и страха. — Начались звонки. Угрозы. Сначала по телефону. Потом... потом они пришли к нам домой. В три часа ночи. Дверь выбили. Они искали чертежи. Сказали Игорю, что, если он не отдаст им все расчеты, меня... меня заберут. Сдадут в психушку. Как мою сестру Светлану. Только Светлана была валютной проституткой, а я... я просто любила своего мужа.
Уильямс чуть наклонился вперед. Это был классический журналистский прием — показать интерес, заставить собеседника раскрыться еще больше. Лена это знала. Но сейчас ей было плевать на приемы. Она играла свою жизнь. — И тогда мы решили бежать, — продолжила она, и ее голос сорвался на крик отчаяния. — Мы поняли, что здесь нас убьют. Медленно. Тихо. Как ненужных свидетелей. Мой муж... он не предатель! Он патриот! Но для них патриоты — те, кто молчит и делает, что приказано! Она закрыла лицо руками, плечи ее затряслись от беззвучных рыданий. Игорь, стоящий позади, положил здоровую руку ей на плечо. Жест собственника. Защитника.
— Миссис Лаврова... — начал Уильямс мягко, но профессионально. — Вы сказали «они». Кто именно? Генерал Петренко?
Лена отняла руки от лица. Ее глаза сверкнули ненавистью. — Генерал?! Этот напыщенный индюк в золотых погонах? Нет. Он лишь пешка. Маленький винтик в огромной машине. Настоящие хозяева сидят выше. В Первом отделе. Те, кто считает, что страна должна летать на их идеях, даже если самолеты будут падать. Им нужен был МиГ-29 любой ценой. Даже ценой жизни моего мужа. Она посмотрела прямо в камеру, которую незаметно включил Уильямс. — Послушайте, мистер Уильямс. Мой муж — инженер. Он живет формулами. Для него небо — это математика. Красивая, чистая. А эти люди... они превратили математику в оружие. И теперь они хотят забрать его душу. Заставить его работать на себя. Или убить. Третьего не дано.
В комнате повисла тишина. Переводчик замер, боясь пошевелиться. Уильямс выключил диктофон. Щелчок прозвучал как выстрел.
 «— Хорошо, миссис Лаврова», — сказал он спокойно, но в его глазах появился профессиональный блеск охотника, почуявшего крупную дичь. — Теперь давайте поговорим о самолете. О том, почему вы бежите именно сейчас? Была какая-то конкретная угроза?
Игорь напрягся. Вот оно. Момент истины. Он шагнул вперед, выходя из-за спины Лены.
— Пол, — сказал он твердо, глядя американцу прямо в глаза. — Угроза была не одна. Их было много. Мелких. Постоянных. Он говорил медленно, четко, как на лекции в МАИ.
— Год назад мне приказали изменить профиль крыла. Без расчетов. Просто потому, что так захотелось какому-то маршалу. Я отказался. Сказал, что самолет упадет. Меня назвали паникером. Он сделал паузу, отпил воды из стакана.— Три недели назад ко мне пришел человек. Не из КБ. Из Первого отдела. Он принес бутылку армянского коньяка. Сказал, что мои идеи гениальны. Но стране нужны не только идеи. Ей нужна лояльность. Он намекнул, что моя жена... что ее карьера официантки может закончиться. Навсегда. На Северном полюсе. Лена вздрогнула. Это была правда. Почти. — А вчера, — голос Игоря стал ледяным, — вчера я узнал, что мой проект закрыт. Официально. За "несоответствие моральному облику". Формулировка идиотская. Но суть ясна. Мне дали понять, что моя работа окончена. А значит...Он посмотрел на Лену. — ...значит, я становлюсь опасен. Потому что знаю секреты. Которые нельзя разглашать. И которые нельзя забыть.
Уильямс кивнул, делая пометки в блокноте. — Значит, вы считаете, что вас хотели изолировать? Убрать с проекта, чтобы вы не мешали? — Нет, — отрезал Игорь. — Меня хотели убрать. Физически. Если бы мы не сбежали сегодня утром, в Чопе, на границе, нас ждала бы "Волга" с затемненными стеклами. И билет в один конец. На кладбище для неизвестных героев.
Это была ложь. Наглая, рассчитанная ложь. Но она звучала убедительно. Как доклад на коллегии министерства. Уильямс задумчиво постучал ручкой по подбородку.— Интересная версия, мистер Лавров. Очень кинематографичная. Но позвольте задать вам вопрос. Прямой. Зачем американскому правительству или ЦРУ помогать советскому конструктору-диссиденту? Что получит Вашингтон, укрыв беглеца, который знает секреты новейшего истребителя? Игорь усмехнулся. Холодно, без тени веселья.
— Пол, вы же умный человек. Вы знаете, ответ. Дело не во мне. И не в секретах. Дело в имидже. В пропаганде. Представьте заголовок в вашей газете: "Советский Союз душит таланты. Лучший конструктор страны просит убежища в США, утверждая, что КГБ хочет его убить". Он наклонился вперед, опираясь здоровой рукой о стол.— Это удар по престижу СССР. Огромный скандал. И Генерал... тот самый генерал-полковник, который хотел меня тихо ликвидировать... он окажется между двух огней. С одной стороны — Политбюро, которое спросит: "Почему лучший конструктор сбежал?". С другой — Запад, который будет требовать объяснений. Игорь развел руками.— Я стану проблемой. Громкой. Неприятной. Скандальной. А Генерал ненавидит проблемы. Он предпочитает тихие решения. Как перерезанный трос в самолете.
Лена смотрела на него, широко раскрыв глаза. Она поняла. Поняла всю глубину его замысла. Он не просто бежал. Он объявлял войну. Информационную войну. Уильямс откинулся на спинку кресла. Он смотрел то на Игоря, то на заплаканное лицо Лены.
— Допустим, я поверю вам, — наконец сказал он. — Допустим, эта история попадет на первые полосы. Что дальше? Вы останетесь в США? Будете работать на Lockheed? Игорь покачал головой. — Нет. Моя война здесь. В чертежах. Я хочу вернуться. Но не рабом. Я хочу строить самолеты для своей страны. Свободной страны. Где инженеры могут спорить с начальством, не боясь, что ночью придут санитары.
— Игорь, я тебя услышал — Пол кивнул. — Ты выглядишь дерьмово. Это хорошо для фото.
В этот момент Лена почувствовала, как пол уходит из-под ног. Они больше не были в ловушке. Они были в эпицентре взрыва.
В кармане Игоря, под подкладкой, всё ещё лежал тот самый черный пластиковый прямоугольник. Он не выбросил его. Он вынул из него батарею. И теперь, сидя в кресле под прицелом камеры «Нью-Йорк Таймс», он незаметно, под пиджаком, соединил контакты снова.
Экранчик мигнул. «ЛАВРОВ. ТЫ СЕЙЧАС УМРЕШЬ. ТВОЯ ЖЕНА СТАНЕТ ШЛЮХОЙ В МАГАДАНЕ. ТВОИ ЧЕРТЕЖИ — МОИ».
Игорь посмотрел на экран. Затем он посмотрел на Пола Уильямса, который уже настраивал вспышку. Он улыбнулся. Настоящей, широкой, безумной улыбкой человека, у которого в руках флэш-рояль, пока противник думает, что играет в «дурака».
— Пол, — сказал он громко, по-русски, зная, что переводчик-црушник всё поймет. — Скажи своему другу из Лэнгли. Генерал только что прислал мне любовное письмо.
Он бросил пейджер на стол, прямо перед скрытым микрофоном в люстре. Пусть Генерал слушает. Игра перешла в эндшпиль. И мат будет ставить не КГБ.