Перспектива

 
  Годы, профессия и образ жизни сделали Кузьму Егоровича Вострикова философом. По профессии Кузьма Егорыч – пастух, зимой ночной сторож на овощехранилище. Для краткости все зовут  его просто Егорычем. Именно так велит литературная традиция соцреализма: коль деревенский, то непременно Кузьма; коль пастух – обязательно Егорыч. Конечно, седой, с белёсыми глазками, куцей бородёнкой, кисетом махорки и газетой для скруток в кармане «пыльника». Кепку снимает лишь перед обедом-ужином и ночным сном. Имеет сына офицерского звания в далёком дальневосточном гарнизоне и дочку в колхозном правлении.
Егорыч чует время без часов, знает характер каждой вверенной ему коровы. Они тоже прекрасно знают Егорыча. Когда он сидит у себя в шалаше - спокойно пасись; когда вылазит – значит, будут доить или погонят домой. Когда погонят домой (на ферму), лучше не дурить, иначе Егорыч угостит кнутом.
Лет Егорычу под шестьдесят. Но старик ещё бодр и с работой справляется. И стариком, между прочим, себя не чувствует. Не чувствовал до одного пасмурного августовского денька. До субботы девятого августа одна тысяча девятьсот тридцать второго года, если быть точным.
Как и всякий нормальный сельский человек, по субботам Егорыч ходит в баню.
На этом месте нужно прерваться и дать характеристику Егорычевой философии. Философских систем люди напридумывали много, и одну из них дал миру циник Антисфен. Егорыч мыслил близко, а в чём-то циников даже перещеголял.  Он не только сомневался в реальности того, что не видели его глаза, но имел смелость не верить в усовершенствование человеческой жизни согласно марксистским законам. Он не верил в наступление коммунизма! Слава богу, Егорычу хватало ума об этом не болтать…
Как и всякий нормальный человек, после бани Егорыч утешает себя вином, которое покупает в лабазе, пока топится банька. А в этот раз оказалось, что вина в лабазе нет.
«Ладно, - подумал Егорыч, - обойдусь без вина, чего уж… Тогда хоть махорки…»
Но вдруг решил: «Нет! Куплю-ка я своей бабке пряников. Давно не баловал.  А сам напарюсь так, что и без вина одурею!»
Решил и сделал. Напарился, еле ноги притащил из бани, и… Схватило Егорычу сердце. Вилкой острой сердце Егорычу пронзило! Так что горячий, покрывающий Егорыча пот стал холодным, а губы онемели. 
Отлежался, откряхтел дедка, свою бабку пугая, и стал прежним. Но мысль о смерти Егорыча не оставила, и принялась ходить за ним, как тень. Куда он – туда и она. Вместе с воспоминаниями о позапрошлогодней внезапной смерти соседа Ваньки Клюева. Для всех «Ивана Степановича», но для Егорыча – «Ваньки», потому что дружок был младше  на девять годков.
Был Ваня и нет Вани. Где он сейчас? Нигде. В памяти. А мог бы жить. Нет, уморил себя, коммунизм строя. Уморил, ради мысли. Коммунизм, машины всякие вместо рук человеческих, кущи райские с молочными берегами — это всё головные мысли. Соблазн, чтобы уморить себя прежде срока.  Ладно бы… А то… Эх…
Чуть больше, чем через неделю после приступа (в среду) лил дождь.  Поэтому Егорыч с самого утра сидел в шалаше, куря махорку и продолжая отгонять мысли о костлявой. В то время как вверенные ему коровы, прячась от капель, лениво топтались в березняке на опушке рощицы, что возле изъеденного за лето пастбища.
Монотонность дождевого шума, соединённая с особой, будто пропитанной туманом тишиной, заставила Егорыча задремать. Совсем на чуть-чуть – закрыл глаза, качнулся, вздрогнул от собственного хрюка и снова тут. В рабочем шалаше. Даже дым махорочный ещё из него не выветрился.   
Ан, нет. За те секунды, в течение которых Егорыч выпал в сладкий полусон, произошли перемены. Первая – дождь исчез. И вместе с ним все его признаки  – нигде не капало, поле (трава)  от воды не блестела. И сырости не ощущалось вовсе.
Второе – это лестница, спущенная сверху в метре от шалаша.  Откуда - не видать, но ясно, что лестница. И оттуда, откуда спускаются лестничные жерди и перекладины вдруг доносится голос. Очень Егорычу знакомый:
- Кузьма! Выдь-ка. Слышь? Вылазай из шалаша, говорю. Дело к тебе имеется!
Егорыч вылез, задрал голову и обомлел…
Над ним будто туча серая висит не то громадная раздутая колбасина, не то штука размером с тучу, способная в воздухе держаться, не падая. И под брюхом у этой штуки остеклённый со всех сторон вагончик прилажен. Из него-то и спущена к Егорычу лестница. Из открытой дверки  кроме лестницы выглядывает… Выглядывает Ванька-покойничек.
-Узнал, Кузьма?
-Узнал, Ваня, куда деваться.
-А вот ко мне и девайся. Забраться смогёшь в технику мою? Чего оторопел? Давай, не бойся.
Егорычу хоть и страшно было, но он забрался в кабинку-вагончик к Ваньке Клюеву. На стога когда-то залезал, сено метая, на кровлю трубу мазать… И туда смог подняться – ноги двигаются, руки цепляются. Хватило силёнок у Егорыча. Да ещё Ванька помог, взяв его напоследок  за капюшон «пыльника».
Когда Егорыч отдышался, когда они с Ванькой (Ванька в белой косоворотке, с орденом на груди, румяный, как девка, остальная кожа белая, точно вымытая тарелка) облобызались, Егорыч спросил:
-  Это что за летучее изобретение, Ваня?
- Это, Кузьма, дирижопль.  Иначе – воздушное средство для панорамного обозрения пространств. Милость за милость. Ты свою Марию пожалел пряниками, я тебя пожалею поучительной прогулкой на дирижопле. Садись спереди и наблюдай.
Егорыч сел в мягкий стул (шалаш внизу, рощица… – всё, как на ладони, только коровы куда-то подевались), Ванька, оттолкнув лестницу, дверку вагончика-кабинки закрыл. И сел рядом с Егорычем:
-Так вот, друг Кузьма, постулат следующий. «Светлое Будущее» - есть коммунизм плюс жизнь вечная. И сейчас я тебе покажу, что оно такое наглядно.
И Ванька с левого от себя боку пригнул к низу некий блестящий рычаг.
Сзади Егорыча что-то зашумело, дирижопль стал стремительно подниматься ввысь, а на Егорыча вновь напал ужас, и он зажмурился.
-Да ты не дрейфь, Кузьма. Глянь, какая кругом красота! Когда ещё увидишь, не дрейфь. Распахни глаза!
Егорыч распахнул глаза и о страхе от нахлынувшего изумления забыл…
Дирижопль летел над рекой. Можно сказать, парил. Точно посредине её русла, точно над пароходиком, плывущим в ту же сторону, что и дирижопль. Колокольная высота его парения не давала разглядеть мелочи, но Егорыч всё же увидел сидящих наверху парохода людей и дивную прозрачность воды.
-На! – Ванька нагнулся и вытащил из-под кресла военный бинокль.
Бинокль дал понять, что люди, сидящие на верхней палубе, не молоды. Как мужчины, так и женский пол. Ванька угадал вопрос Егорыча и ответил, его не дожидаясь:
-Тут у нас все одних лет. Каждому без исключения – ровно пятьдесят четыре. Каждый пребывает в возрасте Ильича. Во-первых, это предел умственной зрелости. Во-вторых, чтобы не разжигались.  У нас не женятся и замуж не выходят, отношения братские. Товарищеские отношения.
-А…
-А если помер после пятидесяти четырёх, то помолодеешь. Если раньше, то подтянешься. Я бы с тобой слетал к Ленинским горам, где на самых вершинах Ильич, Карл Маркс и Энгельс Фридрих обосновались, но таких полномочий не имею. Мы с тобой полетаем в пространствах нижнего яруса.
Тут Егорыч увидел в прозрачной, как водка, воде громадную рыбину:
-Ишь!
-Севрюга. Сама в сети лезет. Зажаришь, перчиком её, хренком – во рту тает. Мяса нельзя, да и где его возьмёшь, но рыбку, пожалуйста. Здесь, Кузьма, любая еда во рту тает. Поэтому сортирами не пользуемся. Да и пища только для вкуса.  В основном балуем себя яблоками, грушами, виноградом. Вишнями тоже. Знаешь, какие у нас вишнёвые сады? А пшеница? Чудо! Глянь влево по курсу.
Егорыч повернул голову и увидел бескрайность полей. Часть из которых уже была в снопах и скирдах, часть только начинала колоситься. Кое-где по полям ползали странные механизмы.
- Это, Кузьма, комбайны-автоматы. Сами хлебушек убирают. Без человека. Утром нажал кнопку - включил, вечером нажал - выключил. Конопки нажимаются по радио-приказу.  Зерно идёт на выпечку, солому пускаем на садовые удобрения и компост для овощей. Картошка родится, что твоя голова. А вот там…
Летали они на дирижопле долго. Над поселениями семейных коммунистов, коммунистов-одиночек, над пионерскими и комсомольскими. Семейные и одиночки жили в домиках - на семью целый, одиноким половина. Пионеры (красные галстуки на шеях) располагались в палатках, комсомольцы обосновались в общежитиях.
Ванька объяснил разницу условий проживания:
-Пионер, по той или иной причине жизнь земную прекративший, – начальный коммунист. Ты, Кузьма, не ловись на то, что они не дети. В душе пионер юн. Юный ленинец пионер в душе. А что нужно юному? В мяч через сетку играть, в палатке жить, под звучный горн подниматься, на лодке кататься, купаться, картошку ночами печь. Вот они в своих поселениях этим и занимаются. Комсомольцы – уже почти коммунисты. Им не игры подавай, а созидание, стройки, трудовые подвиги, рекорды, конкурсы самодеятельности. И изучение наук. Причём, учёба и получение знаний у нас предоставлены всем. Я, например, изучаю физику. Интересная, скажу тебе, наука. Когда изучу – займусь химией. Тут у нас всё строительное и бытовое из химии. Химическая материя на одежду, химическая кожа на обувь, химическое дерево на мебель, химический кирпич, химическая сталь и химический чугун машины собирать.  Недра не опустошаем и лесов не вырубаем. Всё в натуральном и первозданном виде.  Как эволюция сделала, так оно в том же  состоянии остаётся. Причём, Кузьма, машины сплошь и везде. Всякие машины – станки, автомашины, машины, которые собирают станки и автомашины. Те установлены на лентах, движущихся для скорости. Есть машины для деланья мебели и самой химии.
-Ишь! – вновь удивился Егорыч. – А где вы-то трудитесь?
-Нигде, Кузьма. Незачем. Да и некогда – у нас каждый день выходной или праздник. Празднуем дни рожденья соратников Ленина или тех коммунистов, которые в Революцию на баррикадах полегли или в Гражданскую. Митингуем, шествия устраиваем. По-разному время проводим. Учимся, книжки читаем. Пишем книжки тоже. После изучения химии хочу я приступить к инженерному делу или теории музыки. А то художником стану - времени впереди вечность. А сейчас, Кузьма, мы полетим в городскую местность к магазинам. Хочу, чтобы ты своими глазами увидел, какие здесь магазины, и что в них можно брать. «Брать», Кузьма, а не «покупать». Бери, сколько унесёшь.
-А…
-Да, вино мы пьём. Курить не курим, чтоб воздух не гадить, но вино без возражений. Яблочное, грушевое, вишнёвое, виноградное, смешанное. Употребляем любой напиток не крепче пятнадцати градусов. Хмель у наших вин особый. Тебе и так хорошо, и так тебе весело и радостно. А пропустишь стаканчик – плакать от любви к братьям и сёстрам хочется. Рыдать влечёт от благодарности Ильичу, Марксу и Энгельсу.
Пока дирижопль летал в залитых солнцем пространствах, и Ванька рассказывал, что здесь и как, Егорыч не переставал дивиться. И заодно чувствовал блаженное облегчение – боязнь смерти его оставила.
«Вот оно как, - думал он, - глядя в бинокль или в него не глядя, - А я, дурень, не верил. Хорошо они здесь устроились - домик семейным, вино, на пароходе катайся, сколько влезет. Магазины без денег, коров пасти не надо. И науку изучать можно. А я, когда помру, так ещё и помолодею. Славно устроен мир. Эх, славно!»
Но оказалось, что не очень «славно». Оказалось (когда дирижопль вернулся и уже замедлял полёт  над шалашом Егорыча), что в Светлое Будущее попадают только коммунисты. Коммунисты, комсомольцы и пионеры.
- В пионеры и комсомольцы тебя, Кузьма, по возрасту не зачислят. Но в партию ты вступить можешь. Имеешь право.  Даже обязан. И свою Марию вовлечь в наши бессмертные ряды тоже.  Подумай на досуге. Год в кандидатах, и, если на хорошем счету, то ты - коммунист. То ты с партбилетом и на учёте.   А чтобы, Кузьма Егорыч, тебе экскурсия на дирижопле не показалась дивным сном, когда очнёшься, сходи ко мне домой.  И попроси мою вдовую Надежду вынуть из-за свадебной фотографии книжечку. Это тебе мой подарок и вещественное доказательство.
Сказав это, Ванька распахнул дверцу кабинки-вагончика, схватил Егорыча за шкирку, выдернул из мягкого стула и выкинул наружу. Точно Егорыч - не он сам, а его не имеющий веса «пыльник».
Мелькнуло, скрипнуло, дунуло, и от удара о землю Егорыч очнулся…
Вокруг шалаша шумит дождь, блестит от воды трава, совсем рядом хрустят кустами коровы.
***
Вечером, когда стадо было загнано на ферму, Егорыч поспешил к Надьке Клюевой. То есть домой к покойничку Ваньке, с которым летал на дирижопле в пространствах Коммунистического Светлого будущего. Или не летал?
Летал. Надька удивилась визиту, тому, что Егорыч чего-то ей недоговаривает, но просьбу исполнила.
За свадебной фотографией (голова к голове в кружевной фанерной рамке), наклонно висящей над комодом в «зале», Ванька хранил покрывшийся паутиной «Манифест Коммунистической партии» с Марксом и Энгельсом на картонной обложке.
***
Через год и три месяца Егорыч был принят в партию. К радости дочери и зятя – заместителя колхозного парторга. Пока Егорыч проходил «кандидатское» испытание, он не курил, не шибко парился в бане и не пил ни капли водки. Терпеть и бороться с желаниями Егорычу помогало опасение – вдруг не успеет? Вдруг, как тогда – проколет сердце, онемеют губы, и он ляжет в гроб беспартийным? Фига! Помучаемся, потерпим.  Примут, тогда боятся уже нечего.
Став коммунистом, Егорыч почувствовал, что у него точно гора с плеч свалилась.  До чего же хорошо быть коммунистом! Но…
Но иногда Егорыча грызёт совесть. Уж больно ему не хочется обращать в коммунистки свою бабку. Хватило её и в этой жизни.  Досыта хватило.  Так ещё с ней и там толкаться - в вечности. В солнечном Светлом Будущем с прозрачными реками, с вишнёвыми садами, с тающей во рту севрюгой, пароходами, дирижоплями и винными магазинами без денег. Нет уж.  Пусть…  Или…  Эх…





13 октября сего года