Нитки или опять про Собачий поселок

Памяти Андрюхи Шадаева моего помощника и местного жителя..

Как-то ближе к обеду я не торопясь шел в свой старый дом на Собачьем поселке, я был совершенно расслаблен и лениво думал, чем же мне заняться. Можно порисовать, тем более масляные краски уже выдавлены из свинцовых тюбиков на палитру и испускают особый аромат, который я очень любил. Я вчера уже начал ими пользоваться, но мне быстро это наскучило, и я ушел домой. Если рисование не пойдет, можно заняться мотоциклом или машиной, они давно просят ремонта, а я никак не соберусь это сделать.
Во всяком случае дело всегда найдется. Вот с такими мыслями я двигался вразвалку по улице Батурина, миновав массивные трубы, проходящие над дорогой от находящейся справа котельной, я стал спускаться к оврагу.
Уже подходя к дому я заметил маленькую щуплую фигурку моего помощника Андрюхи Шадаева по прозвищу Торчок, он сидел на старой деревянной скамеечке у соседнего дома Семушиных и что-то увлеченно вытягивал изо рта. Он тянул двумя руками и смотрел сосредоточенно перед собой, совершенно не обращая на меня никакого внимания. На его смуглом лице читалась тревога, испуг и невероятное напряжение. Я удивленно подошел к нему и, не понимая, что он делает, спросил:
— Чего ты тянешь-то? Здорово!
Он вздрогнул и, кажется, только сейчас заметил меня.
— Нитки, — сказал он кратко, совсем, видимо, не расположенный к разговору.
— Какие еще нитки? — непонимающе переспросил я его. Он посмотрел удивленно на меня каким-то просветленным взглядом, как смотрят только люди, познавшие какую-то важную и нужную им истину, невидимую для окружающих, и продолжал напряженно вытягивать невидимые для меня нитки. Тут я уже немного вспылил.
— Андрюх, ты слышишь меня? Какие еще нитки, нет у тебя никаких ниток, чего ты тянешь-то? Тут уже рассердился Шадаев.
— На, смотри, — и он открыл широко рот, — не видишь, что ли, клубок растет во рту, я уж целый час вытягиваю, а клубок все больше и больше. Вон уж сколько вытянул, и он показал на старую, потрескавшуюся от времени скамейку, на которой ничего не было.Губу порезал об них, если хочешь, бери, дай только на чекушку, я сейчас к Мишке сбегаю. Я внимательно посмотрел на скамейку, на которой лежали воображаемые нитки, на его нижнюю оттопыренную губу, на которой действительно была посередине какая-то небольшая кровоточащая ранка. И тут меня осенило, так у него поехала крыша с перепоя, белочка, видимо, началась.
Да нет у тебя никаких ниток, засмеялся я.
Хватит тянуть, нет у тебя ничего. Хорош дуру гнать, пошли работать. Но Шадаев посмотрел на меня с какой-то ненавистью и недоверием, как будто я пытаюсь обмануть его в чем-то очень важном для него.
Да потом отработаю, если я вытягивать не буду, клубок вырастет, и я задохнусь, и в его взгляде недовольство сменилось неподдельным испугом.
Дай на чекушку лучше, а всё, что вытянул, забирай, и он опять кивнул туда, где ничего не было.
Поехали на Содышку, там тебе помогут, заботливо предложил я ему. В поселке Содышка сразу за объездной дорогой, кстати, располагалось большое учреждение для лечения алкоголиков, и я думал, что там ему должны точно помочь. Но он ни в какую не соглашался.
Я чего, больной, что ли? Я упрашивал его с полчаса, но он согласился только когда я ему обещал дать на чекушку самогона с улицы Ватутинских бутлегеров.
Я вспомнил, что было неделей ранее, мы хорошо поработали, отделывая лаком шкатулки, я съездил в Москву на вернисаж, неплохо отторговался и выдал Шадаеву зарплату, его не было пару дней, а потом он появился совершенно пьяный, нес несусветную чушь, что он убийца и убивает русских с старшими братьями, а он самый младший. Я уже тогда заподозрил, что ватутинская самогонка очень плохо влияет на его мировосприятие, я-то знал, что у него нет никаких братьев, только дядька его Колька — хронический алкаш и веселая старая бабушка. Работать он не мог, а слушать его бредни я был совершенно не расположен, рисуя свои пейзажики на лаковых коробочках. Но он, выйдя за ворота, сел на корточки и заснул у старого палисадника, привалившись к нему, а мне надо было уходить, и, заботясь о нем, я перетащил его в колесо от «Камаза», невесть откуда-то взявшееся у моего дома под старой липой. Андрюха свернулся там клубком, ввиду его маленького роста и скромной худощавой комплекции места ему там вполне хватило, да я еще вынес из дома старую поношенную дубленку и накрыл его ей и с чувством выполненного долга ретировался, чтобы на следующий день вернуться и продолжить свою работу на ниве пейзажного искусства на моих миниатюрах.Шадаева не было, он появился после обеда, еле стоящий на ногах, и сразу лег в колесо и, завернувшись в дубленку, заснул. Так он прожил неделю, куда-то уходил, потом приходил, спал и опять уходил. На что он покупал самогон и чем закусывал, я не ведал, я с ним не общался, увлеченный своим рисованием, да и желание слушать его у меня не было никакого, все равно умного я от него не услышал бы, а его бредовые сказки мне были неинтересны, главное, чтобы не воровал у меня ничего, но вроде все было на месте.
И вот сегодняшняя встреча после недельного запоя. Да, его надо вести лечиться, с этими нитками, растущими во рту, я сталкиваюсь первый раз, поэтому я встревожен и обеспокоен его здоровьем.
Я завел свою верную «Яву», посадил назад Шадаева с уже купленной у дяди Миши чекушкой, и мы понеслись, обдуваемые легким осенним ветерком, в сторону лечебного учреждения.
— Ну чего, лезут? — оборачиваясь на перекрестке, спрашивал я его.
— Лезут, — отхлебывая вонючее пойло из горлышка, отвечал он.
— Но поменьше стали, самогонка, видимо, растворяет.
— Потерпи, сейчас приедем, успокаивал я его. А когда приехали в больницу, он в дороге осушил всю чекушку и вдруг заартачился, пьяно блестя своими темными глазами.
— Не пойду, у меня весь клубок растворился, и он открыл рот, показывая, что, кроме языка и зубов, у него там нет никаких ниток.
— А если опять расти начнут? — напугал я его.
— Пойдем, если уж приехали, проконсультируемся хотя бы, если уж тут, может, тебе лекарство какое пропишут, чтобы нитки больше не росли. И, схватив его упирающегося, силой потащил в приемный покой. Посидев немного и подождав, к нам вышел усталый врач в белом халате.
— Что у вас? С чем пожаловали? — и он равнодушно окинул нас близоруким взглядом из-под оправы модных очков. Я вкратце объяснил ему про Шадаева и про нитки, он заулыбался и подвел меня к двери в коридор, где располагались палаты. Распахнув ее, он грустно показал на коридор, где стояли кровати с лежащими на них больными, некоторые мужчины были привязаны, другие что-то кричали, а кто-то тянул изо рта что-то, видимо, тоже нитки, как недавно мой помощник.
— Мест у нас нет, в коридоре ставим кровати, тут половина точно с нитками, и он посмотрел на присмиревшего Шадаева.
— Увози его назад, он вроде в памяти, все соображает, снотворного ему, пусть отоспится, и все рассосется само у него, или положить его и к кровати привязать, обратился он уже к моему испуганному товарищу. Торчок нервно вскочил.
— Нет, доктор, спасибо, мы лучше поедем, да и прошло у меня все, нет больше никаких ниток, и он открыл рот, обдав нас вонючим ватутинским перегаром.
— Нет у меня никакого клубка во рту, сами видите, и, схватив за рукав, потащил меня к выходу.Я отвез его домой, дал еще на чекушку и взял честное слово, что он не обманет и придет работать ко мне, только отлежится и отоспится. И он на самом деле не обманул, пришел, как и договаривались, через день и сразу приступил к покрытию лаком нарисованных мной работ. Я лишь спросил, всё ли у него нормально, он кивнул и молча продолжал делать свое дело. Нитки у него больше не росли, но он был молчалив и задумчив.
Ну ладно, подумал я, лишь бы сделал всё, а то накопилось уже много нарисованных шкатулок. А ближе к вечеру вдруг заявился еще один помощник, друг и напарник Шадаева Серега Сварин. Одно время они даже жили в шадаевской двухкомнатной квартире, но потом Андрюха завязал с алкоголем и ушел к жене, а друга оставил там пожить, чтобы присматривал за квартирой. Он и присматривал, чуть не спалив ее. В подпитии он любил курить лежа на матрасе на полу, на котором хозяин позволил ему ночевать. Так и в этот раз он заснул с сигаретой, матрас начал тлеть вокруг мирно сопевшего Сварина, заполняя удушливым вонючим дымом всю квартиру. Серега ничего этого не чувствовал, видя своим затуманенным самогоном сознанием радужные сны с яркими и насыщенными сюжетами. Самое удивительное, что матрас тлел вокруг спящего, совершенно не затрагивая его, проще сказать, даже огонь не брал Сварина. Но соседи, учуяв запах дыма из неблагополучной квартиры, вызвали пожарных. Те приехали, понюхали, никто не открывает, они и высадили дверь и обнаружили мирно спавшего в наполненной вонючим дымом комнате на тлеющем матрасе незадачливого квартиранта. Надавав ему подзатрещин и тумаков, они выкинули матрас в окно, а недовольного Сварина выгнали на улицу. После этого случая между друзьями произошел конфликт, они поругались, и Сварину пришлось возвращаться жить домой к матери, где ему тоже были не особо рады, отгородив ему маленькую фанерную клетушку в половину небольшой комнаты. Я отчасти был и рад этому, потому что когда они были спаяны тесной дружбой, то пили и воровали в два раза больше. Они украли у меня из дома весь цветной металл, алюминиевые тазики и сковородки, даже маленькую скульптуру бронзового Пушкина унесли. Я их, конечно, бил и воспитывал за это нещадно, но всё было бесполезно.
— Отработаем, отработаем, — лишь обещали они и продолжали воровать и у меня, и у других хозяев на поселке, таща всё в пункты приема цветмета. Только появившись, Серега Сварин сразу приступил к делу, он плачущим голосом, пытаясь меня разжалобить, стал просить на чекушку.
— Ну дай, отец родной, помираю, трясусь весь, дай! Отработаю ведь. Сейчас оклемаюсь и всё сделаю. Трезвый Шадаев молча смотрел на полупьяного просителя, не скрывая ненависти и презрения. Он без слов старательно делал свое дело и не вмешивался в наш диалог. И я, видя его усердие, похвалил его и привел в пример страждущему самогона Сварину.
- Смотри, Андрюха молодец какой, еще недавно нитки таскал изо рта, в запое был, в баллоне неделю жил, в наркологию его возил, а сейчас смотри, как помогает Сварин посмотрел на него равнодушными мутными глазами, как на пустое место, и опять начал жалобным голосом канючить. А Андрюха меж тем подошел к нам и забирал с комода еще не готовые крышки с нарисованными сюжетами, чтобы отнести их к сушилке и там начать покрывать лаком. Я опять похвалил его.
- Смотри, балбес, как человек работает. Но осекся на половине фразы, потому что Шадаев как подкошенный упал на грязный пол моей художественной мастерской, ударившись сильно головой, и зашелся в судороге, брызгая пеной изо рта и жутко скрипя зубами. Это был приступ алкогольной эпилепсии, я быстро повернул его на бок, чтобы он не поперхнулся, и всунул в рот ему деревянную ложку, чтобы не прикусил себе язык. Его корежило где-то с минуту, потом он стал вздрагивать реже и успокоился. Полежав так несколько минут, он открыл ничего не понимающие глаза и попытался подняться, я помог и усадил его на диван рядом со Свариным, который замолк и смотрел с интересом на своего бледного и несчастного друга.
- Перехвалил, блин, подумал я.
- Андрюха, ну как ты? Как себя чувствуешь? Что болит? Он ничего не отвечал, лишь безумно смотрел по сторонам и, вздрагивая ежесекундно, что-то мычал.
- Сейчас отойдет, произнес Сварин, жалостливо смотря на своего друга мутными глазами.
-Ну дай на пузырь, его похмелить надо, видишь, падает уже.
Я отдал им купюру и наказал Сварину отвести друга домой и побыть с ним, и совершенно раздосадованный выставил своих помощников за дверь.- Вот тебе и нитки.
- Перехвалил, крутилось в голове, теперь самому всё делать, устало и недовольно подумал я.