Предназначенное расставанье

Драма в двух действиях с эпилогом


ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:
        ЕСЕНИН Сергей Александрович — тридцать лет. Одет опрятно: серый шёлковый халат поверх хорошего шерстяного костюма, белая сорочка расстёгнута у ворота. Взгляд цепкий, быстрый. В движениях — нерв загнанного в угол, борющегося человека.
        ЭРЛИХ Вольф — двадцать три года. Молодой поэт. Расстёгнутая кожаная куртка, под ней поношенный френч защитного цвета. При нём потёртый казённый портфель. Держится с почтительной предупредительностью, за которой сквозит неловкость.
        УСТИНОВ Георгий — сорок лет. Советский фельетонист, партийный журналист («Красная газета»). Полноват, курит «Пушку», говорит уверенным тоном человека, приспособившегося к любой власти.
        ЛИЗА Устинова — жена Устинова. Суетливая, домашняя, искренне пекущаяся о Сергее, но привыкшая не совать нос в дела мужчин.
        НАЗАРОВ Василий — комендант гостиницы «Англетер». Мягкая походка, глухой голос, служебная вежливость человека с Гороховой.
        ПАЛЫЧ — человек в коже, около сорока лет. Расстёгнутое кожаное пальто, тёмная косоворотка без пояса. Спокойный, немигающий взгляд тайной службы.
        РУБЦОВ — около двадцати пяти лет. Плечистый, в серой солдатской шинели без петлиц. Подручный.
        ГОРБОВ Николай — участковый надзиратель 2-го отделения ленинградской милиции. Молодой парень в казённой шинели нараспашку.
        СВАРОГ Василий — художник. С альбомом и углём.
        ГИЛЯРЕВСКИЙ Александр — профессор, шестьдесят лет. Судебно-медицинский эксперт старой школы. Клеёнчатый фартук, сюртук, очки в тонкой стальной оправе.
        САНИТАР — пожилой служащий прозекторской.
        ФОТОГРАФ — репортёр из «Красной газеты» в поношенном драповом пальто. С деревянной треногой и магниевой вспышкой.


ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
КАРТИНА ПЕРВАЯ: «Кровь и чернила»

        27 декабря 1925 года.
        Ленинград. Гостиница «Интернационал» — бывший «Англетер» на углу Морской и проспекта Майорова.
        Номер пятый — бельэтаж, угловой, просторный, с полустёртой дореволюционной лепниной на высоком потолке.
        С улицы доносится скрежет трамвая на стрелке и глухой автомобильный гудок.
        Обстановка номера: широкая дубовая кровать, круглая тумба, пара венских стульев, бархатный диван с вытертыми подлокотниками. Возле двери — раскрытые кожаные чемоданы Есенина; на них брошены книги, стопки чистой писчей бумаги, перевязанные бечёвкой, бельё.
        В правом углу, от пола до карниза, идёт толстая вертикальная труба парового отопления. Она гудит ровно, наполняя номер сухим удушливым жаром.
        На круглом столе у окна — опрокинутая пустая фаянсовая чернильница, перья с тупыми концами, остывший самовар, чашки с тёмной чайной жижей. На блюдце — полоска марли со следами свернувшейся сукровицы.
        У стола сидит Есенин. Левый рукав сорочки закатан до локтя. На предплечье — аккуратный надрез, затянувшийся бурой коркой. В правой руке — сложенный вчетверо листок бумаги.
        Дверь распахивается. В номер торопливо входит Эрлих: воротник куртки поднят, дышит на озябшие пальцы, портфель прижат к бедру.


СЦЕНА ПЕРВАЯ

ЕСЕНИН (приветствует кивком головы).
        Скинь куртку, Вова. Очень жарко.

ЭРЛИХ (переступает с ноги на ногу у порога). На Морской стужа, а у тебя стояк раскалили... (Делает шаг к столу, осекается, глядя на блюдце).
        Сергей. Это что — кровь?

ЕСЕНИН (опускает рукав).
        Чернил не дали.
        Три раза коридорному звонил — говорит, в канцелярии на учёте, по казённой ведомости.
        Пришлось своими.
     (Протягивает сложенный листок).
        Возьми

ЭРЛИХ (берёт двумя пальцами, осторожно).
        Что тут?

ЕСЕНИН.
        Стихи.
        Или расписку на триста рублей ждал?
        Не дал бы.

ЭРЛИХ (пытается развернуть).
        «До свиданья…»

ЕСЕНИН (накрывает листок ладонью).
        Не сейчас.
        Во внутренний карман спрячь, под френч.
        Завтра прочтёшь.

ЭРЛИХ (прячет листок, застёгивает пуговицу).
        Лихорадит тебя сегодня, Сергей.

ЕСЕНИН.
        Живой я.
        Это вы тут снулые, как судаки на Сенном.
     (Встаёт, подходит к окну).
        Вырвался от Ганнушкина, думал — в Питере простор, воздух европейский. А тут то же самое. Только вместо снега сырость.
        Журнал буду издавать.
        «Поляне».
        Приглашу Клюева, Пильняка. Молодых возьму.
        Тебя секретарём поставлю.
        Ты ж пойдёшь?

     (Эрлих молчит, отводя глаза).

        Платить червонцами буду. Полновесными. Не стану у Москвы выпрашивать. В Москве сейчас дышать не дают.
        Бухарин хмурится.
        Троцкий сквозь зубы цедит — попутчик, мол, мужиковствующий.
        Чёрт рогатый ему попутчик!
     (Отходит от окна, коротко упирается пальцем в грудь Эрлиху — прямо поверх кармана френча).
        Вова, ты в Рязани был?

ЭРЛИХ (глядя в пол).
        Не был. Ты же знаешь.
     (Тихо).
        А по журналу, Серёжа, тебе разрешения не дадут.

ЕСЕНИН (оборачивается).
        Откуда вести?

ЭРЛИХ.
        Слухи ходят.
        В Госиздате сказали — частным лавочкам конец, бумагу урезают.
      
ЕСЕНИН.
        А ты и в Госиздат поспел?

ЭРЛИХ (замялся).
        По своим делам заходил. Сборник сдавал.

ЕСЕНИН.
        По своим…
     (Кивает на портфель).
        Тяжёлый у тебя портфель, Вольф Иосифович. Хочу верить, что там труды юных дарований.
    
     (Дверь распахивается. Входят Устинов и Лиза.
     Устинов с папиросой «Пушка», Лиза несёт тарелку, укрытую чистым полотенцем).



СЦЕНА ВТОРАЯ

УСТИНОВ (с порога).
        Шумите. На весь этаж.
     (Эрлиху).
        Здорово, адъютант.

ЛИЗА (ставит тарелку на стол).
        Серёжа, пирожки. Тёплые ещё. С капустой, как ты любишь.

ЕСЕНИН.
        Не хочу, Лиза.
        Жора, затуши папиросу.
        И так труба пышет, дышать нечем, голова трещит

УСТИНОВ (выпускает клуб дыма).
        До утра мне не спать. В Москве четырнадцатый съезд, Зиновьев с Каменевым против Сталина пошли — вёрстку три раза ломали.

ЕСЕНИН.
        Плевать мне на них.
        На Зиновьева, на Каменева.
        Я буду издавать журнал «Поляне».

УСТИНОВ (усмехается в кулак).
        Как мальчишка.
        Это тебе на них плевать. А им на тебя — нет.
        Бумаги не дадут.
        Ионов сидит в Госиздате, как паук, — зиновьевский свояк.
        Чуковский год пороги обивал, чтобы «Муху-цокотуху» с «Бармалеем» протиснуть.
        А твой журнал во сто крат толще.

ЕСЕНИН.
        Сам издам. Деньги за трёхтомник получу и издам.

УСТИНОВ.
        Гордый?

ЕСЕНИН.
        Сытый.

ЛИЗА (хватает Есенина за левую руку).
        Господи… Серёжа! Кровь на манжете!

ЕСЕНИН.
        Оставь, Лиза. Царапина.

ЛИЗА.
        Вольф, вы-то куда смотрели?

ЭРЛИХ.
        Он сам. Чернил в номере не оказалось.

УСТИНОВ (подходит ближе сквозь дым).
        Чернил не было?..
        Дёшево ломаешься, Серёга.
        Зачем?
        Перед кем?
        Перед Вовой, что ли?

     (В коридоре дважды сухо стучат в дверь).

ЭРЛИХ (встрепенулся, схватился за часы в кармане).
        Мне пора. Пойду я.

ЕСЕНИН.
        Портфель не забудь.

ЭРЛИХ.
        Не забуду.

ЕСЕНИН.
        И то, что под френчем, сбереги.

ЭРЛИХ.
        Утром буду. Часов в десять.

     (Эрлих выскальзывает в коридор.
     Дверь закрывается неплотно. Язычок замка щёлкает вхолостую).

УСТИНОВ (глядя на дверь).
        Спешит Вольф. Знаешь, куда побежал?

ЕСЕНИН.
        Домой.

УСТИНОВ.
        Не домой, Серёжа. На Литейный.
     (Оглядывает стены).
        Зачем ты этот номер взял?

ЕСЕНИН.
        Других не было. Вова выбирал.

УСТИНОВ.
        Были.
        Здешнего коменданта Назарова знаешь?

ЕСЕНИН.
        Лицо круглое, пальто серое.

УСТИНОВ.
        Он, Серёжа, не просто комендант.
        С Гороховой он.
        Сиди тихо, Серёга.
        Запрись наглухо.
        Бережёного Бог бережёт.

ЕСЕНИН (подходит к двери, пробует скважину пальцем).
        Чем запереться?

УСТИНОВ.
        А задвижка?

ЕСЕНИН.
        Сняли. Сказали — в починке.

ЛИЗА (тревожно тянет мужа за рукав).
        Жора, пойдём. У тебя вёрстка, звонить надо. Серёже отдыхать надо.

УСТИНОВ.
        Стулом подопри. Спинку под ручку вставь.

ЕСЕНИН.
        Хрустнет стул.
     (Подходит к окну, отгибает край портьеры).
        С улицы тянет.
        Слышишь?
        Автомобильным выхлопом.
        Целый вечер под фонарём автомобиль стоит. Двигатель урчит.
        А машина никуда не едет.
        И фары потушены.
        Тёмный, как катафалк.

УСТИНОВ (голос сразу садится).
        Отойди от окна, Серёга.
        Сквозит.
        И нечего шторы дёргать — снизу видно. Мало ли.

ЕСЕНИН (Отходит от окна).
        Жора. Кошки на душе скребут.
        Останьтесь.
        Переночуйте у меня.
        Лиза на кровати.
        Мы с тобой на диване как-нибудь.

УСТИНОВ (отводит глаза, торопливо гасит окурок о край блюдца — пальцы мелко подрагивают).
        Не начинай, Серёжа. Не выйдет.
        Мне в типографию звонить каждые полчаса — передовицу по съезду ждут.
        И Лиза с ног валится.
        Спи.
        Водки не пей. Утром зайду, чаю сообразим.

ЛИЗА (гладит Есенина по плечу).
        Пирожок съешь, Серёженька. Хоть половинку.
       
     (Устинов берёт жену под локоть, уводит к выходу.
     В дверях на миг оборачивается, понизив голос до шёпота).

УСТИНОВ.
        Постучат — не открывай.
        Спроси сперва, кто.

ЕСЕНИН.
        А если своим ключом откроют?
    
     (Устинов вздрагивает, ничего не отвечает. Вытягивает Лизу в коридор и плотно прикрывает дверь. В тишине раздаётся сухой щелчок сорванного язычка замка).


СЦЕНА ТРЕТЬЯ

        Есенин один. Подходит к столу, разламывает пирожок и бросает обратно. Пробует подпереть дверь стулом — ножка соскальзывает по паркету, стул с треском падает.
       В коридоре — мягкие, шаркающие шаги. Останавливаются у двери. Негромкий, певучий голос сквозь филёнку):

КЛЮЕВ (за дверью).
        Серёжа… Сергей Александрович. Отворяй. Это я. Природный.

ЕСЕНИН (не отходя от окна, с усмешкой).
        Какой ещё природный?

КЛЮЕВ.
        Из-под Вытегры. Олонецкий.
        Пусти, Христа ради.
        На Морской стужа — до костей сечёт, в голенях ломит.

ЕСЕНИН.
        Толкай, Николаша. Замок сорван.

     (Дверь отворяется. Входит Клюев: под распахнутой шубейкой с облупившимся каракулем — старомодная рубаха с пояском, на ногах валенки в галошах.)
     В руках — тощий узелок в клетчатой косынке и бутылка тёмного стекла, обёрнутая газетным листом.

     (Переступив порог, Клюев широко вскидывает щепоть на красный угол — но под высоким потолком с полустёртой лепниной пусто. Рука повисает в воздухе).

КЛЮЕВ (опускает руку, оглядывается).
        Пусто. Ни образа, ни лампадки.

ЕСЕНИН.
        А ты, Коля, на трубу перекрестись.
        Она тут вместо иконы — от пола до потолка.

КЛЮЕВ (брезгливо принюхивается).
        Воняет от твоей трубы. Железом горелым и пылью казённой.
        Кто ж тебе такую конуру высмотрел?

ЕСЕНИН.
        Эрлих. Сказал — других нет.

КЛЮЕВ.
        Удружил Вова.
        Я-то шёл, думал — зажиточный человек, слава на всю Россию, червонцами соришь.
        Самовар на столе, печь изразцовая пышет, герань на окне.

ЕСЕНИН.
        Самовар остыл. Вместо печи — стояк воет.
        А герань, Коля, засохла.
        В Москве. Некому поливать было, пока у Ганнушкина лежал.

     (Клюев подходит к круглому столу, брезгливо отодвигает мизинцем блюдце с бурой марлей и кладёт свой узелок.
     Развязывает: внутри два куска колотого сахара, задубевший бублик и маленькая баночка мёда).

КЛЮЕВ.
        Вот. Сироте казанской гостинец.
        Сахар из «Моссельпрома», казённый, но я не каюсь.
        Бублик у пекарни с утра брал — да на ветру в камень обратился.
        Мёд липовый.
        Пасечник Фрол прислал. Правда, божился, грешник, что нынче пчёл патокой подкармливал…
        Нечестно, говорит, а куда денешься? 

     (Отламывает кусок бублика, макает в банку и с хрустом жуёт).

ЕСЕНИН (смотрит на него с усмешкой).
        Зачем пришёл, Коля?

КЛЮЕВ (прожёвывая).
        Проведать. Чай, не чужие.

ЕСЕНИН.
        В поздний час?
        Ты ж ко мне просто так, без выгоды, порога не переступал.

КЛЮЕВ (обиженно поджимает губы).
        Грех тебе, Серёженька. Я по душевной тяге.

     (Косится на остывший самовар, потом на бутылку в газете).

        Стаканчик-то чистый найдётся у тебя?
        С мороза кровь разогнать.

ЕСЕНИН.
        А что там у тебя в бумажке?

КЛЮЕВ.
        Вино. Кипианское, из Рачи.
        Густое, с хмелем в хвосте.
        Не питейное — для тонуса.

ЕСЕНИН.
        Ишь ты. Раскошелился?

КЛЮЕВ (глаза чуть бегают, поправляет поясок на рубахе, вытирает губы рукавом).
        Откуда у нищего странника такие капиталы?
        Зашёл по старой памяти к мадам на Литейном.
        Помнишь горницу с кисейными занавесками и пианино? Где мы цыган слушали?         
        Она как услыхала, про тебя, аж руками всплеснула: «Неужто Серёженька приехал? Барышни мои от его стихов рыдают!»

ЕСЕНИН (сухо).
        Понятно. На мой счёт, значит, бутылку записал.

КЛЮЕВ (ничуть не смутившись, доедая бублик).
        А хоть бы и на твой!
        Тебе что — жалко для старшего брата?
        Ты в кабаках червонцы горстями швыряешь, половых на чай балуешь!
        Получишь завтра в Госиздате за трёхтомник — зайдём к мадам, рассчитаешься.
        И со скуки к её барышням заглянем потешиться.

ЕСЕНИН.
        Не пойду я никуда, Коля.
        И гулять широко не стану. Журнал открываю. «Поляне».

КЛЮЕВ (рука, тянувшаяся к бутылке, замирает).
        Журнал?..

ЕСЕНИН.
        А что глаза таращишь?
        Свой журнал. И тебя буду печатать, Пильняка позову.
        Пора нам свою линию гнуть, хватит по чужим задворкам кланяться.

КЛЮЕВ (убирает руку от бутылки, вздыхает).
        Не выйдет у тебя журнала, Серёжа.

ЕСЕНИН (осекается).
        Это ещё почему?

КЛЮЕВ.
        Бумаги не дадут. И деньги по твоему договору велено придержать.

ЕСЕНИН (делает шаг к столу).
        Откуда знаешь?
        Я только сегодня днём об этом заикнулся!

КЛЮЕВ (неохотно, подняв глаза в потолок).
        Земля, Сережа, слухом полнится.

ЕСЕНИН.
        Коля, не юродствуй! Кто сказал?!

КЛЮЕВ.
        Вова Эрлих рассказал.
        Вечером у Госиздата нос к носу столкнулись — он оттуда с портфелем своим бежал. На бегу и говорит: «Серёжа опять чудит, частную лавочку затеял, а Ионов сказал — ни гроша ему сверх сметы не выдавать и бумаги не отпускать».

ЕСЕНИН (лицо каменеет).
        Вот как. Успел, значит, Вова.

КЛЮЕВ (вдруг замечает засученный левый рукав Есенина, подаётся вперёд).
        Погоди-ка… А с рукой чего у тебя?

ЕСЕНИН (одёргивает манжет).
        Пустое.
        Чернил казённых не было — пришлось своими писать.

КЛЮЕВ (отшатывается на стуле; вся его степенность сразу слетает).
        Кровью?!
        Да ты в своём уме, Сергей?!
        Ты зачем шутки шутишь?
        К Ганнушкину захотел обратно, на казённые харчи?

ЕСЕНИН.
        Отстань, Коля. Тошно мне.

КЛЮЕВ (тревожно озирается на дверь без задвижки).
        Нет, ты погляди!
        Из больницы сбежал, в Госиздате в немилости, вены себе режет, дверь нараспашку…

ЕСЕНИН (подходит к окну, отгибает край портьеры).
        Николаша, подойди сюда.

КЛЮЕВ (настороженно).
        Чего я там не видал?

ЕСЕНИН.
        Подойди, говорю. Вон туда глянь, под фонарь на Морской.
        Стоит автомобиль?

КЛЮЕВ (вытягивает шею издали, не подходя к свету окна).
        Ну, стоит. Чёрный.

ЕСЕНИН.
        С вечера стоит. Без фар, а мотор работает — дым по снегу тянет.
        Ты ж только что со двора заходил, мимо него шёл.
        Видел кого внутри?

КЛЮЕВ (лицо сразу меняется, руки начинают торопливо собирать со стола сахар и баночку с мёдом обратно в клетчатую косынку).
        Не заглядывал я никуда.
        Темно на улице, вьюжит.
        Мало ли чья машина.

ЕСЕНИН (хватает его за рукав шубейки).
        Ты же мимо шёл, Коля! Видел ведь!

КЛЮЕВ (выдёргивает рукав, голос становится сухим и злым).
        Пусти шубу, мех порвёшь!
        Никого я не видел и знать ничего не знаю!
        Мне, Сергей Александрович, чужие грехи на свой горб взваливать без надобности — у меня своя котомка нелёгкая.
        Пойду я.
        Поздно уже.

ЕСЕНИН (криво усмехается).
        Что, природный — пятки зачесались?
        Когда червонцами мечу — так «брат Серёженька», а как палёным потянуло — так в кусты? С руки ешь, пьёшь, а пять минут посидеть — поджилки трясутся?

КЛЮЕВ (завязывает узелок двойным узлом, не глядя в глаза).
        Ты меня куском не попрекай.
        К тебе сегодня, небось, ни одна собака не пришла.
        Все твои дружки по тёплым углам отсиживаются. 
        А я — человек маленький, крестьянский.
        Мне с властью тягаться нечем.

ЕСЕНИН (отдёргивает штору, глядит в ночь).
        С властью...
  Власть Пушкина подвела к барьеру.
        Лермонтову отлила пулю.
        В России власть поэтов не казнит, Коля.
        Их оформляет.
        А там уж всё сойдётся в аккурат: подпись, число, причина.
        И ко мне не с топором придут.
        С бланком явятся.
        С гербовой печатью.

КЛЮЕВ (косится на дверь).
        Язык бы ты прикусил, Серёжа. Стены тонкие.
        Отдохнуть тебе надо.

ЕСЕНИН (не оборачиваясь).
        От чего отдохнуть, Коля?
        От жизни?

КЛЮЕВ.
        От своих подозрений. Не всякая машина под окном за тобой приехала.

ЕСЕНИН (поворачивается).
        А ты откуда знаешь, за кем она приехала?

КЛЮЕВ (не находит ответа, тянется к бутылке).
        Раз пить не будешь — заберу. Чего добру пропадать.

ЕСЕНИН (тяжело накрывает бутылку ладонью).
        Оставь. На моё имя записал — у меня и стоять будет.

КЛЮЕВ (отдёргивает руку).
        Да подавись ты. Барин рязанский.

     (Идёт к двери, на пороге оборачивается — уже тише, сквозь зубы).

        А ты стол-то к дверям придвинь на ночь.
        Замок у тебя и впрямь вывернут.
        Прощай, Сергей.
        Не по-христиански друга привечаешь.

ЕСЕНИН.
        Иди, Коля. Иди с Богом.

     (Клюев торопливо выскальзывает в коридор. Дверь прикрывается, сорванный язычок замка щёлкает вхолостую._

     (Есенин долго смотрит на бутылку. Сдирает с неё газетный лист, зубами вытаскивает пробку и выплёвывает на пол.
     Идёт в угол к раковине — и, не сделав ни глотка, выливает густое красное вино в слив.
     Отворачивает кран: вода с шумом сливается с вином.
     Есенин возвращается к столу, берёт гранёный графин, выливает старую воду в раковину, подставляет графин под струю из-под крана.
     Наполнив до краёв, несёт обратно и с глухим стуком ставит графин на самый край круглого стола.
     Долго смотрит на своё искажённое отражение в мокром стекле).

ЕСЕНИН (своему отражению, негромко).
        Ну вот. И совсем другое дело.

     (В замке снаружи поворачивается ключ. Дверь отворяется. Входит Назаров со связкой ключей.
     В тишине сухо звякает железо: чирк, дзынь).
 
      
СЦЕНА ЧЕТВЁРТАЯ

НАЗАРОВ (негромко, вкрадчиво).
        Не спите, Сергей Александрович?
     (Есенин не оборачивается сразу. Пальцы сжимают портьеру).

ЕСЕНИН.
        Стучать не учили?
        Перестань железом брякать.
        По мозгам бьёт.

НАЗАРОВ (прячет связку в карман пальто).
        Стучал. Думал, задремали. Время позднее — одиннадцатый час.
     (Делает шаг через порог, дверь за собой не закрывает).
        Непорядок у нас.
        В комендатуре журнал листаю — вашей карточки нет.  Четвёртые сутки гражданин проживает, чемоданы стоят, а отметки милицейской нет.

ЕСЕНИН (поворачивается, морщится).
        Карболкой от тебя несёт. И ещё этот табак казённый. Тебе дать на папиросы?
     (Отходит от окна).
        Эрлих оформлял. Завтра придёт — спроси.
        Иди, Назаров.
        Спать буду.
        Устал.

НАЗАРОВ.
        Эрлих — птица вольная. Написал записочку и ушёл. А спрос с меня. 
        Спуститься вам надо. В канцелярию.
        Завтра воскресенье — канцелярия на замке.
        К вам всего два вопроса: откуда прибыли, с какой целью. Паспорт покажете, анкету заполните.
        Делов-то на пять минут — и спите себе спокойно.

     (В коридоре кто-то тяжело проходит мимо открытой двери. Тень падает на порог и исчезает).

ЕСЕНИН.
        Сюда неси анкету. И чернила попутно неси.

НАЗАРОВ.
        Бланки казённые выносить не положено.
        Строго с этим.
        Люди ждут.
        Товарищи из комендатуры.
        Приехали по вашему вопросу.
        Из Москвы телеграмма была.

ЕСЕНИН.
        Врёшь.

НАЗАРОВ.
        Зачем мне врать-то? Я при исполнениии...

ЕСЕНИН (резко).
        Пошёл вон, братец.
        Время уже позднее.

     (Назаров не двигается с места. Глаза тусклые, неподвижные).

НАЗАРОВ (голос стал глуше, с нотками металла).
        Грубить не надо, гражданин Есенин.
        Вы не в кабаке на Тверской.
        Времена изменились.

ЕСЕНИН (шагает к нему, глаза в глаза).
        Пошёл вон, говорю!

НАЗАРОВ (пятится к выходу).
        Как знаете. Дело хозяйское.
        Только свет бы не тушили.
        Лампочка слабая, а всё веселее.

     (Дверь захлопывается. Снаружи сухо поворачивается ключ).


ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

КАРТИНА ВТОРАЯ: «Гости без стука»
      
        (Ночь на 28 декабря 1925 года. Около двух часов. В номере горит настольная лампа.
        Есенин подходит к двери, тянет ручку на себя — заперто снаружи.
        Шагает к настенному телефону, снимает трубку, бьёт пальцем по рычагу).


ЕСЕНИН (в трубку, сухо).
        Коридорный. Барышня!..
     (Слушает пустоту в трубке, вешает её на место).
        Отключили.

     (Есенин садится за стол.
  Перед ним чистый лист писчей бумаги. Берёт карандаш, быстро выводит первые буквы — грифель с сухим щелчком крошится.
      Со злостью ломает карандаш пополам в пальцах и бросает обломки на бумагу.
      
      За окном на улице вдруг смолкает урчание автомобильного мотора, работавшего с вечера. Хлопает дверца машины внизу. Через полминуты дверь номера отворяется без стука, плавно.
      Входят двое: Палыч в расстёгнутом кожаном пальто и Рубцов в серой солдатской шинели без петлиц.
      Палыч шагает бесшумно.
      Рубцов встаёт у притолоки — его несмазанные казённые сапоги сухо скрипят в тишине).


СЦЕНА ПЯТАЯ

     (Есенин не вздрагивает. Медленно кладёт обломок карандаша на стол).

ЕСЕНИН.
        Быстро ж вы. Только мотор под окном заглушили — и тут как тут.   
     (Поворачивается лицом к ним, усмехается).
        За версту вас слышно по скрипу сапог и запахом мокрой псины от шинели.

ПАЛЫЧ.
        Зачем тянуть, гражданин Есенин?
        Время казённое. Поговорить надо.
     (Подходит к столу, не снимая кожаных перчаток).
        Вы самовольно оставили клинику в Москве.

ЕСЕНИН.
        Я не под судом.

ПАЛЫЧ.
        Пока нет.
        Но за вами тянутся уголовные дела: дебош в поезде, драка, оскорбление должностных лиц.
        Мало?

ЕСЕНИН.
        Дела закрыты.

ПАЛЫЧ.
        У нас ничего не закрывается.
     (Рубцов у дверей переступает с ноги на ногу — сапоги скрежещут).
        Требование простое.
        Сейчас одеваетесь. Вещи в чемодан. Машина уже ждёт
        Утром в шесть сорок — скорый на Москву.
        Поедете с сопровождающим.
        Тихо.

ЕСЕНИН (откидывается на спинку стула).
        Я остаюсь в Ленинграде.

ПАЛЫЧ.
        В Ленинграде вам делать нечего.
        И журнала никакого не будет.
        Товарищ Зиновьев в Смольном уже ничего не решает, а товарищу Троцкому сейчас не до ваших частушек.
        Понятно объясняю?

ЕСЕНИН.
        Журнал выйдет. Не вам решать.

ПАЛЫЧ (чуть склоняет голову набок).
        Это какой же?
        «Поляне»?
        Где вы Клюева с Пильняком привечать собрались и червонцами полновесными сорить, чтоб у Москвы не выпрашивать?
 
     (Есенин замирает. Взгляд его тяжелеет).

ЕСЕНИН.
        Вон оно как…
        Быстро же Вова добежал. Даже портфель не выронил.
       
ПАЛЫЧ (достаёт из планшета чистый лист, кладёт перед Есениным).
        Погуляли, Сергей Александрович, и хватит.
        Напишите сейчас короткое заявление.
        Признаёте нездоровье, просите вернуть под надзор врачей.
        Мы ведь не казнить пришли.
        Мы оформить пришли.
        Тихо. По закону.
        Полечитесь в Москве у Ганнушкина полгодика — тогда и бумагу на трёхтомник найдут, и шалости ваши власть забудет, помилует.

ЕСЕНИН (встаёт, опираясь ладонями о край стола; комкает казённый лист и швыряет в лицо Палычу).
        Оформить?
        Власть простит?
        Да кто вы такие, чтоб меня прощать?
        Свора лакейская!
        Палачи!

ПАЛЫЧ.
        Не ори. Стены тонкие.

ЕСЕНИН.
        Пусть слышат! Весь отель пусть слышит!
        Жора!
        Устинов!

ПАЛЫЧ (коротко кивает Рубцову).
        Уйми его.


СЦЕНА ШЕСТАЯ

     (Рубцов делает резкий выпад вперёд. Есенин хватает со стола толстый графин с водой и с размаху швыряет наотмашь. Графин бьёт Рубцова в плечо и с глухим грохотом о пол разлетается на мелкие куски.
     Рубцов глухо матерится, сбивает Есенина на ковёр прямо в осколки стекла — острая грань распарывает правый рукав сорочки Есенина выше локтя.
     Короткая, страшная возня без криков: хриплое дыхание, пыль и треск сломанной ножки венского стула.

ЕСЕНИН (хрипит под тяжестью Рубцова).
        Пусти, гадина…
   
     (Палыч делает два быстрых шага, достаёт из кармана воронёный револьвер. Не взводя курка, перехватывает его за ствол).

ПАЛЫЧ.
        Уймись.

     (Короткий, глухой удар литой рукоятью в лоб — прямо над переносицей. Сухой стук железа о кость).
     (Есенин мгновенно обмякает. Тело вытягивается на ковре лицом вверх.
     Правая рука с рассечённым в крови рукавом выше локтя, полусогнутая, застывает у груди.
     Мёртвая тишина.
     Слышно только свистящее гудение трубы парового отопления).


СЦЕНА СЕДЬМАЯ

РУБЦОВ (держится за ушибленное плечо, тяжело дышит).
        Палыч… Слышь, Палыч.
 
     (Палыч прячет револьвер в карман. Не торопясь наклоняется, двумя пальцами в перчатке трогает шею Есенина).

РУБЦОВ.
        Живой хоть?

ПАЛЫЧ (выпрямляется).
        Готов. Череп тонкий оказался. Скорлупа яичная.

РУБЦОВ (на лице испуг).
        Ты чего… Это ж Есенин. Нас же под трибунал…

ПАЛЫЧ.
        Заткнись.
        Сам он.
        Понял?
     (Осматривается вокруг.)
        В петлю полез в припадке.
        Весь город знает, что он из лечебницы сбежал.
        Быстро ремень от чемодана срежь.
        Быстрей, быстрей!
        Бечёвку тащи, которой пачки с бумагой перевязаны.

РУБЦОВ (дрожащими руками возится у чемодана).
        Может, врача позвать?

ПАЛЫЧ.
        Жить надоело? Хватай под мышки. К стояку тащи!

     (Они хватают тело, волокут к вертикальной трубе отопления. Сдвигается стол, с грохотом валится круглая тумба, мелкие осколки графина со скрежетом вминаются в доски пола).


КАРТИНА ТРЕТЬЯ: «Великое молчание»

        28 декабря 1925 года.
        Утро. Двенадцатый час.
        Форточка распахнута настежь.
        На полу — опрокинутая тумба, втоптанные в ворс ковра осколки графина. Возле вертикального стояка отопления свисает обрывок срезанного ремня и растрёпанная дранка пеньковой бечёвки.
        Тело Есенина лежит на диване, головой на валике.
        Лицо серое, как лежалый наст. Над переносицей — глубокая тёмная вмятина. Правая рука застыла, согнута в локте, кулак полусжат над грудью.
        За круглым столом сидит участковый надзиратель 2-го отделения милиции Горбов. Парень молодой, одутловатый, шинель нараспашку.
        У изголовья дивана застыла Лиза  Устинова, вцепившись пальцами в шерстяной платок.
        Устинов стоит у изразцовой печи, нервно докуривает «Пушку».
        У окна — художник Сварог. В пальцах кусок угля. Он быстро набрасывает лицо покойника в альбоме; сухое шуршание угля раздаётся в тишине.
        В дверях, подпирая косяк, стоит Назаров.


СЦЕНА ВОСЬМАЯ

ГОРБОВ (не глядя на диван, шмыгает носом, выводит буквы).
        «Гостиница „Интернационал“, номер пятый...»
        Форточку распахнули — сквозняк по ногам тянет, а дух всё равно стоит нехороший.
        Значит, так. Вы, гражданка Устинова, первой подошли?

ЛИЗА (шелестит губами).
        Первой. В половине одиннадцатого. 
        Стучала… Он не отзывался.
        Испугалась, побежала вниз к Василию Михайловичу за ключом.

НАЗАРОВ (от двери).
        Я дубликатом открыл. Дверь на ключ была заперта.

ГОРБОВ (слюнявит грифель химического карандаша).
        «Заперта изнутри».

УСТИНОВ (вынимает папиросу изо рта, хрипло).
        Коля, погоди. Какое «изнутри»?
        Ты скважину осмотри.
        Задвижки нет, собачка сорвана.
        Назаров своим ключом снаружи открывал!

НАЗАРОВ.
        Ошибаетесь, Георгий Феофанович.
        Замок казённый, исправный. Я замки каждое утро перед заселением проверяю. У нас порядок.
        А гражданин покойный сам изнутри заперся, ключ в карман сунул.
        Вы надзирателя не сбивайте, ему рапорт сдавать.

ГОРБОВ (с досадой бросает карандаш на стол, трёт испачканную губу).
        Граждане, хватит зудеть над ухом.
        Без вас тошно.
        Мне в час смену сдавать и по Сенной рапорт писать.
     (Вчитывается в написанное) 
        Кто петлю резал?

УСТИНОВ.
        Я резал.
        Лиза закричала, я прибежал.
        Нож со стола схватил и срезал.

ГОРБОВ.
        Зачем резал-то?
        До прихода милиции запрещено трогать!

УСТИНОВ.
        Да он тёплый ещё казался!
        Думали — спасти успеем!
        На диван перенесли, дыхание делали…

ГОРБОВ (встаёт из-за стола, раздражённо).
        Спасли?
        Вот то-то.
        На диван положили, следы сбили…
     (Делает неловкий шаг назад — под его тяжёлым сапогом с сухим хрустом крошатся осколки толстого гранёного стекла).
        Тьфу ты! Графин разбили, стекло под ногами! 
     (Отворачивается от дивана, стараясь не смотреть на руку Есенина).
        Чья простыня под ним? 

НАЗАРОВ.
        Гостиничная. Из бельевой.

ГОРБОВ.
        Вся в бурых пятнах.
        За порчу казённого белья три рубля платить кто будет?
        Писательский союз ваш?
       
НАЗАРОВ.
        Спишем, Николай. По расходу комендатуры спишем.
        А граждане правильно поступили. По-христиански.
        Не на полу же советскому гражданину лежать.
        Пиши, Коля: «Труп обнаружен висящим, снят гражданами для оказания первой помощи».
        Всё по форме.

СВАРОГ (отрывает уголь от листа, голос звенит).
        Какая форма, надзиратель?!
        Ты подойди к нему!
        На лоб посмотри. Видишь вмятину над переносицей?
        Гарью там и близко не пахнет — это не от трубы!
        И рука правая... в судороге застыла, рукав в крови.
        Ты хоть глаза от рапорта подними — он же отбивался здесь, в номере!

     (За окном гулко звякает трамвай. Горбов смотрит на диван, на застывшую руку покойника. Лицо у надзирателя вытягивается, покрывается испариной).

ГОРБОВ (пятясь к столу, в панике смотрит на труп, вытирая испарину).
        Чего мелешь...  От кого отбивался?
        Мне дежурный ясно сказал: бытовой случай, припадок.
        Из лечебницы сбежал, в горячке повесился.

НАЗАРОВ (тяжело кладёт руку Горбову на плечо).
        Не суетись, Николай. И фантазии не разводи. Твоё дело маленькое — покойника оформить. Грамотно. Как положено.
        Пиши, что велено: «Труп обнаружен висящим, снят гражданами для оказания помощи».   
        Поэта в петле нашли — значит, в петле и оформим.
        Чистенько. Под входящий номер.

     (В дверях появляется Эрлих. Куртка нараспашку, под ней помятый френч. Портфель прижат к животу. Взгляд воспалённый, бегающий).

ЭРЛИХ (шепчет).
        Серёжа…

УСТИНОВ (сквозь зубы).
        Явился, адъютант? К десяти обещал. Любуйся.

ГОРБОВ (сгребает бумаги со стола, прячет химический карандаш).
        Всё.
        Записано: порез на правой руке выше локтя, царапины на левой кисти.
        В Обуховскую больницу везите.
        В анатомический покой, профессору Гиляревскому.
        Пусть вскрывает.
     (Берёт простыню, набрасывает на лицо Есенина).

ЛИЗА (вскрикивает тонко, воет по-бабьи).
        Не закрывай!
        Он дышит ещё!
        Дышит!..
        Жора, скажи ты ему.

УСТИНОВ (хватает жену за плечи, трясёт).
        Молчи, Лиза!
        Молчи, дура!
        Пошли отсюда!
     (Уводит её в коридор. Дверь хлопает).


СЦЕНА ДЕВЯТАЯ

     (В номере остаются Назаров и Эрлих).

НАЗАРОВ (подходит к Эрлиху вплотную).
        Записка где?

ЭРЛИХ (вздрагивает, пятится к косяку).
        Какая записка?

НАЗАРОВ.
        Не валяй дурака, Вова.
        Вчера днём покойный тебе в карман сунул.
        Листок. Кровью писанный.   
        Палыч велел изъять, пока понятые не набежали.
        Мало ли какую крамолу он там нацарапал.

ЭРЛИХ (голос срывается).
        Нету. Потерял я…
        В трамвае вытащили.

НАЗАРОВ (смотрит в упор, берёт Эрлиха за борт кожаной куртки). 
        Выворачивай карманы. Живо.
        Или сейчас в одной связке с ним в Обуховскую поедешь.

     (Эрлих цепенеет. Дрожащими пальцами расстёгивает френч, запускает руку во внутренний карман и достаёт сложенный вчетверо листок. Протягивает Назарову).

НАЗАРОВ (разворачивает листок у светлого проёма окна, шевелит губами, разбирая бурые строки).
          До свиданья, друг мой, до свиданья.
          Милый мой, ты у меня в груди.
          Предназначенное расставанье
          Обещает встречу впереди…
 
     (Назаров смотрит на листок, затем на его губах появляется кривая, спокойная усмешка. Он аккуратно складывает бумагу по старым сгибам и сам засовывает её обратно за борт френча Эрлиха).

ЭРЛИХ (ошеломлённо, шёпотом).
        Василий Михайлович?..

НАЗАРОВ (похлопывает его ладонью по груди, прямо поверх кармана).
        Спрячь. И сбереги пуще глаза.
        Сейчас сюда газетчики из «Красной» с фотографом набегут, дознаватель из угрозыска приедет.
        Тут ты за грудь-то и схватишься. Вспомнил, мол!
        Вчера Серёжа дал, да велел до утра не читать.

ЭРЛИХ (зубы стучат).
        Зачем?..

НАЗАРОВ.
        Затем, что это готовая предсмертная записка.
        «Предназначенное расставанье»...
        Сам расписался, своей кровью.
        Главное, Вова, чтоб ты про неё вовремя вспомнил.
     (Шаг к Эрлиху).
        Большим советским поэтом будешь, Вова. Знаменитым.
     (Глядя в глаза, тихо и раздельно).
        Если память короткая, а язык за зубами.

     (Дверь открывается — в номер возвращается Устинов, за ним протискивается Фотограф с деревянной треногой и магниевой ложкой).


СЦЕНА ДЕСЯТАЯ

НАЗАРОВ (Фотографу, кивая на диван).
        От окна снимай. Без трубы, чтобы не стыдно за поэта было.
        И поживее, сейчас машину из Обуховской подадут.

ФОТОГРАФ (расставляет треногу, накидывает на голову чёрное сукно). 
        Темно в номере. Придётся магнием светить.
        Простыню откиньте, граждане.
 
    (Устинов молча подходит к дивану и отворачивает край казённой простыни с лица Есенина).

ФОТОГРАФ (выглядывая из-под сукна).
        А руку правую не опустите? Застыла колом, будто крестится или отбивается — в газете вопросы будут.

НАЗАРОВ.
        Снимай как есть. Может, и крестился перед смертью.

ФОТОГРАФ (поднимает магниевую ложку).
        Не двигаться.
 
     (Ослепительная белая вспышка. Сухой хлопок. Под потолок тянется едкий сизый дымок. В тишине слышно, как Фотограф задвигает кассету).

ЭРЛИХ (стоит у косяка, вдруг неестественно громко вскрикивает и хватается рукой за борт френча).
        Георгий Феофанович!.. Постойте!

УСТИНОВ (не поворачивая головы от дивана, глухо).
        Чего тебе, адъютант?

ЭРЛИХ (достаёт из внутреннего кармана сложенный вчетверо листок, протягивает дрожащей рукой).
        Вот… Я совсем забыл в суматохе!
        Мне же Серёжа вчера днём сунул.
        Велел до утра не читать!
 
     (Устинов поворачивается, берёт листок, разворачивает у окна. Смотрит на бурые строки).

УСТИНОВ (тихо).
        «Предназначенное расставанье…»
     (Пытливо смотрит на Эрлиха).
        Когда, говоришь, он тебе это дал?

ЭРЛИХ.
        Вчера.
        Как раз перед тем, как вы с Лизой пришли.

УСТИНОВ.
        И ты сутки в кармане носил — не развернул?

ЭРЛИХ (отводит глаза).
        Серёжа не велел…

     (Устинов неподвижно смотрит в лицо Эрлиху. Ничего не говорит.
     Кладёт листок на край стола рядом с осколками графина, вынимает изо рта незажжённую папиросу «Пушка», крошит её в пальцах и молча выходит из номера).



ЭПИЛОГ: «Анатомический покой»
       
        29 декабря 1925 года. Ленинград.
        Обуховская больница. Прозекторская при кафедре судебной медицины.
        Цинковый стол. Под простынёй — вытянутое тело. Профессор Гиляревский у раковины моет руки ледяной водой. На конторке лежит исписанный черновик акта.
        У стены в полумраке стоит Палыч.
        Из латунного крана в раковину мерно и гулко бьют тяжёлые капли воды: кап… кап… кап…


СЦЕНА ОДИННАДЦАТАЯ

ПАЛЫЧ.
        Закончили, профессор?

ГИЛЯРЕВСКИЙ.
        Вскрытие окончено.
        Вода ледяная, пальцы не сгибаются…
        Можете забирать.

ПАЛЫЧ.
        Акт готов?

ГИЛЯРЕВСКИЙ.
        На конторке.

     (Палыч подходит, берёт лист, бегло просматривает).

ПАЛЫЧ (стучит ногтем в кожаной перчатке по строке).
        «Вдавление на лобной кости глубиной два миллиметра».
        Это зачем?

ГИЛЯРЕВСКИЙ (вытирает руки серым вафельным полотенцем).
        Затем, что кость вдавлена.
        Я обязан фиксировать повреждения костной ткани.

ПАЛЫЧ.
        Откуда повреждение?

ГИЛЯРЕВСКИЙ.
        Удар тупым предметом.
        Увесистым.
        С ограниченной контактной поверхностью.

ПАЛЫЧ (кладёт лист обратно).
        Ошибаетесь, профессор.
        Не от удара.
        От трубы парового отопления.

ГИЛЯРЕВСКИЙ.
        Я сорок лет у секционного стола.
        Ожог от перелома надкостницы отличить в состоянии.
        Труба не ломает кость.

ПАЛЫЧ.
        А вы не отличайте.
   
     (В тишине тяжело бьёт капля: кап… кап…)

ГИЛЯРЕВСКИЙ.
        Вы мне угрожаете?

ПАЛЫЧ.
        Профессор, по-хорошему.
        В Москве съезд, шум вокруг смерти поэта никому не нужен.
        Гражданин Есенин покончил с собой в горячке.
        Он ещё с вечера себе руки резал — вы же видели раны.
        А труба была горячая — вот вам и след на лбу.
        Термический контакт при асфиксии.
 
ГИЛЯРЕВСКИЙ.
        На левой кисти — поверхностные царапины кожи, ни один сосуд не задет.
        А глубокий порез выше правого локтя — свежий, от осколка стекла!
        При ожоге обугливается кожа, но не трескается лобная пластина.
        Я под этим подпись не поставлю.

ПАЛЫЧ (голос тихий, сухой).
        Поставите, Александр Григорьевич. Придётся поставить.
        У вас дочь на Васильевском живёт. Шестая линия, дом двадцать.
        Курсистка.
        Двадцать лет всего девочке.
    
     (Гиляревский замирает. Полотенце выпадает из ослабевших пальцев на мокрый край раковины. Он берётся за тугой латунный вентиль крана, пытается повернуть — пальцы соскальзывают).

ГИЛЯРЕВСКИЙ (глухо).
        Кран этот… закрутить надо.
        По мозгам стучит.
     (Складывает в ванночку инструменты).
        При чём здесь дочь?..

ПАЛЫЧ.
        Ни при чём.
        Пока.
        Поэта надо оформить без помарок, профессор. Чтоб ни у Москвы, ни у газетчиков ни единого вопроса не возникло.
        Перепишите страницу. «Вдавленная борозда от длительного соприкосновения с трубой парового отопления».
        И внизу — про асфиксию. 
        Всё.

     (Гиляревский подходит к конторке, макает перо в пустую чернильницу — перо сухо царапает дно).

ГИЛЯРЕВСКИЙ.
        Чернила высохли.

ПАЛЫЧ (вынимает из кармана новенький «Паркер» с золотым пером, кладёт на конторку).
        Пользуйтесь. Партийный подарок.
        Чисто пишет, без помарок.
    
     (Гиляревский дрожащими пальцами берёт ручку.
     Садится за конторку. Начинает перечёркивать строки. Слышен только сухой скрип золотого пера по плотной бумаге).



СЦЕНА ДВЕНАДЦАТАЯ
 
     (Дверь прозекторской со скрипом приотворяется. На пороге — Санитар в грязном клеёнчатом фартуке.
     За его спиной в полумраке коридора — Лиза Устинова с белым узелком в руках).

САНИТАР.
        Александр Григорьевич, гроб привезли. От Союза писателей.
        Грузить пора, на вокзал везти.
        Поезд на Москву через час.
        И вот… гражданка просит.

ЛИЗА (шагнув через порог, тихо, без слёз).
        Я не помешаю. Я только рубаху чистую принесла.
        Поверх положите, грудь прикрыть, чтоб мать рваного да кровавого не видала. И образ вот святого… в изголовье.
        Он просил — под иконами в рубашке чистой…

ПАЛЫЧ (не поворачивая головы, сухо).
        Посторонних убрать. Никаких икон в казённом учреждении.

САНИТАР (сразу меняет тон на грубовато-служебный, теснит Лизу обратно за дверь).
        Сказано вам, гражданка — не положено!
        Освободите помещение, тут медицина, не церковь!
 
      (Тесня Лизу грудью в коридор, Санитар незаметно для Палыча коротким движением забирает у неё из рук белый узелок и прячет под подол своего широкого клеёнчатого фартука. Дверь захлопывается).

ПАЛЫЧ.
        Грузите. Закрывайте наглухо.

САНИТАР.
        Крышку заколачивать? Родные просили не закрывать…

ПАЛЫЧ.
        На шесть гвоздей.

     (Палыч забирает со стола переписанный лист, дует на свежие чернила, аккуратно складывает вдвое и прячет во внутренний карман кожаного реглана).

ПАЛЫЧ.
        Спасибо, гражданин профессор.

     (Палыч поворачивается на каблуках и выходит. В прозекторской остаются Гиляревский и Санитар.
     Санитар молча подходит к цинковому столу, достаёт из-под клеёнчатого фартука белую крестьянскую рубаху и икону.
     Откидывает простыню, бережно расправляет чистую рубаху поверх изорванной сорочки Есенина, икону укладывает плашмя у самого изголовья. Перекрестил).

САНИТАР (ворчливо, не глядя на профессора).
        В ящике темно. Начальству не видать, а с Сергием Радонежским — в самый раз в рай.
     (Выходит в коридор звать грузчиков).

     (Гиляревский остаётся один. Подходит к цинковому столу, смотрит на тёмную рану над переносицей и белую рубаху на груди покойника).
 
ГИЛЯРЕВСКИЙ (тихо, в пустоту зала).
  Прости, Серёжа.

     (Опускает простыню.
  Со двора доносится первый глухой, гулкий удар молотка по шляпке гвоздя):
  ТУК. ТУК. ТУК.
    ТУК. ТУК. ТУК.

(Свет над столом медленно гаснет).


ЗАНАВЕС.