Здравствуй чукотка!

    


   За то время, пока мы жили в Москве, отца перевели на новое место службы — на Чукотку, в посёлок Марково, в 600 километрах от Анадыря. Его назначили начальником ШМАС (школы младших авиаспециалистов).

Жизнь офицеров в дальних гарнизонах не отличалась разнообразием: служба, дежурства, застолья, карты, а женщин вообще нет. Жёны офицеров — это отдельная поэма: не каждая, привезённая с «большой земли», выдержит лишения гарнизонной жизни, и после многих скандалов уезжали к себе домой, к маме.

Отец, уверенный в своей новой жене — тем более брак упрочился с рождением дочки, — вызвал нас к себе, и мы стали готовиться к трудной дороге.

А дорога была дальняя: девять суток на поезде Москва — Владивосток, потом ожидание парохода, на котором надо было идти до порта Анадырь десять дней, и на закуску —  лететь в Марково на самолете.

Жёны декабристов по сравнению с тётей Лизой — ничто.

Она активно стала собирать вещи в огромный ящик. Там было всё для жизни, вплоть до швейной машины.

Одна из главных вещей были хромовые сапоги для папы. Тётя Лиза поехала их заказывать сапожнику, который, как говорили, шил сапоги самому товарищу Сталину. Сапожник согласился, но потребовал снять с ног подробный обмер. Тётя позвонила папе на Чукотку, и через некоторое время получила письмо, в котором были обмеры. Одним словом, когда мы к нему приедем, он может щеголять в них на зависть всему гарнизону. Был куплен фотоаппарат «Москва-2» — мечта всех фотографов. Но так как папа не фотографировал, он предназначался мне, когда я вырасту.

И как я ни уговаривал тётю не класть фотоаппарат в багаж, а оставить — я уже представлял себя ходящим с фотоаппаратом на груди, — она была неумолима.

Все вещи были тщательно упакованы и отправлены малой скоростью — это когда багаж не торопился и мог быть доставлен через 2–3 месяца, но зато дешевле. А за багажом поехали и мы.

          В сентябре 1951 года тётя Лиза, моя сестра Лена, которой был всего один год, и я сели в поезд Москва–Владивосток и отправились в большое путешествие. Для меня это было сплошное приключение. К тому времени я уже прочитал Джека Лондона, Жюля Верна, Свифта, Дюма и других авторов. Это была не первая моя поездка на поезде, но прежние остались где-то в прошлом, а теперь я уже становился более сознательным — и всё воспринималось иначе.

Да, чуть не забыл: в тот год в школах ввели форму для мальчиков — серые гимнастёрка, брюки и широкий ремень с большой бронзовой бляхой. На воротнике были медные шевроны с изображением дубовых листьев. Форму первыми ввели в Москве, поэтому, когда я ходил по вагону как генерал, никто не мог понять, где я учусь.

Мы ехали в купе, и главное моё занятие состояло в том, чтобы часами смотреть в окно, читать.   книги и бегать по вагоном
Особенно страшно было перебегать из вагона в вагон. когда открывал дввери
врывался шум идущего поезда вагоны раскачивало в разные стороны отчего фартуки
под ногами двигались в разные стороны,а внизу в щели видны были бегущие шпалы, а
дополняло всю эту картину шум колес на стыках: да дада, да дада,да дада и только на
стрелках сбивался этот стук.
   Поезд останавливался на всех населённых пунктах, где были вокзалы. На платформах обычно стояли женщины, продававшие еду: курицу, варёную картошку, овощи. Пассажиры высыпали из вагонов и быстро всё раскупали — на радость местным кормильцам

Но самым интересным и запоминающимся было, когда состав нашего поезда тянулся вдоль Байкала. Каждые пять-десять минут вдруг становилось темно — состав въезжал в туннель. Это было незабываемое зрелище. Из окна купе ежеминутно открывались новые картины, и Байкал казался бесконечным.

     На многих участках железной дороги была только одна колея. Когда навстречу шёл поезд, наш состав заходил в тупик, пропуская встречный. И тогда все пассажиры выскакивали из вагонов и бежали к Байкалу. Некоторые умудрялись окунуться в ледяную воду Байкала, но для большинства главной целью было набрать байкальской воды в банки и бутылки. Говорили, что она может долго храниться и не портиться.

Машинисты нашего состава были бывалые люди. Когда встречный поезд проходил, они давали длинный гудок — и все устремлялись обратно. Последние запрыгивали уже в медленно движущиеся вагоны, которые ещё не набрали скорость. И только когда все были на месте, поезд начинал разгоняться.

В больших городах стоянки были долгими, и можно было даже выйти за пределы вокзала, погулять по городу. Но это было занятие для любителей острых ощущений Помню поезд долго стоял в Новосибирске — никто не хотел отстать от поезда.

По мере того как мы пересекали страну, пейзажи за окном менялись. На Дальнем Востоке появились сосновые леса.

К тому времени я уже проехал по Байкало-Сибирской магистрали и теперь, в десять лет, чувствовал себя бывалым путешественником: спал, смотрел в окно, читал книги и бегал по вагонам.

Когда поезд останавливался, можно было купить огромные кедровые шишки, весившие не меньше килограмма, и кедровые орехи, которые так просто зубами не разгрысть нужно было колоть молотком

На десятые сутки мы прибыли во Владивосток. Нас отвезли в гостиницу в район, который назывался Вторая Речка. Там мы узнали, что наш пароход «Вячеслав Молотов» пойдёт в Анадырь только через месяц.

Тётя Лиза нашла неподалёку школу и записала меня в третий класс. Помню, что одноклассники приняли меня очень хорошо, особенно когда узнали, что я из Москвы. Для них это был почти другой мир — Москву они видели только в кино. Я стал на несколько дней героем и рассказывал им о Красной площади, мавзолее, Царь - Пушке.

Дни  пролетел незаметно, и вот мы уже на пароходе "Вячеслав Молотов" .

Я никогда не видел пароходов, и, наконец,  увидел громадный пароход, на котором мы пойдем на Чукотку. Уже потом я узнал, что он был построен на верфях  Голландии в 1930 году. Ещё мне говорили, что это был немецкий пароход, но после победы над Германией он стал наш и получил название «Вячеслав Молотов». У него были паровые машины, для которых нужен был уголь. И когда мы плыли, из трубы валил чёрный дым.

Наши места были в шестиместной каюте с иллюминаторами и видом на море. Я бегал по палубам и изучал пароход. Первые дни плавания море было спокойно, и народ на пароходе гулял, сидел в столовой. Но потом началась качка. Тётя Лиза целыми днями лежала — на неё действовала морская болезнь, и я выполнял роль санитара и няньки: не забывайте, моей сестре в то время был один год,а мне 10

Потом начало штормить, и каждый день шторм усиливался. Меня тоже начало укачивать, особенно это было заметно, когда надо было есть: всё, что лежало на тарелке, увеличивалось в размере, и кушать уже не хотелось. Выручало то, что я постоянно двигался.

Пароход, как бревно, бросало на волнах. Непонятно, как матрос на руле справлялся со стихией, стоя в рубке и держась двумя руками за штурвал,  Казалось, что волны выше нашего парохода. Вот так с болтанкой и штормами Как бы там ни было, а мы на десятые сутки пришли в Анадырь и встали на рейд.

К тому времени в Анадырь из Марково прилетел на самолёте отец и встретил нас, когда мы на барже причалили к пирсу. Мы проделали этот путь и вышли из него сухими и здоровыми.

А дальше для меня продолжилось путешествие не менее интересное: ведь я ещё не видел вживую самолёт, а полетать было только в мечтах. Аэродром в Анадыре был небольшой: взлётная полоса, стоянка для самолётов и двухэтажная авиадиспетчерская.

Наш самолёт Ли-2 уже был готов к отлёту. Мы разместились на боковых откидных лавочках. Меня посадили около окна. Я так бы и просидел, глядя в окно. Папа позвал меня в кабину пилотов — это была моя первая экскурсия к лётчикам, а потом, по профессии оператора, я много раз снимал из кабин разных самолётов взлёты и посадки, интервью с лётчиками на их рабочем месте.

Через полтора часа мы уже заходили на посадку в Марково.

Небольшое отступление: Марково возникло в XVIII веке. Основными жителями были чукчи. Во время войны Марково было известно как «аэродром подскока». Американцы выделили большое количество вооружения.
   Через Марково перегонялась авиация. Американские лётчики взлетали с аэродромов Аляски, летели через Берингов пролив и приземлялись на построенный ими аэродром Марково.
    Кроме взлётных полос, они построили гостиницу и продовольственные склады. Здесь американских летчиков меняли советские , которые летели на «Большую землю» — так называлась европейская часть СССР. А оттуда — уже на фронт. Вот такая, вкратце, история.

После войны Марково — воинская часть. Отец, в то время в звании майора, был переведён туда начальником ШМАС — школы авиационных специалистов.

Когда я впервые оказался в Марково, на далёкой Чукотке, жизнь сразу дала понять: здесь всё будет иначе. Даже еда — и та была другая.

Я уже упоминал о загадочных американских складах времён войны. Тогда туда завезли столько пайков для лётного состава, что и сами лётчики, наверное, могли бы жить на одном «Н. З.» годами, ни разу не вспомнив о столовой. Пайки были волшебные: шоколад, соки, сухофрукты, всевозможные консервы — от паштета до рыбы. Но главным чудом были пакетики с торчащей верёвочкой: дёрнешь — и через минуту получаешь горячий суп или гуляш. Сказка!

Особое впечатление производил хлеб — он оставался не черствым, будто его только что вынули из печи, хотя до Чукотки путь у него был не ближе, чем до Луны.

Всё это всплыло в памяти, когда в день нашего приезда в Марково нас впервые посадили за стол. Передо мной поставили большую тарелку чего-то белого. Я попробовал и, не поняв вкуса, спросил:

— Что это?

— Сгущёнка, — сказал папа.

Я переспросил:

— Гусиное молоко?

Папа рассмеялся:

— Да-да, гусиное.

Так для меня сгущёнка навсегда стала «гусиным молоком». С этого дня я стал "чукчей"